Гауптман Юхан Кюнстлер, командир танковой роты, на своём длинностволом модернизированном Т-4 въехал на верхушку небольшого холма, откинул люк командирской башенки и высунулся по пояс, вращая туловищем, шеей и головой с приставленным к голове биноклем. Рота двигалась внизу, чуть в отдалении, по просёлочной дороге, вероятно, вытоптанной скотом в те счастливые мирные времена, когда здесь обитали тысячи красных и чёрно-белых коров, вооружённых только короткими полукруглыми рогами. Последние два года пыльником передвигались войска, сначала отступающие, потом наступающие, потом опять отступающие и наступающие, но другие, со своими обозами, грузовиками и лязгающими танками. Рота шла колонной: впереди мотоцикл отделения боевого обеспечения, за ним три лёгких Т-2 группы управления, далее два взвода средних Т-4, в каждом взводе по три танка, хотя положено по четыре.

Третьего взвода уже давно не существовало. Не было и второго Т-4, помимо командирского, в группе управления. Лёгких Т-2 положено было пять, а осталось три. За танками катились обозные грузовики, три из шести, положенных по штату. Замыкало колонну ремонтное отделение из одного легкового автомобиля и одного тягача, вместо штатных двух. Роту недавно пополняли и техникой, и людьми. Но в недавних боях она снова понесла потери. А кто не понёс? Когда-то давным-давно, год или полтора назад, у гауптмана в группе управления был свой легковой автомобиль. На марше он передвигался не в танке, а в автомобиле. Но машину сожгли при авианалёте, а больше командир роты и не хотел никакого автомобиля, всё же танк с усиленной бронёй надёжнее и безопаснее. Юхан Кюнстлер был храбрым и разумным боевым командиром. Легковой автомобиль для командира роты он считал глупостью и пижонством. Как и раздутые тылы танковой роты. Из ста сорока четырёх штатных единиц пятьдесят пять приходились на вспомогательный персонал. Юхан считал, что это лишнее. Он бы оставил только ремонтное отделение, а всех прочих тыловиков отдал бы в полк. Да и ремонтники тоже лишние. Сейчас, вместе с остальными обозниками, они замедляли движение колонны. Еле-еле плёлся полугусеничный тягач. А оставить их, чтобы потом догоняли, тоже нельзя. Чёрт знает что вокруг происходит. Где наши, где противник? Оставишь свои тылы, а подберут их русские.

Колонна двигалась на юго-запад. Холм скрывал обзор в восточном направлении. Гауптман решил сам посмотреть, что там. На всякий случай. Сначала смотрел в бинокль, потом просто так любовался окрестностями до горизонта. Местность была холмистой, изломанной. Редкие тонкие ручьи блестели в низинах, а в целом выглядел ландшафт суховато, не так, как влажные молочные долины Рейна, откуда Юхан был родом. Но земля эта была по-своему красива. И богата. Закатное солнце из-за спины гауптмана заливало холмы и долины красноватым золотом угасающего сияния дня. Невдалеке под холмом стоял фольварк: дом, пара скотских сараев, амбар, сад фруктовых деревьев и невозделанные огороды. Он был словно заброшен, но цел. Наверное, раньше здесь жил крепкий хозяин. Потом его имущество забрали в колхоз, а самого фермера повесили. Теперь же ни колхозников, ни немцев, никого не было видно в заброшенном фольварке.

Кюнстлер подумал, что вот эти люди, они как дикари, но они же как-то жили здесь до прихода немцев. Своим дикарским обычаем. То в рабстве у помещиков, то колхозами – такое же рабство, только у большевиков. Но жили. Любили, растили детей. Может быть, даже бывали по-звериному счастливы. Как негры в Африке, к которым белый человек пришёл с цивилизацией. О, белый человек! Кто его звал? Почему у нас, у европейцев, такая самонадеянная уверенность в том, что мы несём высшее благо и прогресс? Почему бы не оставить народы жить так, как они хотят? Всех этих русских и африканцев.

Нет, не христианство и не медицину мы принесли в Африку. Нам просто была нужна их земля. Их богатства. Их леса и недра. Мы пришли и забрали, потому что мы сильнее. Разве они бы не сделали с нами то же самое, если бы были сильнее нас? Разве они не сделают с нами то же самое, когда они станут сильнее нас? Так почему мы должны их жалеть?

И сами русские. Вот эти земли. Они ведь отобрали земли у народов, которые жили здесь. Какие-то черкесы, кто-то ещё. Русские убили, выгнали черкесов. А земли взяли себе. Да, они привезли школы, врачей, построили дороги. Но ведь и мы так сделаем. Мы привезём сюда немецких врачей, лучших в мире. Немецких инженеров. Они построят здесь настоящие шоссе, а не эти ослиные тропы, которые русские зовут дорогами. Всем будет лучше. Но, конечно, не сразу. Сначала придётся убить большевиков, убить русских и этих, черкесов, которые остались, их тоже надо проредить, потому что в первую очередь земля нужна немцам. Но те, кто останутся, смогут служить немцам и жить в цивилизованном мире, с аптеками, железными дорогами, с магазинами, ресторанами и без всяких колхозов. В немецком рейхе найдётся место всем, кроме евреев, цыган и большевиков.

Гауптман хотел было отдать приказ спускаться с холма и вернуться в колонну, но фольварк вдруг снова привлёк его внимание. Он решил ещё раз рассмотреть усадьбу в бинокль. Всё слишком тихо. Слишком чисто. Слишком спокойно. Это подозрительно. Если бы строения наполовину обгорели, а во дворе лежал труп полуразложившейся лошади, это было бы привычнее, нормальнее. Вот амбар. В таких любят прятаться отступающие красноармейцы или партизаны. А около амбара примята трава и деревца поломаны. Кюнстлер решил подправить чересчур идиллическую картину фольварка парой фугасов и скомандовал. Башня стала поворачиваться, выцеливая дулом амбар.

Младший лейтенант Миша Стрельцов был обычный «шестимесячник». Когда пришёл его срок призыва, то, поскольку он закончил в своём городке школу-семилетку, его отправили не сразу на фронт, а в артиллерийское училище, откуда выпустили через полгода и посадили командиром на самоходную артиллерийскую установку СУ-76, с трёхдюймовой пушкой, тонкой противопульной бронёй с трёх сторон и брезентовой крышей. Но наводчик у него бывалый, сержант с двумя нашивками за ранения, Пётр Ильич, как Чайковский. Заряжающий и механик-водитель молодые, неопытные, поэтому Пётр Ильич быстро стал неформальным начальником экипажа. Миша Стрельцов не противился, потому что характер имел лёгкий, незлой.

По приказу комбата САУ Стрельцова выдвинулось в авангард и на разведку, с неясной боевой задачей – посмотреть, что да как, да где немцы, и занять позицию, чтобы прикрывать батарею и весь полк с фланга, то есть уже как боевое охранение. Пётр Ильич, выслушав комбата, взялся за голову. Но стали исполнять. Выдвинулись на пару километров и увидели пустующую усадьбу. Чудом она не сгорела в огне войны. Наводчик сразу сказал:

– Здесь встанем.

Амбар оказался очень удобным. Развели створы ворот, заехала «сушка». Сняли пару досок со стены, в которую упиралось орудие, открыли простор для выстрела в западном направлении – и прислонили снова, для маскировки.

– А если немцы с другого боку подойдут? – спросил младший лейтенант.

– Выскочим, – ответил наводчик, – всё равно нам выскакивать надо после пары выстрелов и низиной уходить к своим. Никакой великой войны мы тут одни не устроим. Но думаю я, что немцы покажутся вот на этом холме. За холмом дорога. А больше тут негде идти и незачем.

На закате появился немецкий танк. Он возник на вершине горки как призрак. Прямо за танком садилось багровеющее светило, и силуэт танка с высокой командирской башенкой был отчётливо виден на фоне диска, словно это было частичное солнечное затмение. Закатываясь и рассеивая лучи по густому пыльному воздуху, солнце не слепило, можно было наблюдать закат открытыми глазами, только сужались, как у кошки, зрачки смотрящего человека. А смотрели в закат и на танк все: младший лейтенант Миша, сержант-наводчик Пётр Ильич, заряжающий Слава и механик-водитель Рустам. Все вылезли из рубки САУ и прильнули к широким щелям между досками в стене амбара. Танк стоял красиво. Ровно боком. В профиль.

– По местам! – почему-то шёпотом скомандовал Стрельцов.

Пётр Ильич и Слава заскочили в рубку, а Рустам приготовился сшибать доски.

– Бронебойный! – чуть громче сказал младший лейтенант.

– А лучше кумулятивный, – поправил наводчик.

– Хорошо. Кумулятивным. Заряжай. Наводи в борт… метров семьсот до него. Попадёшь, Пётр Ильич?

– Бог даст, попаду. Конечно, не говори «гоп!», пока не перепрыгнешь. Но если бы они всегда так стояли, как в тире! Ровно боком и не дёргается! Милое дело!.. Готов!

– Погоди, не стреляй… не будем пока себя обнаруживать… Пусть уезжает, если что.

– Добро, командир! – похвалил наводчик рассудительность младшего лейтенанта.

Миша Стрельцов как завороженный смотрел на силуэт Т-4, впечатанный на закатном диске. Вдруг он потянулся в карман, достал блокнот, карандаш и стал зарисовывать. Младший лейтенант мечтал быть художником. Он уже рисовал стенгазеты и афиши для кинотеатра, а думал поработать оформителем в клубе и потом поехать в столицу учиться настоящей живописи. Все говорили, что у него талант. Даже на фронт Стрельцов взял с собой блокноты, пару альбомов и несколько цветных карандашей. Нарисовал однажды комбата. Комбату понравилось. Он повесил портрет в рубке своей САУ, сказал: давай, Айвазовский. Рисуй. Только чтобы без ущерба боевой работе.

Не только танк был виден ясно в закатном огне, но и силуэт человечка, выглядывающего из командирской башенки. Человечек был совсем игрушечный, сказочный. Всё казалось таким хрупким, таким детским, что страшно было не то что стрельнуть, а и крикнуть или шелохнуться, чтобы не развалить обтекаемую пылающим светом чёрную фигуру танка и человечка. Младший лейтенант рисовал, рисовал, увлёкся. И не заметил, что башня Т-4 стала разворачиваться в сторону амбара.

Заметил Пётр Ильич. Закричал:

– Башня!

Младший лейтенант очнулся. И не по уставу скомандовал:

– Давай!

Мехвод сбил доски. Наводчик сделал выстрел. Целиться в солнце было всё же трудно, Пётр Ильич чуть завысил прицел, кумулятивный снаряд в борт не попал, а сшиб командирскую башенку вместе с фигуркой человечка. Башня двигаться перестала. Но танк был живой. Только оглушённый и без командира.

– Второй давай! – тонко кричал Стрельцов.

– Кумулятивный! – уточнил наводчик.

Заряжающий подал снаряд. Наводчик чуть откорректировал прицел и снова выстрелил. И снова не попал в борт. Попал в башню. Танк стоял. Кумулятивных снарядов было всего два. Младший лейтенант скомандовал:

– Добивай бронебойными!

Наводчик быстро выпустил ещё три снаряда. Наконец попал в борт. Боекомплект сдетонировал, танк взлетел и превратился в огненный шар, на миг сравнявшись с солнечным шаром заката.

– А теперь тикаем! – заорал Пётр Ильич.

Мехвод уже открыл ворота амбара, вскочил за рычаги. Заревел двигатель.

На холм взбирались танки роты, увидевшей гибель своего командира. Самоходка задом выскочила из амбара и скорым ходом пошла в балку. Когда немецкие танки смогли по ней стрелять, она была уже далеко и скрыта неровностью ландшафта.

От первого боя у младшего лейтенанта Стрельцова остался эскиз, который много лет спустя, после войны, он превратит в картину: южные холмистые степи, пылающее закатное солнце и зловещая, сливающаяся в одно целое фигура из танка и человека на фоне заката. Картину увидит в России и купит для своей коллекции галерист Йозеф Кюнстлер из Кёльна. Он будет что-то смутно ощущать, но так и не узнает, что на картине изображён Юхан Кюнстлер, а нарисована она тем русским, самоходка которого убила его отца.