– На войне примерно каждый десятый солдат погибает от своего огня.

Радист вытащил из нагрудного кармана закутанные в тряпочку очки, развернул дужки, протёр стекла и нацепил на переносицу, заведя дужки за уши, для чего пришлось снять каску.

– Ничего не понятно. Белиберду какую-то сказал. Каждый десятый погибает? У нас в роте прошлым боем выбыло больше трети личного состава.

Ворчливый старшина открутил крышку фляжки, экономно глотнул.

– Каждый десятый из погибших накрыт своими.

Радист упорствовал.

– А раненые?

– И раненые тоже.

– Почему десятый? Почему не девятый? Не двадцать седьмой?

– Может быть и девятый. Или одиннадцатый. Я же говорю – примерно. Но не двадцать седьмой, нет. Больше. Гораздо больше.

– И как ты посчитал?

– Однажды сидел под обстрелом и посчитал. Площади, занимаемые войсками, нашими и противника. Как артиллерия стреляет. Как самолёты бомбят. Плотность и направленность огня стрелкового оружия. Вышло, что примерно десятая часть боеприпаса попадает по своим.

– Так то, наверное, у нас. Мы же лапотники, раздолбаи. У немцев всё аккуратно.

– Не. То же самое. Что у нас, что у немцев. Статистика.

Лейтенант с редкими топорщащимися усами кивнул так энергично, что с каски посыпалась земля.

– Однажды в сорок первом на шоссе колонна немецкой мотопехоты сшибла наши заслоны и рванула вперёд. Мы, по правде говоря, сыпанули в кусты как зайцы. Попрятались вдоль дороги. Сидим, дрожим. И тут вдруг артиллерия, прямо по колонне. Не наша, немецкая, с запада. Наверное, перепутали. Может корректировщики ошиблись, или у них в немецком аккуратном плане в этот час должны были быть на дороге русские. Потом поняли, прекратили. Может, по рации кто-то сообщил. Но пять залпов успели сделать. Пять залпов. Разметали колонну, размазали, как говно по подошве. А били хорошо! Точно по шоссе, как по ниточке! Нас в кустах даже осколками не задело. А мы вышли, как черти с обочины, и прикончили немца. А страх куда-то подевался. Они очумевшие, мечутся, а мы их стреляем, гранатами закидываем, а лежащих, раненых – штыком и прикладом. Хорошо погуляли!

Лейтенант улыбнулся, обнажая чёрное отсутствие двух передних зубов.

Группа мятых усталых разведчиков укрывалась в полузаваленном блиндаже. Кто-то сидел на чём попало, кто-то полулежал на утоптанном полу, прислонившись к стенке. Капитан в пятне солнечного света у входа возился с картой. По левому плечу струилась, засыхая на гимнастёрке, кровь. Солдат с медицинской сумкой сунулся к капитану.

– Перевязать?

Капитан пожал одним правым плечом.

– Зачем?

У дальней стенки на развёрнутой плащ-палатке лежал тяжёлый. Заворочался, застонал. Санитар повернулся к тяжёлому.

– Потерпи, скоро уже.

Пригладил ему волосы, поправил воротничок. Переложил криво вывернувшуюся руку в более правильное положение вдоль туловища и развороченного бедра.

В углу зеленела радиостанция А-7: два защитного покраса деревянных ящика – один укладочный с батареей питания, второй с приёмо-передатчиком. Штыревая антенна была сложена, но телефон уже вынут. Очкарик подключал станцию к питанию.

– Как это бывает? Очень просто. Вырвется подразделение вперёд, как немцы у товарища лейтенанта. Или идёт артподготовка во время атаки, и артиллерийсты опоздают перенести огонь в глубь обороны противника. Или работает пулемётная точка, а боевые порядки смешаны! Да даже вот и сами атакующие, те, что сзади бегут, палят неприцельно и попадают в передние цепи. А у человека потом ранение в спину, словно он отступал. С самолёта при плохой видимости вообще не разберёшь, где чьи.

– При плохой видимости самолёты не летают.

Старшина не сдавался.

– И вообще. К чему ты это всё, математик херов?

– Да я так… теоретически.

– Теоретически он… чудак очкатый.

Старшина попробовал сплюнуть на пол, но не получилось: во рту было сухо, а та немногая слюна, что оставалась, была густая, грязная, тягучая и не сплюнулась совсем, а осталась висеть на нижней губе.

Молодой сержант с короткими, очень тёмными волосами, без каски, с трофейным автоматом на коленях глухо прохрипел:

– Он хочет сказать, что это нормально. Это порядочная боевая смерть. Не какая-то ошибка. Не ерунда. Нормально всё, война, статистика. Кто-то должен и так. Тоже вклад в победу.

Лейтенант начал тереть виски, щёки, растирая окопную грязь.

– Если бы в сорок первом, я бы и не думал даже. Да кто тогда вообще о чём думал?

Капитан поднял глаза от карты.

– Ничего не изменилось. Та же война.

Радист развернул антенну, уперев её в бревенчатый накат потолка, под углом, направлением к выходу.

Рано утром в предрассветном тумане отдельная разведрота энского полка выдвинулась к позициям противника, чтобы провести разведку боем перед общим наступлением. Ожидалось, что оборона немцев здесь слаба, линии нет, только очаги. Рота должна была занять старые наши позиции на небольшом холме, которые немцы даже не стали переделывать под себя, они устроили опорный пункт на другой высоте, передать разведданные и вернуться или продержаться до наступления – по обстоятельствам.

Всё оказалось совсем не так. Не только оборона была здесь сплошной и хорошо подготовленной, но и в лощине между холмами скрытно накапливались пехотинцы численностью до батальона, вероятно, для контратаки или удара во фланг наступающему полку, и разворачивались миномёты. Русским готовили убийственную ловушку.

Рота в составе восьмидесяти шести бойцов и командиров вступила в бой, прорвалась в старые окопы, но была практически вся уничтожена за сорок минут столкновения огнём из пулемётов, снайперами, забросана ручными гранатами: «яйцами» М-39 и «колотушками» М-24. Туман, на который рассчитывали разведчики, рассеялся слишком быстро. Он ещё копошился рваными клочками в низинах, где серо-зелёные скрывались солдаты вермахта, а на холмике было ясно, светло. Лето.

Остатки отряда сползлись в укрытие – старый блиндаж, полуразбитый ещё год назад, при нашей обороне. Блиндаж такой… скорее, землянка. Два наката брёвен, чуть присыпанных землёй. Главное – удалось сохранить рацию. Помощника радиста, который нёс укладочный ящик, сложило пополам пулемётной очередью, но батареи не повредило, и радист всё принёс на себе.

Немцы окружили блиндаж, но на штурм почему-то не шли. Хотя и сдаваться не предлагали. Никто никого в плен не брал. Тяжёлый очнулся и сказал вслух то, что и так все понимали:

– Огнемётчиков ждут.

Обычным решением для дотов, дзотов, блиндажей и глубоких траншей у немцев были огнемёты. Огнемётчик мог расположиться вне зоны досягаемости огня из амбразур, встать как-нибудь кривовато или за любым укрытием и поливать пламенеющей смесью обречённое укрепление.

Сержант машинальными движениями проглаживал трофейный пистолет-пулемёт Фольмера по деревянному ложу, отсоединял и присоединял магазин на сорок патронов, наполовину пустой.

– Могли бы сразу гранатами закидать.

У старшины наконец получилось сплюнуть, разбавив слюну во рту новым глотком из фляжки.

– Инструкция.

Капитан передал карту с пометками радисту.

– Всё готово.

Радист уже держал трубку в руке. Радиостанция работала. Из-за частотной модуляции немецкие радисты-перехватчики слышали только треск. А в полковом штабе прорывалось через помехи:

– Волга, я родник. Волга, я родник. Скопление пехоты и артиллерии. Вызываю огонь на себя. Огонь на себя. Передаю координаты…

С грохотом растворились ворота небесной кузни где-то в стороне солнца, и два артиллерийских дивизиона начали ковку. Тяжёлым молотом ста пятидесяти двух миллиметровые гаубицы по наковальне земли, а за ними как молоток подмастерья лёгкие гаубицы, ста двадцати двух миллиметровые. Разрывными, фугасными. Снаряды ложились на холм, раздирали серо-зелёную лощину, обнажая красную изнанку и выворачивая коричневую землю корнями вверх.

Капитан успел подумать о том, что прямое попадание похоронит их в землянке уютно и аккуратно, целыми, приникшими друг к другу телами, и когда ангелы вострубят Страшный Суд и восстание из мёртвых, ангелам не нужно будет собирать оторванные конечности, разбросанные на десятки метров и прикопанные потом в братских могилах как придётся, неполными и разрозненными комплектами, а радист-математик мысленно спросил почему-то у старшины: знаешь, так получилось, что я никогда… с женщиной… жены у меня не было, а просто так, без женитьбы я не умею… да и кто бы со мной… получается, что так и не узнал… и, вот, ну, как оно, это?.. А старшина мысленно ответил: да ничего особенного, Миш… ты даже не думай… ничего особенного.