В четверг вечером мне позвонила госпожа Ван. Она спросила, свободна ли я в воскресенье. Я честно ответила, что новое дело у меня еще не появилось.

– Господин Гэ хочет дать вам поручение, всего на один день. Вознаграждение, как и в прошлый раз, – пятьдесят юаней. Интересно ли вам такое предложение?

– Работа, за которую платят пятьдесят юаней в день, мне, безусловно, интересна.

– В воскресенье барышня Линшу собирается в приют «Минхэшань» на церемонию вручения пожертвования, и она хотела бы, чтобы вы ее сопровождали.

– Она поедет одна?

– Ни господин Гэ, ни я не сможем вырваться, придется отправить ее одну. Там будут все высшие чины города, и «Восточный вестник» пришлет кого-то из журналистов.

– В таком случае, вероятнее всего, поедет моя подруга, которая была у вас в гостях. Туда можно доехать только на автомобиле, а из журналистов она единственная, кто умеет водить.

– Замечательно. Госпожа Бай написала отличную статью, она знает свое дело и прислушивается к пожеланиям. Если освещать событие поедет она, значит, нам переживать не о чем.

– Мое присутствие тоже добавит вам спокойствия?

– Ну, поскольку туда съедутся чиновники, всех посторонних и бездельников прогонят прочь. Мы нанимаем вас главным образом для того, чтобы вы составили компанию барышне Линшу и ей было с кем перемолвиться словом, если станет скучно.

– Я так и подумала, – сказала я. – Осмелюсь спросить, сколько семья Гэ планирует пожертвовать приюту? Если это не тайна, конечно.

– Двадцать тысяч. На церемонии преподнесут чек.

– Эти двадцать тысяч будут потрачены не зря.

– Разумеется. Господин Гэ ничего не делает себе в убыток.

Любому, обладающему хоть какой-то проницательностью, ясно, что пожертвование приюту – лишь предлог, а настоящая цель этой церемонии, да еще с участием чиновников и журналистов, – представить миру вновь обретенную дочь. Чек на двадцать тысяч юаней должен утвердить ее статус в глазах общественности: раз Гэ Тяньси тратит на нее сначала пятьдесят, а потом еще двадцать тысяч, разве могут быть сомнения, что она его плоть и кровь?

В нашем мире нет ничего, чего нельзя было бы купить за деньги, и ничего, что за деньги нельзя было бы сделать правдой.

Утром в понедельник автомобиль семьи Гэ вновь ждал меня у моего агентства – все тот же черный «Форд» модели А, за рулем тот же худющий парень со свирепым взглядом. В поместье Гэ меня проводили в гостиную, где я подождала некоторое время, пока на лестнице не показалась Гэ Линшу. Она махнула мне в знак приветствия и сразу направилась к выходу на улицу, где на лужайке стояли машины.

Она была одета в лиловый жакет и черную длинную юбку из шелкового крепа, в руках держала маленькую сумку цвета крепкого чая. Скромный наряд совершенно не выдавал в ней героиню сегодняшнего дня.

Мы сели в черный «Форд». Сидя слева от меня, она всю дорогу, отвернувшись, смотрела в окно. Я несколько раз пыталась завязать разговор, каждый раз она вежливо отвечала, но сама поддерживать беседу не стремилась.

– Вас с Гэ Линъи теперь обеих зовут «барышня Гэ». Вы, наверное, часто путаетесь, к кому из вас обращаются.

– Можете звать меня «барышней Линшу», а ее – «барышней Линъи». Госпожа Ван именно так нас и различает.

– Вы с господином Гэ познакомились совсем недавно, и госпожа Ван тоже пока что для вас человек чужой, но со временем вы привыкнете друг к другу.

– Я понимаю, что все больше любят Линъи, она и правда очень приятная в общении.

– Вы тоже можете этому научиться.

– Пустое, у меня все равно не получится. – В ее тоне не слышались ни смущение, ни даже намек на иронию, только пронизывающая до костей холодность. – За столько лет я ничему, по сути, не научилась. Наверное, в этом Линъи гораздо мудрее, чем я: она на лету схватывает все, чему стоит учиться.

– Вы с ней хорошо ладите сейчас?

– Конечно. Она всем со мной делится, подарила много нарядов.

– Тот, что на вас сейчас, тоже?

– Этот нет. У нее нет одежды, подходящей для визита в приют.

– Вы ведь пробыли в приюте два года. Как вам там жилось?

– Я уже не помню. Это маленький мир, жизнь день ото дня там не меняется. Не скажу, что была там счастлива, но и не страдала.

– Вас туда определила ваша будущая приемная мать?

– Она и еще одна тетушка вместе привезли меня в приют. Они обе были подругами матушки до ее смерти. Я думала, что пробуду там до шестнадцати лет, потом пойду работать на фабрику, а если повезет – поступлю в педагогическое училище. Но когда мне было десять, меня неожиданно удочерили, и я стала знатной ученицей школы для девочек Святой Терезы.

– Судьба вам улыбнулась.

– Вы правда так думаете, госпожа Лю?

– А вы нет?

– Улыбнулась или нет, все равно моя судьба не в моих руках.

Через полчаса автомобиль привез нас к воротам приюта.

Мы прошли через железные ворота, и нашему взору открылся заросший сорняками пустырь. Вдалеке виднелось двухэтажное здание, пример гармоничного сочетания Востока и Запада. Фасад был облицован темно-синим кирпичом, крыша выложена традиционной китайской черепицей серого цвета, а галерею на первом этаже украшали арки в западном стиле. Посередине фасада возвышалась часовая башня высотой никак не меньше двадцати метров. Огромный циферблат с римскими цифрами скрывался под остроконечной шатровой крышей с многоярусным карнизом, как будто здесь смешали два архитектурных стиля: английский и маньчжурский.

Гэ Линшу рассказала мне, что это здание называется «Обитель благодарности», одна половина отведена под учебные классы, вторая – под общежитие, между ними расположен внутренний дворик. Это был первый раз, когда она сама начала разговор.

Прямо позади Обители благодарности высилась гора Минхэшань, склоны которой тонули в тумане.

Когда мы приехали, на пустыре уже стояли несколько автомобилей, среди них – принадлежащий редакции «Восточного вестника» «Ситроен-С6». Я сразу увидела Кэрол. Одетая в пепельно-зеленый женский деловой костюм, она как раз наводила объектив фотоаппарата «Лейка» на часовую башню Обители благодарности.

Мы подошли к ней поздороваться.

– Ты ведь не впервые здесь? – спросила я Кэрол.

– Нет, я бывала здесь несколько раз. Но каждый мой приезд небо было затянуло грозовыми облаками, и у меня не получалось сфотографировать здание. Сделаю сегодня побольше снимков, можно будет потом дополнять ими статьи о приюте. – Она обратилась к стоявшей рядом со мной Гэ Линшу: – Как дела, госпожа Гэ? Надеюсь, моя статья не причинила вам неприятностей?

– Ну что вы. Я не ходила в школу последние дни, а одноклассницы, прочитав ту статью, наперебой стали звонить в резиденцию Гэ и спрашивать, как у меня дела. Они все подруги Линъи, я со многими даже не знакома, так что они заинтересовались моей персоной только потому, что у вас получилась замечательная статья, госпожа Бай.

Кэрол, которая очерствела за столько лет работы журналистом, в ответ только горько усмехнулась.

– Госпожа Гэ, в будущем людей, которым небезразлична ваша персона, будет все больше и больше.

– Потому что я стала «барышней Гэ»?

– Не только поэтому, но еще потому, что ваш родной отец не пожалел ради вас семидесяти тысяч юаней, – сказала Кэрол. – Я за всю жизнь столько не заработаю.

– Это его личная инициатива. Я всего-навсегда сказала, что хочу съездить в приют, где воспитывалась, а он вручил мне чек на двадцать тысяч юаней и еще навязал эту торжественную церемонию.

– Возможно, для него ваши слова прозвучали как просьба о деньгах.

– Все капиталисты такие?

– Вообще-то, да, все такие. – Кэрол пожала плечами. – Что бы им ни говорили, им всегда кажется, что у них просят денег. Но все-таки очень немногие так щедро тратят деньги – пусть даже и для родной дочери.

Монахини из приюта выбежали приветствовать Гэ Линшу и передали ей приглашение на чай в кабинете настоятеля, но Гэ Линшу отказалась. Сам настоятель вышел незадолго до начала церемонии в сопровождении щегольски одетых чиновников. На вид ему было лет сорок, полноватый, с короткой стрижкой и бакенбардами, он был одет в длинный шелковый халат синего цвета и парусиновые ботинки, на груди сверкал золотой крест.

Зазвонил колокол, сироты потянулись на пустырь перед Обителью благодарности и, следуя указаниям монахинь и учителей, выстроились в десять рядов. По ощущениям, здесь собралось человек двести.

На так называемой церемонии люди, которых никто не знал, произносили речи, которые никого не интересовали. Сначала с приветственным словом выступил настоятель приюта, потом чиновник, ответственный за культуру и просвещение в нашем административном центре, а потом очередь дошла до Гэ Линшу. Она вытащила из сумки листок бумаги и без выражения прочла заготовленный черновик. Хотя в ее выступлении не было ничего содержательного, в каждой фразе, сказанной к месту, угадывался почерк госпожи Ван.

Произнеся последние слова, она убрала черновик в сумку, вытащила чек и с торжественным видом протянула его настоятелю. Кэрол подошла поближе, чтобы запечатлеть этот момент.

Когда стихли аплодисменты, двадцать заранее выбранных воспитанников выступили вперед и хором исполнили приютский гимн. Среди них были и мальчики, и девочки, возрастом около десяти лет, одетые в одинаковую форму: белый верх, синий низ. Когда хор стал петь второй припев, гимн подхватили и другие сироты, по толпе прокатилась волна оживления. Гимн был написан на архаичном классическом китайском, я расслышала только обрывки фраз: «искать укрепленье» и «светлая доблесть»[88], – думаю, что воспитанники и сами не понимали, что именно они поют.

Время близилось к полудню, когда все запланированные для такого случая мероприятия наконец завершились. Туман, поутру окутывающий склоны Минхэшань, рассеялся. Чиновники стали рассаживаться по машинам, настоятель приюта провожал их, широко улыбаясь, Гэ Линшу стояла рядом и махала рукой с безучастным видом.

– Чем бы вы хотели заняться после, госпожа Гэ? – спросил ее настоятель.

– Мне хочется погулять по приюту, когда еще выпадет такая возможность. Можно?

– Конечно-конечно, почему же нельзя, здесь ведь каждый уголок хранит ваши воспоминания. Как раз время обеда, не откажите в любезности разделить скромную трапезу в учительской столовой.

– Если можно, я предпочла бы пообедать в большой столовой. Попросите, пожалуйста, приготовить для меня то же, что и остальным воспитанникам. – Она посмотрела на меня и добавила: – И для госпожи Лю, она меня сопровождает, то же самое.

На лице настоятеля появилось выражение явного недовольства, но ему ничего не оставалось, кроме как отдать соответствующие распоряжения. Продолжая заискивать перед Гэ Линшу, он попытался навязаться в провожающие, но она отослала его, сказав: «Где столовая, я знаю».

– Вы считаете меня грубой? – спросила она меня.

– У вас есть характер, к чему вам все эти этикеты и церемонии.

Пройдя через каменную сводчатую арку, мы вошли в Обитель благодарности и по восточному коридору сразу вышли к большой столовой. К тому времени все столы уже были заняты, и мы нашли места только в последнем ряду.

На обед воспитанники приюта сегодня получили тарелку тыквенного супа и кусок белого хлеба. Суп налили в маленькие фарфоровые плошки, совсем на донышке. Самым примерным ученикам дали также по маленькому кусочку колбасы, мне и Гэ Линшу тоже досталось.

Кэрол ни хлеб, ни суп с приютского стола были не нужны, она приехала подготовленной и взяла с собой печенье.

Мы сели за свободный стол. Гэ Линшу, похоже, не забыла привычки своей приютской жизни: она проворно макала хлеб в тыквенный суп и кусала колбасу. Я последовала ее примеру. Колбаса по вкусу напоминала восковую свечу. Я была абсолютно уверена, что мяса внутри не было, но даже представить не могла, из чего же ее сделали.

После обеда на скорую руку Кэрол стала задавать Гэ Линшу вопросы для статьи в газету.

Гэ Линшу говорила так же вежливо и холодно, как и прежде. На вопрос о жизни в приюте она ответила той же фразой, которую сказала мне по пути в машине: «Не скажу, что была здесь счастлива, но и не страдала».

Кэрол попросила ее рассказать какую-нибудь забавную историю тех лет. Она помолчала и сказала, что не помнит ни одной.

Я не могла больше смотреть, как они друг друга мучают, да и не видела смысла сидеть рядом, поэтому сказала им, что пойду покурить. Боковая дверь – в этот час распахнутая настежь – вела из столовой на улицу. Я увидела, что несколько воспитанников играют в мяч, и решила идти не туда, а обратно по тому же пути. Через коридор и главные ворота Обители благодарности я вышла на пустырь, где проходила торжественная церемония.

Сейчас там оставались только два автомобиля: семьи Гэ и редакции «Восточного вестника». Водитель господина Гэ Тяньси стоял рядом с отливающим зеленью черным «Фордом» и жевал кунжутную лепешку. Наверное, на землю упали крошки, потому что рядом столпились несколько воробьев и, опустив головы, что-то без остановки клевали.

Выкурив одну сигарету, я вернулась в столовую и увидела, что за столом сидит одна только Кэрол: разложив вокруг себя бумаги, она лихорадочно писала. Гэ Линшу нигде не было видно.

– А где барышня Гэ?

– Она пошла к тебе на улицу, вы с ней разминулись?

– Да, – сказала я. – Пойду поищу ее.

Я вышла из столовой и пошла по коридору в учебный корпус. В коридоре было темно, по обеим сторонам располагались учебные классы, а окна были только там, где коридор поворачивал, да на лестничной площадке.

Гэ Линшу я не нашла, но увидела впереди женскую фигуру, похожую на монашескую.

Она шла очень медленно и шагала аккуратно и грациозно, словно европейская принцесса, которая с трудом может дышать, придавленная сводом правил королевского двора. Я догнала ее за несколько шагов. Она обернулась. Платок обрамлял темное худое лицо, на вид ей было не больше двадцати. От нее веяло какой-то сверхъестественной силой и холодностью, словно она с рождения собиралась принять монашество.

– Вы не видели барышню Гэ?

– Ту, которая делала пожертвование? – сказала она. – Она в библиотеке.

С этими словами она указала на деревянную дверь позади меня. Я поблагодарила ее, но та лишь чинно кивнула, не поднимая на меня взгляд. Меня вдруг посетила мысль, что, если бы Гэ Линшу не удочерили Цэни, она тоже, наверное, могла бы стать монахиней.

Я толкнула дверь и оказалась в библиотеке.

Комната была небольшая, но обставлена со вкусом. Стена слева была уставлена книжными шкафами в европейском стиле со стеклянными дверцами; у правой стены стояло несколько традиционных китайских шкафчиков. В пространстве между ними на полу лежал ковер и стояли три стола из тисового дерева. У стола рядом с окном – два стула, а у остальных – по четыре, на каждом лежали бархатные подушки насыщенного синего цвета.

К сожалению, солнечного света недоставало, особенно для библиотеки. За единственным в комнате окном росла магнолия, как раз сейчас пышно цветущая, которая заслоняла собой свет. Но на каждом столе стояли лампы с изумрудным абажуром, которые при необходимости могли восполнить недостаток естественного освещения.

Гэ Линшу сидела за столом у окна. Я подошла к ней, она подняла свою сумку со стула рядом и знаком предложила мне сесть.

На столе перед ней лежала раскрытая «объединенная Библия»[89] с черной обложкой, такая толстая, что напоминала набитый деньгами портфель; под ней лежала еще одна книга с обложкой коричневого цвета, большого формата, но «Библия» полностью закрывала заглавие, ни одного иероглифа не было видно.

– Вы читали «Библию», госпожа Лю? – спросила она меня.

– Читала однажды, чтобы уметь завязать разговор с верующими людьми.

– Какой стих вам больше всего нравится?

– Тот, в котором Иов проклинает день своего рождения.

– Правда? Мне он тоже нравится.

После этих слов Гэ Линшу проворно перелистнула «Библию», словно много лет тренировала это движение, тихонько вздохнула и стала читать вслух:

Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!

День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет!

Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя!

Ночь та – да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев!

О! ночь та – да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье!

Да проклянут ее проклинающие день, способные разбудить левиафана!

Да померкнут звезды рассвета ее: пусть ждет она света, и он не приходит, и да не увидит она ресниц денницы за то, что не затворила дверей чрева матери моей и не сокрыла горести от очей моих![90]

Дальше читать она не стала, захлопнула книгу, встала, схватила в охапку «Библию» вместе с той книгой большого формата и пошла к книжным шкафам в европейском стиле. Затем открыла стеклянную дверцу одного из них и поставила книги на место. После чего вернулась ко мне и взяла со стола свою сумку.

– Я бы хотела зайти еще кое-куда.

Я спросила ее, куда именно, но она, ни слова не говоря, вышла из библиотеки. Мне оставалось только следовать за ней.

Шагая плечом к плечу, мы пошли по коридору на запад, через небольшую дверь вышли во внутренний дворик, где росло множество тенелюбивых растений, и, миновав его, зашли в корпус общежития. Дверь черного хода вела не в общий коридор, поэтому нам пришлось пройти через несколько жилых комнат. В каждой стояли двухъярусные кровати из проволочной сетки. Увидев незнакомцев, некоторые дети подходили ближе к двери и бросали на нас любопытные, но безжизненные взгляды.

За стенами общежития располагался огородик. Я узнала только водяной шпинат и зеленый лук, остальные саженцы были мне незнакомы. Гэ Линшу, очевидно, шла не сюда.

Мы прошли через небольшую рощицу и оказались на пустыре. Там стояли десятка три крестов, все деревянные, некоторые уже совсем сгнили, другие были покрыты зеленым мхом. Я догадалась, что под крестами покоились вечным сном безвременно скончавшиеся приютские сироты. Гэ Линшу замедлила шаг, окинула взглядом кресты и пошла дальше.

Наконец она остановилась на берегу пруда. Вода в пруду сама по себе была изумрудного цвета и к тому же отражала растущие вокруг зеленые деревья, и только в центре чуть просвечивалась синева от неба.

– А пруд, оказывается, такой маленький, – сказала она.

– Просто вы выросли.

– Представляете, госпожа Лю, однажды я тут чуть не утонула. Мне было всего восемь или девять лет, я приехала в приют пару месяцев назад. Меня спасла подруга. Но сама она умерла.

Хотя пруд и был маленьким, но дна было не разглядеть. Глубина, наверное, метра два-три. Тут даже взрослый человек может утонуть, если плохо плавает.

– Мы с Лили тайком прибегали на пруд играть. Об этом месте знали только мы вдвоем, – продолжала она. – Это я виновата, случайно поскользнулась и упала в воду. Я не умела плавать, а Лили умела, но чуть-чуть. Она сразу прыгнула, чтобы спасти меня, и вытолкнула меня на мель, но сама ушла под воду. Я побежала позвать взрослых, но было слишком поздно. Ее похоронили на том пустыре, который мы проходили по пути сюда.

– Зачем вы мне это рассказали?

– А кому мне еще рассказывать? – Тон Гэ Линшу оставался все таким же ледяным, и лицо не выражало ни тени эмоций. – Из тех, кого я знала в приюте, никого не осталось: Лили, Ачжу, брат Ланшэн – только я одна жива. Знаете, госпожа Лю, я ведь не хотела сегодня надевать этот наряд, попросила госпожу Ван одолжить ее черное платье. Но она сказала, что оно не подходит к сегодняшнему случаю, и велела слугам перешить на меня вот этот ее наряд…

– Раз приют не подарил вам никаких хороших воспоминаний, почему же вы настояли, чтобы приехать сюда?

– Сама не знаю, просто чувствовала, что нужно здесь побывать.

– Может, эти двадцать тысяч юаней помогут улучшить условия жизни воспитанников – тогда ваша поездка будет не зря.

– Остается только надеяться на это.

Перед отъездом Гэ Линшу не пошла в кабинет настоятеля попрощаться, просто попросила одну из монахинь передать ему, что уезжает.

Сев в черный «Форд», она почти сразу уснула, а может, просто притворилась, чтобы со мной не разговаривать. Спала она очень изящно: опершись щекой на левую руку, тыльной стороной правой ладони поддерживая левый локоть и слегка наклонившись всем телом вперед. Она не просыпалась, пока мы не приехали в поместье Гэ, и ни разу не упала на меня.

Мы вошли в гостиную, где Гэ Линъи играла на рояле все те же произведения Шуберта. Увидев нас, она побежала навстречу, но ее лицо немного порозовело, словно она была очень недовольна своей игрой.

Гэ Линшу поздоровалась с двоюродной сестрой и, потирая заспанные глаза, сказала, что пойдет в свою комнату и еще немного поспит.

В гостиной остались только я и Гэ Линъи.

– Госпожа Ван велела передать вам это.

Она взяла лежавший на фортепиано конверт и протянула мне. Я вытянула руку, но она медлила и не разжимала свою.

– Госпожа Лю, могу ли я тоже нанять вас на один день? На следующее воскресенье…

– Нанять меня для чего?

– Вам ничего не придется делать, просто придете к нам в гости.

– Я все-таки частный сыщик, а не куртизанка, я не хожу по гостям за деньги.

– Мне нужно кое-что с вами обсудить. – Она покраснела. – Я могу обсудить это только с вами.

– Раз зовете в гости, то просто пригласите меня, к чему тратить деньги и нанимать меня на работу?

– Верно, да. Так вы придете, госпожа Лю?

– Вам однажды досталось от матери по моей вине, так что я перед вами в долгу, – сказала я. – Если приглашаете, я не могу отказаться.

– В следующее воскресенье вы свободны?

– Свободна. Я столько подарков в знак благодарности получила, что до конца месяца планирую отдыхать от работы.

– Замечательно. – Гэ Линъи наконец разжала руку и отдала мне конверт с пятьюдесятью юанями. – Воскресенье, одиннадцать часов, договорились? Только я не смогу прислать за вами шофера, ничего? Вы доберетесь самостоятельно?

– Я только что купила новый велосипед и как раз хотела выяснить, как он едет в гору. Только переживаю, велосипед – это не символ бедности? Швейцар меня не прогонит?

– Конечно нет, раньше по выходным я тоже часто ездила на велосипеде.

– Вы и вправду умеете все на свете.

– Так меня учит мать, – с горечью улыбнулась Гэ Линъи. – Она всегда требует от меня одного: я должна уметь делать все то, что умеют окружающие, что бы это ни было. Но и я в ответ ставлю ей условие.

– Какое же?

– У меня должно быть все то, что есть у других.

– Тогда, как представится возможность, я научу вас стрелять из пистолета.

– Ловлю на слове! – Гэ Линъи задумалась и сказала: – В следующем месяце мне исполняется шестнадцать. Может, мне попросить госпожу Ван подарить мне пистолет на день рождения?