Ведро погружалось в тёмные воды ледяной Невы. Анна, наклонившись над прорубью, подняла его из реки, наполненное до краёв. Руки дрожали: от холода ли, от усталости ли? Трудно сказать. Она поставила ведро на небольшие саночки, где уже стояло одно, такое же полное. Каждый поход за водой был похож на маленький изнурительный подвиг.

Её старшая подруга Дашина уже впряглась в лямки своих санок, где стояли ещё два ведра холодной воды.

– В очереди за хлебом говорили, – сказала Анна, выпрямляясь и потирая поясницу, – что вчера на Литейном дворника насмерть забили. Так у него с собой двадцать семь хлебных карточек было. Представляешь?

Дашина молча кивнула, глядя куда-то вдаль, на замёрзший простор реки. Потом вздохнула, и её дыхание повисло в воздухе густым облаком.

– Дворник первым мёртвых находит. Вот и бегает по карманам, пока не увидел никто. Теперь и по его карманам пробежались. Время такое…

Анна подула на покрасневшие пальцы, сложив ладоши лодочкой, чтобы поймать побольше тепла. Потом она надела на плечи грубые верёвочные лямки, наклонилась, упёрлась ногой в снег и с тяжелым выдохом двинулась с места, таща за собой санки. Полозья жалобно скрипели, пока шаг за шагом, вслед за Дашиной, она везла свой ценный груз по мрачным улицам Ленинграда.

– Мне б так часто мыться, как бегемоту вашему! – донёсся сбоку хрипловатый, но добрый голос. Это кричал один из солдат, молодой Петька Рыков. Анна даже не обернулась, только криво улыбнулась. Если бы он знал, сколько сил стоит каждое это «умывание» Красавицы, вряд ли бы позавидовал.

Из-за стенки мешков с песком, которая окружала зенитное орудие на берегу канала, показалась тут же физиономия и наводчика Петьки, и его товарища зенитчика Миши. Оба весело улыбались, а круглолицый Рыков, с румяным от мороза лицом, глядя на Анну весь словно сиял радостью.

– Анка! – крикнул он так, будто не видел её сто лет. – Может, и мне спинку потрёшь, а? А то вши заели пуще фрица!

Его долговязый напарник Мишка усмехнулся. Анна остановилась, чтобы перевести дух. Потирая уставшую поясницу, она задрала подбородок и, ничуть не смутившись предложением Петьки, ответила:

– Рыков, ты хоть один «Юнкерс» сбей! – парировала она. – Тогда и поговорим!

Брошенный вызов только сильнее раззадорил Петьку.

– Да вот же, собью! И не один! Гляди в небо после обеда! Считай, сколько попадает!

– Только если от ужаса, увидев твои рукавицы! – фыркнула Анна, кивая на его руки.

А руки у Петьки были облачены в нечто поистине впечатляющее – огромные, пушистые рукавицы, связанные из толстой красной шерсти с узором из зелёных ромбиков. Они были так велики, что больше походили на медвежьи лапы.

– Ты на мамины рукавицы не кати! – Петька притворно оскорбился, но тут же вновь расплылся в весёлой улыбке.

Анна повернулась к Дашиной и покачала головой, хотя в голосе ее было гораздо больше тепла, чем негодования:

– Всю школу только и делал, что болтал. И ухлёстывал за мной, кавалер…

Дашина усмехнулась в ответ и тут же крикнула Петьке:

– Рыков! Ты ж нам лампочку обещал! Забыл небось?

Петька Рыков почесал в затылке, бросив неловкий взгляд на Дашину.

– Эх, ёк-макарёк… А ведь и вправду обещал. – Он посмотрел на сослуживца. – Так, Мишка, прикрой меня тут! Я к связистам метнусь, выпросить попробую. Даст бог, не откажут.

Мишка непонимающе развел руками:

– На кой чёрт в зоосаде лампочка? Он же закрыт, никто не ходит. Энергию тратить… Не говоря уж о том, что там одни звери. Тут на людей ничего не хватает, а они…

Мишка махнул рукой на Анну и Дашину. Петька посмотрел на него так, словно тот сказал что-то несусветно глупое.

– Ты хоть раз в зоосаде был?

– У меня аллергия на животных, – буркнул Мишка, пряча нос в воротник шинели.

– Значит, не был! – заключил Петька. – А там ведь… эх!

Он помолчал, пытаясь подобрать слова, да только не подбирались они. Как тут объяснить Мишке, в чём суть? Петька вспомнил вдруг своё детство, которое теперь казалось невероятно далёким, как планета в другой галактике. Как мама водила его в зоосад, и как тепло там было и весело, и мама ещё была, и жизнь вообще была другая… И всё это вместе он вдруг почувствовал, но не был Петька Рыков большим поэтом, чтобы одним словом выразить столько чувств одновременно.

– Так вот подумай, Мишка, – просто сказал Петька, глядя прямо на товарища, – на кого придут дети смотреть после войны, если мы зоосаду лампочкой не поможем? Всё должно остаться, как было. Всё. И бегемоты, и обезьянки, и мороженое в киоске у входа. Понимаешь?

Не дожидаясь ответа, он ловко выпрыгнул из-за мешков, ещё раз махнул своими огромными красными рукавицами Анне и Дашиной и побежал к бараку связистов, огибая сугробы.

* * *

Светлов, закупорив понадёжнее свой тулуп сторожа, направлялся к длинному деревянному зданию, похожему на сарай. На его темных, обветренных досках висела табличка: «КРАСАВИЦА». Светлов остановился перед дверью. Почему-то он машинально снял ушанку, провёл ладонью по своим взъерошенным волосам, попытался их пригладить, как будто прихорашиваясь перед встречей с «Красавицей». Потом он смахнул снег с плеч, взялся за холодную железную ручку и толкнул тяжёлую скрипучую дверь.

Он оказался в пустом вольере. Главным источником жизни в этом просторном тёмном помещении была печка, стоявшая у стены. Это была неказистая, самодельная «буржуйка», из толстого, покрытого ржавчиной железа. Ещё один комарик холодного Ленинграда, чей носик уходил в отверстие в стене. От печки исходило сухое тепло, которое тут же вступало в борьбу с сырым холодом сарая. Убаюкивающе потрескивали поленья. Светлов присел на несколько сваленных мешков рядом с печкой. Он снял тулуп, отложил в сторону винтовку и откинулся спиной на одну из стен сарая. Сверху на печи стояли в ряд три железных ведра с водой. Рядом, на табуретке, лежала стопка нарубленных полешек – запас на ближайшее время. Каждое полено здесь было на вес золота, и его берегли не только для людей, но и для животных.

«Эх, Красавицу, видать, увели…» – подумал про себя Светлов. В этот самый момент стена, на которую он опёрся спиной, медленно двинулась вверх, вырастая и вырастая в размерах, пока не стала возвышаться, словно гора, над старшиной, который от испуга отскочил в угол и свалился на пол. Перед его глазами во всей своей красе стоял бегемот, чью спину Светлов и перепутал со стеной.

Это было создание невероятной силы и невозмутимого, прекрасного вида. Красавица встала во весь рост. Её кожа отливала на слабом свету розовым и синим, и напоминала недвижимую гранитную скалу. Бегемот подвигал огромными челюстями, словно жуя что-то, и затем, видимо, осознав, что есть нечего, заинтересованно поднял голову на Светлова. Умные глаза, похожие на блестящие бусины, смотрели на Кольку с любопытством, абсолютно без страха.

Напуганный Светлов в ужасе закричал:

– Фу, не подходи! Фу, сказал!

Ему ответил низкий, грудной, женский голос, исходящий, казалось, от самого бегемота.

– Ты ещё кто такой?

Светлов резко дернул головой, огляделся по сторонам. В углу, за стогом сена? Нет, никого.

– Кто здесь? Выходи!

Голос прозвучал снова, теперь уже с явным раздражением:

– Ты с кем разговариваешь?..

– Хватит дурку валять! – хрипло крикнул матрос куда-то в дальний угол сарая. – Выходи давай! Я тебе, шутнице, покажу, как над порядочными людьми издеваться!

– Накатил уже с утра или просто ненормальный? – послышался ворчливый голос, и на этот раз Светлов уже не сомневался: слова шли прямо из этой огромной пасти.

Старшина почувствовал, как холодный пот выступил у него по спине. Контузия? Голодание? Неужели всё-таки врач и комендант были правы, и у него с головой не всё в порядке? Матрос сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. Он помотал головой, будто желая стрясти наваждение, но бегемот продолжал говорить, лениво растягивая слова:

– Ходят тут, ходят, сумасшедшие всякие… Мешают…

«Лошади не говорят, коровы не говорят, и уж тем более не говорят бегемоты! – спорил внутри себя Светлов – Это невозможно. Невозможно!»

– Сама ты сумасшедшая! – завопил он, отскакивая назад и натыкаясь на мешок опилок – А ну-ка, быстро тварь эту уводите! Кто бы тут ни был!

Бегемот Красавица… Нет, должно быть, показалось… Не может быть, чтобы животное так недовольно щурилось на Светлова, как будто понимая, что он говорит! Она коротко фыркнула, и голос вновь заговорил:

– Это я-то тварь?.. – в голосе послышалась отчётливая нотка угрозы. – Я ведь могу и ближе подойти, чтоб ты лучше посмотрел.

И Красавица двинулась на Светлова. Разум старшины на мгновение отключился, уступив место инстинкту. Он схватил первое, что попалось под руку, – пустое ведро, стоявшее у кормушки, и изо всех сил швырнул его в приближающуюся тушу. Ведро со звоном стукнулось о её крепкую, как броня, шкуру и отскочило, покатившись по опилкам, ожидаемо не нанеся никакого вреда.

– Пошла отсюда! Вон пошла! – кричал он, схватив теперь длинную деревянную швабру и размахивая ею перед собой, как копьем. Бегемотиха остановилась. В её взгляде читалось уже не просто легкое недовольство, а настоящее, неподдельное возмущение.

– Ты что же творишь, морда свинячья? – прогремел голос. – Это мой дом! Ты в нём гость незваный! Это ты пошел прочь!

– Молчи, животина! – крикнул Светлов. – Ты же не умеешь… ты не должна… так не бывает!

Но «животина» уже сделала последний решительный шаг, и Светлов отпрянул к самой двери, отбросив швабру.

– Тебе уж точно я ничего не должна! – рявкнула Красавица. – Пошёл вон из моего дома!

Светлов, не помня себя, выскочил из барака и захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось как бешеное.

– Ядрёна вошь… – пробормотал он.

Именно в этот момент к бегемотнику, держась за руки, подошли Зойка и Вадим.

– Тут живёт Красавица, – с гордостью объяснял Вадим. – Она очень добрая, только на вид, конечно, суровая…

Они увидели Светлова, который, снова услышав за спиной возмущения бегемота, отскочил от двери и убежал прочь.

Зойка и Вадим с удивлением смотрели вслед взъерошенному старшине.

– А это мой дядя Коля… – тихо сказала Зойка, как бы извиняясь. – Он контуженный!

Зоя пожала плечами, а затем оба они с Вадимом осторожно заглянули в бегемотник, приоткрыв дверь. Красавица, уже вернувшаяся на насиженное место, снова погружалась в сон. Казалось, она не представляла никакой угрозы: вымотанное недоеданием животное просто лежало у стены, греясь от тепла печки.

В это время усталые Анна и Дашина, наконец, довезли свои тяжеленные санки с водой до зоосада. Они шли вдоль забора ко входу. Дашина остановилась, опёршись руками на колени и тяжело дыша.

– Подожди секундочку, Анют… не могу…

Анна, сама едва стоящая на ногах, с тревогой смотрела на подругу.

– Тётя Дуня, может, будем меньше воды таскать? Расходовать экономнее… – предложила она робко.

Дашина выпрямилась. В её голосе слышалось недовольство, в первую очередь, собой и своей слабостью:

– Анечка, нам не меньше надо, а наоборот больше. Красавице надо гораздо больше… Она ж без воды пропадёт…

Через силу работницы зоосада снова взялись за лямки и потащили санки в первую же широкую брешь в заборе, проделанную осколком снаряда. Войдя на территорию, Анна первой заметила странную фигуру неподалёку: это их новоиспеченный начальник охраны Светлов, который стоял на коленях, окунув голову прямиком в глубокий снежный сугроб. Анна усмехнулась от этого зрелища.

– Смотрите, тётя Дуня, – прокомментировала она, – командир-то наш уже под страуса косит.

Дашина, вытирая пот со лба, взглянула на Светлова и покачала головой.

– Аня, страусы так не делают, это заблуждение. Что с ним, как думаешь?

Женщины подошли ближе. Светлов все также сидел на корточках, теперь уже вынув голову из сугроба. Уставившись на снег, он бормотал себе под нос:

– Быть такого не может… не может… Галлюцинации… Видения… Невозможно…

– Товарищ командир, что-то случилось? – осторожно спросила Анна.

Светлов вздрогнул и посмотрел на Анну, абсолютно не замечая, что после сугроба на его голове была самая настоящая шапка из слежавшегося снега.

– С чего вы взяли? – отрезал он, стараясь придать лицу и голосу начальственную суровость.

– У вас такой вид… как будто вы здесь немецкую речь услышали.

– Показалось… – буркнул Светлов, сбивая снег с головы и ушей.

– Вам или мне? – не унималась Анна, в её голосе звенела добрая ирония.

Светлов посмотрел на неё, на Дашину, на полные вёдра. Война, холод, голод, вода в ведрах – всё было реально. А вот говорящий бегемот… самое ужасное, что он был как будто даже ещё реальнее.

– Нам обоим… – неловко ответил Светлов.

Повисла пауза. И в эту тишину, словно клыки хищника в плоть жертвы, впился тонкий, зловещий, нарастающий свист. Свист, который каждый в этом городе уже научился узнавать мгновенно: свист падающей бомбы.

– Ложись! – заорал Светлов и сам инстинктивно прыгнул на снег, закрывая голову руками.

Но Анна и Дашина не были солдатами. У них были другие инстинкты. Бросив санки, они метнулись в разные стороны: Анна – к зданию склада, Дашина – к длинному бегемотнику. Рядом, за забором зоосада, земля содрогнулась от глухого, страшного удара. «Бух!» – и столб земли взметнулся в небо. Светлов поднял голову и увидел лишь мелькнувшую в дверном проеме бегеметоника спину Дашиной.

– Я кому сказал?! – закричал он, вскакивая. – Это приказ! Ложись!

Но дверь в бегемотник уже захлопнулась. Где-то близко, на набережной, захлопали, отзываясь на налёт, зенитные орудия. Ещё один жуткий, скулящий вой послышался справа, нарастая с каждой секундой, становясь оглушительным. Это летела следующая бомба. Ближе. Ещё ближе. Светлов, не раздумывая больше ни секунды, рванул с места. Он бежал не от бомбы. Он бежал к бегемотнику, к этой странной, упрямой женщине и к её немой – или не очень? – подопечной. Он мчал со всей силы и, наконец, ворвался в длинный вольер вслед за Дашиной.

Стены содрогались от близких разрывов. Воздух гудел, и сквозь этот гул пробивался низкий, жалобный стон, похожий на плач. Это стонала бегемотиха. В тусклом свете, падающем сквозь окна вольера, Светлов увидел, как Красавица дрожала на разостланном стареньком одеяле. На её громадном, боку лежала Дашина, обнимая животное и поглаживая его по огромной спине. Евдокия, глядя на бегемота, пела, и для нее вокруг сейчас словно не существовало ничего больше, кроме этого создания и этой песни:

В углу, прижавшись друг к другу, сидели Зойка и Вадим. Их глаза, широко раскрытые от страха, блестели в полумраке.

– Уходим отсюда! Живо! – рявкнул Светлов, срываясь с места. Он схватил детей за руки, подняв их на ноги.

Дашина даже не обратила на него никакого внимания. Она только прижалась щекой к шкуре Красавицы, продолжая петь с невероятной нежностью:

– Уходим! – повторил Светлов.

– Не могу! – ответила Дашина. – Она бомбёжек очень боится, а песни её успокаивают… Всё будет хорошо, милая. Сейчас чёрные птицы улетят.

Красавица действительно тряслась от страха всем своим огромным телом. Он тихо, смущенно обратилась к Светлову:

– Уходи, солдат…

Светлов, понимая бессмысленность дальнейших препирательств, решил спасать детей. Вместе с ними он выбежал из барака.

– Ненормальные! – крикнул он, сам не понимая, к кому обращается.

От каждого близкого разрыва земля вздрагивала, и по всему зоосаду в ответ поднимался леденящий душу хор. Тоненько и жалобно кричала обезьянка. В своём полуразрушенном вольере метались олени, били копытами о замёрзшую землю. Из медвежатника доносился громкий низкий рёв, а от тигра – озлобленное рычание. Казалось, вся природа стонет от боли и страха.

– В подвал! Быстро! – орал Светлов, буквально таща за собой Зойку и Вадима, проваливающихся в сугробы.

И вдруг его как подкосило. Он вскрикнул и рухнул на колени, а потом и навзничь в снег. Дети в ужасе остановились. Светлов схватился руками за голову. Перед его глазами, будто сквозь разбитое стекло, проплывали обрывки кошмара: ослепительные вспышки, бегущие в дыму фигуры, чьи-то крики. Всё смешалось – прошлое и настоящее, война там и война здесь. Вой вокруг нарастал, сливаясь с гулом в его собственной голове. Пальцы впились в виски. Он увидел, как Вадим потащил Зою в сторону убежища, и как она пыталась вырваться из его рук… или это всё ему только показалось? Светлов попытался подняться, но бессильно рухнул на землю. А вой с неба все приближался, сливаясь с бешеным стуком сердца солдата, пока, наконец, не настиг его.