В июле 1942 года 4-я Воздушная армия потеряла 186 самолётов. Из них 76 самолётов были сбиты противником в воздушных боях. 43 самолёта были сбиты огнём зенитной артиллерии противника. 18 самолётов потерпели аварии, в том числе разбились при посадке из-за повреждений, полученных в боях. На земле сгорели 13 самолётов, уничтоженные при налётах противника на аэродромы и подорванные своими из-за невозможности эвакуации. Ещё 36 самолётов числились «без вести пропавшими» с формулировкой «не вернулись с задания», никто не смог заявить о том, что видел, как они падали, сбитые в воздушном бою или огнём ПВО противника, но они не вернулись. За один месяц целая воздушная армия практически погибла.

Согласно справке о боевой работе 4 ВА, в воздушных боях в том же июле сбиты 94 самолёта противника и ещё 14 уничтожены на земле; всего 108 самолётов. Если принять эти данные за правду и добавить потери немцев от зенитного огня, то страшные цифры наших потерь окажутся вполне сопоставимыми с потерями немцев. Однако, согласно той же справке, на земле уничтожено 585 немецких танков. К сожалению, мы не можем признать эти сведения правдивыми. Если бы вермахт понёс такие огромные потери в танках только от авиации, то наступательный порыв немцев иссяк бы уже в июле, и захватчики не дошли бы до Терека. Скорее всего, данные о нанесённом врагу атаками «воздух-земля» ущербе завышены в несколько раз. Ведь оценивались они с неба, на глаз, а проверить в условиях отступления возможности не было: поле боя снова и снова оставалось за немцами. Вполне вероятно, что и данные об уничтоженных самолётах противника не точны. Но здесь речь не может идти о завышении «в разы», скорее, на треть, не более. Потому что сведения о сбитых самолётах тщательно проверялись, да и воздушные бои проходили в небе, у всех на виду, свидетелей хватало. Ты не мог просто написать в отчёте, что уничтожил «585 самолётов».

Наши сбили, согласно отчётам, 42 истребителя «Мессершмитт-109», 11 истребителей «Мессершмитт-109ф», 3 истребителя «Хейнкель-113», 2 истребителя «Макки С-200», 16 тяжёлых истребителей «Мессершмитт-110», 4 бомбардировщика «Хейнкель-111», 9 разведчиков «Фокке-Вульф-189», 1 бомбардировщик «Юнкерс-87», 4 штурмовых бомбардировщика «Юнкерс-88», 1 разведчик «Хеншель-126», 1 бомбардировщик «Дорнье-215». Всего 74 истребителя, 10 разведчиков и 10 бомбардировщиков. Много истребителей и очень мало бомбардировщиков. Это значит, что немецкие истребители хорошо выполняли свою работу: защищали бомбардировщики, которые терзали отступающие советские войска. Краснозвёздные истребители пытались воспрепятствовать бомбардировкам, но «мессершмитты» навязывали им бой в небе, а «юнкерсы» продолжали штурмовать цели на земле. У нас в воздушных боях было потеряно 43 истребителя и 33 бомбардировщика, а ещё 29 сбиты зенитной артиллерией врага. Нашим истребителям не удавалось обеспечить защиту своих бомбардировщиков и штурмовиков так же хорошо, как это удавалось немцам.

Однако говорить о том, что в июле 1942 года в небе над Доном безраздельно господствовали самолёты люфтваффе, а советские самолёты не могли ни контратаковать в воздухе, ни беспокоить наземные части вермахта, было бы несправедливым преувеличением. Иногда и немцы ошибались, а русские пользовались этим, и удача в небе бывала и на нашей стороне.

22 июля около 17 часов над Батайском появились 8 «юнкерсов», шедшие с северо-запада на юго-восток. Очевидно, они собирались штурмовать дорожную развилку восточнее Батайска. Развилка была во всякое время суток забита, запружена отступающими войсками, грузовиками, тракторами, а вдоль дороги шёл скот. Самолёты были замечены одиночным МиГ-3, который летел встречным курсом восточнее в верхнем эшелоне на разведку вдоль Дона. Разведчик сообщил в штаб дивизии, и с аэродрома под Батайском немедленно были подняты в воздух 9 Як-1 истребительно-авиационного полка. С высоких небес на русских тотчас же обрушились истребители прикрытия: пара «мессершмиттов», которые шли невидимые над «юнкерсами». Одно звено русских истребителей вступило в схватку с «мессерами», остальные два звена ударили по «юнкерсам».

Штурмовики хорошо защищены от атак спереди, сзади и сверху несколькими пулёмётами, но уязвимы для атаки сбоку. «Юнкерс-88» – быстрый и маневренный, однако только когда он пустой, а с полным набором бомб становится тяжёлым и неуклюжим. Русские оказались достаточно опытными и хитрыми, зашли в бок, а ещё и от солнца, которое уже катилось от полудня к горизонту заката. Унтер-офицер Артур Дитман, стрелок-радист, сидевший спиной к пилоту, пытался развернуть пулемёт и стрелять по атакующим истребителям, но трассеры улетали в солнце и гасли в ослепительном блеске. Дитман увидел, как справа взорвался гауптман, командир эскадрильи, его самолёт с грохотом разлетелся на куски, сдетонировал полный боекомплект. Пилот экипажа Дитмана, лейтенант барон фон Спанхейм, принял на себя командование эскадрильей и отдал по рации приказ сбросить бомбы. Бомбы полетели куда попало, в основном, разрывая на красное мясо гуртовавшийся у обочин скот. Облегчённые штурмовики взмыли в высокие эшелоны неба, развернулись и, бешено огрызаясь пламенем всех пулемётов, уходили к Дону. Серо-жёлтые «мессершмитты» ястребами кружили в смертельном танце с соколами большевиков. Один русский истребитель задымил подбитый и снизился, стараясь дотянуть до своего аэродрома. Другие уже не атаковали так беззастенчиво. Но барону не удалось вывести свой самолёт из-под огня. Заглох левый двигатель, что-то горело, штурман-бомбардир сник с окровавленной головой, отрубило хвостовые стабилизаторы, самолёт терял управляемость. Лейтенант приказал прыгать. «Юнкерс» завалился в пике. Сдвинулся фонарь, вывалился барон, за ним Дитмана подхватил тугой противоток воздуха. В небе раскрылись два парашюта. Но Дон был далеко, и спускались лётчики прямо на русских.

На что надеялся барон, непонятно. Когда его на земле окружили русские автоматчики, он пытался отстреливаться из своего испанского пистолета «астра» и был убит. Дитман не стал сопротивляться. Злые, в выжженных гимнастёрках небритые солдаты обшарили его, отобрали пистолет, зажигалку, портсигар, часы, сумку, грубо связали ремнями, бросили в грузовик и повезли.

Унтер-офицеру Артуру Дитману был 21 год. Он был австрийским немцем и жил в Инсбруке, где его отец держал канцелярскую лавку. Дядя Дитман, родной брат отца, в 1934 году принял участие в тирольском мятеже, а после аншлюса триумфально вернулся в Инсбрук функционером НСДАП. Не дожидаясь мобилизации, старшие устроили Артура в лётную школу. Лётчиком всё же престижнее, чем пехотинцем или даже танкистом. В лётчики шли многие отпрыски дворянских семейств. Для того чтобы стать сразу ещё и офицером, протекции дяди не хватило. С весны 1942 года Дитман был зачислен в экипаж лейтенанта фон Спанхейма, который тоже только что получил звание и должность. Лейтенанту было 22 года.

Бомбардир, 36-летний Иоганн Блум, выглядел рядом с ними стариком.

Лейтенант оказался ничуть не чопорным, сразу устранил лишнюю субординацию, не подчёркивал разницу между собой, офицером и бароном, и Артуром – сыном лавочника и солдатом. Он сказал: «Зови меня просто Хельмут. Но, конечно, только наедине. И пойдём выпьем».

Ах, как они гуляли в увольнительных по кабакам австрийской столицы! Их запасной авиакорпус дислоцировался на большом военном аэродроме под Веной. Где-то на востоке уже шла большая война, непохожая на аншлюс и прочие европейские операции. Время от времени укомплектованные эскадры отправлялись с венского аэродрома в сторону неведомой Азии. Иногда корпус посещали прославленные асы. Рассказывали о том, что коммунисты не умеют летать. У них бумажные самолёты. Каждый немец сбивает дюжину русских на завтрак, а к обеду приносит ещё дюжину скальпов.

Артур запомнил одного лётчика, гауптман Роберт-Георг Фрайхерр фон Малаперт-Нойфвилле был 30-летним, опытным и дерзким, он тоже летал на «юнкерсе». Приезжал весной вдохновлять молодых лётчиков, рассказывал о том, как использовать преимущества немецкого штурмового бомбардировщика, как охотиться на русские самолёты, даже на истребители. Летом стало известно, что он погиб: при налёте на мост был сбит зениткой, сел в тылу русских, почти пробрался к своим, но, не дойдя несколько шагов до немецкой траншеи, был убит русским снайпером. Точным выстрелом в затылок.

А они с Хельмутом шатались вечерами по прекрасным улицам Вены, чуть в подпитии и в прекрасном настроении. Сладко пахли цветы после дождя, ещё слаще пахли духами венские девушки. Хельмут, человек высокой витальности, крутил сразу пять или шесть романов, но Артур влюбился в одну молодую женщину, преподавательницу музыки. Они встретились случайно во время прогулки. Ларисса несла ноты, картонная папка распахнулась, и линованные листы со значками зашифрованной музыки белыми голубями разлетелись по мостовой. Дитман бросился собирать листы, а, подняв голову, увидел над собой редкой белизны лицо, похожее на лица мраморных статуй Девы Марии в католических соборах. Через месяц Артур лежал на кровати дешёвого отеля для свиданий и гладил ноги Девы Марии, Лариссы, гладил, играя, слегка небритые, против короткой жёсткой чёрной щетины, такой, однако, милой. Она была добра и поверила в чистоту намерений Дитмана. Унтер-офицер и не хотел никого обманывать, он сообщил своим родителям о помолвке. Скромную свадьбу решили сыграть после боевого крещения, в первом же отпуске.

Потому что война уже дышала в лицо. Скоро, скоро на восток. Россия пожирала эскадру за эскадрой. Самолёты люфтваффе растворялись в русском небе, как в кислоте.

10 июля 1942 года эскадрилья из 12 «Юнкерсов-88» вылетела в город Юзовка освобождённой от большевиков Украины. При Советах город назывался «Сталино». Лететь было полторы тысячи километров. По пути сделали две остановки. Не особенно торопились. К месту назначения прибыли 12 июля. И сразу началась работа. Кошмарная работа. По 2–3 боевых вылета в день. Летали за сотню километров от аэродрома, на восток и юго-восток, бомбили и штурмовали позиции русских, потом отступающие, бегущие русские войска. В последние дни бомбили переправы через Дон, заполненные остатками Красных армий, техникой, артиллерией на марше. Зенитное прикрытие переправ было слабым. Тем не менее, 4 из 12 самолётов эскадрильи получили повреждения и ремонтировались. От русских истребителей надёжно охраняли звенья «мессершмиттов». Погибших и раненых в экипажах до 22 июля не было.

В этот день эскадрилья из 8 боеготовых «юнкерсов» уже отбомбилась по переправе с раннего утра. Вылетали на рассвете, когда алый глаз небес поднимался в лёгком тумане, предвещая ясный и жаркий день. Вернулись к обеду. Успели поесть в столовой, пока самолёты осмотрели, заправили, зарядили боекомплектом, подвесили бомбы. И вылетели снова, на этот раз за Дон и всего с двумя истребителями. Командование заявило, что опасности нет. Русская авиация раздавлена, все русские самолёты сожжены, остатки воздушной армии коммунистов в спешке перелетают за Кубань, на новые аэродромы. «Мессершмитты» полетели добивать подранков в небе. Боевая задача – сбросить бомбы и штурмовать скопление войск на развилке восточнее Батайска, за Ростовом.

«Свободная охота», воздушные охотники, асы. Летать, сопровождая «юнкерсы», было скучно. Гораздо веселее рыскать по небу в поисках русских самолётов, летящих на разведку или передислоцирующихся на новые аэродромы, чтобы свалиться камнем с высокого эшелона, убить и уйти на предельной скорости. Росли результаты, ближе «железный крест», слава аса. С двумя четырёхсамолётными звеньями «юнкерсов» полетели только два «мессершмитта», лётчики остальных отдыхали либо были заняты своей «свободной охотой».

Привезли в какое-то село, выгрузили, сняли ремень с ног и толчками повели в глиняный дом. В доме развязали руки. Дали воды, оправиться, и сразу начался допрос. Допрашивал через переводчика сам начальник разведотдела штаба 4-й ВА полковник Дроздов. Спрашивали про часть, про боевые задания. Дитман отвечал. Он где-то слышал, что это нормально. Это не предательство. Попавший в плен солдат может отвечать на вопросы и сообщить номер своей части, имя командира, общую информацию. Только если у него есть особо секретная штабная информация, только тогда он должен молчать. У Дитмана не было особо секретных сведений. Он отвечал. Часть номер 37119. Базируется на аэродроме Юзовка. Сталино? Да, Сталино. Около сотни самолётов. Может, двести. В России с 12 июля. 25 боевых вылетов. Из Австрии. Да, австриец. Вся эскадрилья из Австрии, прилетели из Вены. Да, Венская опера, да, был, да, Штраус. Нет, сам не музыкант. Радист-стрелок экипажа «Ю-88». Командир экипажа и звена пилот лейтенант Хельмут фон Спанхейм. Что с ним? Ясно.

На ночь определили в сарай. Дали кружку воды, кусок белого хлеба и большой красный томат. Артур запустил зубы в овощ, и алый сок брызнул на его шею и грудь. От волнений и страхов пробрал понос, и Дитман сидел на отхожем ведре, брызгая фекалиями, не попадая в ведро. Плохо было, что не помыться. Ночью едва спал, забывался ненадолго тревожным сном.

Рано утром конвоир зашёл, повертел носом, сморщился. Велел вынести ведро в отхожую яму, сопроводил. Дал другое, целое ведро чистой воды. Артур помылся, даже штаны слегка застирал. Думал: пока не убили, наверное, будет новый допрос. Но нового допроса не было. Но ведь не зря же кормили, поили, дали поспать и помыться?

Вокруг всё куда-то эвакуировалось. Дитман думал: повезут в тыл, в штаб, в лагерь военнопленных, или передумали и тут расстреляют? Видно же, бегут, до пленных ли им? И, говорят, красные пленных расстреливают сразу после допроса. Дитман подумал: это жаль. Ведь он ещё молод. А Ларисса… выходит, что он её обманул… забрал её невинность на застиранных простынях отеля для свиданий, а оставил не женой, не вдовой, а чёрной невестой, но ведь он не хотел, он не хотел так. И Хельмут мёртвый. Весёлый Хельмут теперь мёртв. Почему же так вышло?.. Да чёрт с ними, с Лариссой и Хельмутом, себя, себя жалко. Дитман сидел у сарая рядом с конвоиром и тихонько плакал.

Конвоир ткнул прикладом и сказал: давай, фриц, шнель! Артур встал и пошёл. Ноги дрожали и грудь тряслась. Дитман ждал выстрела в затылок. Но конвоир толкал его к грузовику. Пленного связали, снова бросили в кузов вместе с мешками, ящиками, с каким-то имуществом, двое красноармейцев с винтовками сели на ящики, постучали по крыше кабины: поехали! Грузовик тронулся. У Дитмана отлегло. Если не расстреляли сразу, значит, эвакуируют! В тыл, в штаб, в лагерь. Значит, он будет жить! И, может быть, скоро вернётся домой, в Австрию. Через полгода война закончится. Русские подпишут какой-то мир. Может, у них отнимут западные территории, как уже не раз отнимали. Война всегда заканчивается миром. Главное – выжить. И пока что это получается. Дитман молился Иисусу Христу и Деве Марии, сжимая свой серебряный крестик, который не отобрали при пленении солдаты. Дитман был католиком, не протестантом, как немцы из Германии.

Что касается нацистов, то с их верой всё было сложно. Дядя Дитман говорил, что надо возродить древнюю веру в германских богов. Древних германских богов называли асами. Асы. Теперь асами звали лучших из лётчиков. Ведь они тоже летают, как боги. И побеждают в небе. Асы враждуют с ванами, ваны тоже боги, но древние, варварские. Как русские иваны – ваны. Асы обязательно победят. Когда асы не побеждают, наступает рагнарёк, но до этого ещё далеко. Дитман верил в асов, ванов и рагнарёк, но думал, что сейчас лучше молиться Деве Марии, потому что она добрая, как Ларисса, и Христос добрый, а ему, Дитману, сейчас нужна доброта богов, нужно прощение, потому что он пленный, он сбитый ас, он на земле, в плену у иванов, а Дева Мария может его защитить, и молитвы Лариссы.

Дитман думал сумбурно, кочковато, и кочковатой была дорога, трясло на ухабах, и с каждой встряской мозги словно начинали думать заново и по-новому, хотя всё время про одно и то же: очень хотелось жить. Ехали по просёлку час и два, потом выехали на шоссе и влились в медленный, тягучий, как сусло и венозная кровь, вязкий поток машин, тракторов с прицепами, усталых и безразличных людей, лошадей и повозок. Дитман лежал на спине и смотрел в небо, ярко-голубое небо, перевёрнутое ложе асов. Чистое небо. Пустое. Без облаков. Без русских истребителей. И ему стало страшно.

Скоро с запада раздался гул двухмоторных бомбардировщиков. Дитман узнал по звуку. Он приподнялся на локтях и вскоре увидел. Шли «юнкерсы», не 88-е, не венской эскадрильи, другие, 87-е. Дитман взмолился: где же русские асы, где русские ваны, иваны, русские истребители?! Смотрите, вот идут «юнкерсы» убивать вас, русских, и меня вместе с вами, меня, унтер-офицера Артура Дитмана, австрийца, католика, о Дева Мария, подними с аэродрома русские истребители, защити меня, защити нас!

Но Дева Мария не слышала. Безучастной, несказанно белой мраморной статуей она стояла в нишах католических церквей Вены, склоняла голову свою над младенцем Иисусом Христом и то ли улыбалась, то ли плакала, а бомбы падали на дорогу, пулемётные очереди били в камни и пыль, люди бежали от обочин, кони вставали на дыбы, грузовики переворачивались и горели, и алый сок человеческих тел надрывал трещащую от напряжения жизни бледную тонкую кожу.