Я сошла с поезда в Чанчжоу, часы показывали десять, телеграф давно закрылся, о том, чтобы найти место, откуда можно сделать междугородний телефонный звонок, нечего было и думать, так что мне ничего не оставалось, кроме как найти какой-нибудь постоялый двор, где переночевать.

Утром следующего дня я вернулась в наш город самым первым поездом и с вокзального таксофона позвонила в поместье Гэ. Трубку взяла служанка, я попросила ее позвать госпожу Ван.

– Госпожа Лю? – не стала тянуть госпожа Ван. – Спасибо вам! Барышня Цэнь вернулась, жива и невредима.

– Не стоит благодарности, главное, что с ней все хорошо. Моя подруга ушла?

– Нет, госпожа Бай еще здесь, мы договорились, что она сначала напишет статью. Когда вам удобно к нам заглянуть? С нас еще подарок в знак благодарности, и барышня Цэнь хочет лично сказать вам спасибо.

Я ответила, что приеду к ним после обеда.

Я села в «Ситроен» и поехала в агентство, но по пути заехала купить пару сладких булок – ими я и позавтракаю, и пообедаю. Потом я пошла в общественную баню, помылась и переоделась. Время близилось к полудню, я сварила кофе, выпила две чашки, заедая булочками, потом взяла «Бедных людей» Достоевского. Я прочла чуть меньше ста страниц и стала собираться в поместье Гэ.

Когда я приехала, все были в гостиной. Гэ Тяньси, как и всегда, сидел по центру софы в стиле рококо, рядом с ним – Цэнь Шусюань. Гэ Линъи сидела на фортепианной скамейке рядом. Ширму, разделявшую две разных по стилю половины комнаты, убрали, госпожа Ван и Кэрол сидели в креслах из сандалового дерева у западной стены, на чайном столике между ними лежали листы бумаги и автоматическая ручка.

Все поднялись с мест, приветствуя меня, и я села на один из виндзорских стульев.

Выражение лица Гэ Тяньси не выражало никаких эмоций, равно как и несколько дней назад я не заметила на ней признаков тревоги. Возможно, неуловимые перемены в ее настроении умеют считывать лишь люди, долгие годы живущие с ним бок о бок.

Цэнь Шусюань выглядела так же, как на фотографии, разве что немного изможденной после пережитого за последние дни. Холодность, граничащую с бесчувственностью, она явно унаследовала от отца. Она была одета в приталенное платье с узкими рукавами длиной до середины голени цвета еще не дозревшего лимона: сквозь ярко-желтый кое-где проглядывался нежно-зеленый оттенок. Наверняка платье ей одолжила Гэ Линъи.

На Гэ Линъи было серебристо-голубое ципао, которое совсем не подходило ей по возрасту и гораздо лучше смотрелось бы на госпоже Ван.

– Благодарю вас, госпожа Лю, за то, что спасли меня.

Слова благодарности из уст сидевшей напротив меня девушки прозвучали так холодно, словно их произнес труп, только что вытащенный из глубин Берингова моря. Глаза ее были пусты, как высохший колодец, в темных зрачках отражалось только то, что находилось прямо перед ней.

– Как к вам теперь обращаться?

– Гэ Линшу, так записано в родословной книге нашей семьи. – На мой вопрос вместо нее ответил Гэ Тяньси. – Ей понадобится время привыкнуть к этому имени.

– Линшу и Линъи – имена как будто у сестер.

– Они и есть двоюродные сестры, какое тут «как будто», – сказал Гэ Тяньси.

– В детстве вас все так звали, Гэ Линшу?

– Матушка звала меня «Сюаньсюань», честно говоря, не знаю, какие это иероглифы. Потом приемная мать дала мне имя «Шусюань».

– Шусюань – так могли бы звать «яшму из бедной семьи»[84], а Линшу – прекрасное имя для барышни из высшего света. Впрочем, оба имени вам очень идут.

– Все равно имя не такое величественное, как у моей сестрицы. Линъи[85] – по этому имени сразу узнаешь барышню из знатной семьи.

– Не смейся надо мной, Линшу, – сказала Гэ Линъи. – Какая из меня знатная барышня? Живу под чужой крышей по милости дяди.

– Не говори глупостей, Линъи, – сказал Гэ Тяньси, но даже не взглянул в сторону племянницы. – Ты – единственная дочь Тяньминя, а он – мой единственный брат. Ты от меня худого слова не слышала, и я и впредь буду о тебе заботиться.

– Конечно, дядя, вы всегда были ко мне добры, я вам очень благодарна. И я очень рада, что Шусюань… – я хотела сказать, сестрица Линшу – вернулась домой, правда… – Глотая слезы, Гэ Линъи замолчала на полуслове.

Я верила, что она говорила искренне. Но плакала ли она от радости или от чего-то другого – знала, конечно, лишь она одна.

В этот момент госпожа Ван резко встала, со спины подошла к Гэ Тяньси и тихо сказала:

– Госпожа Бай почти дописала статью, не хотите взглянуть на текст?

Похоже, так она решила помочь Гэ Линъи сгладить неловкую ситуацию.

– Нет необходимости, я же поручил это дело тебе, что там можно испортить? – Гэ Тяньси тоже поднялся с места, в его голосе явно слышалось недовольство, но лицо по-прежнему ничего не выражало. – Возраст сказывается, здоровье у меня уже не то. Вчера лег поздно, еще в обед выпил вина, мне нужно прилечь. А вы разговаривайте, не торопитесь.

Когда Гэ Тяньси ушел, госпожа Ван пересела на место рядом с Гэ Линъи. На не особо широкой фортепианной скамейке вдвоем им было тесно. Касаясь друг друга плечами, они напоминали закадычных подруг. Кэрол тоже подошла к нам и села на второй виндзорский стул, держа в руках листы со статьей и автоматическую ручку.

– Статья почти готова, не хватает только описания того, что произошло с барышней Гэ за эти дни… – Кэрол запнулась. – Но конечно, вы еще не оправились от пережитого, ведь вам только вчера удалось спастись, я понимаю, что вам не хочется вспоминать об этом.

– Не беспокойтесь за меня. – Она глубоко вздохнула, голос звучал ровно. – Похитители не обращались со мной дурно. Только они на моих глазах убили несколько человек, об этом, конечно, вспоминать страшно.

«Несколько человек», – сказала она, значит, как минимум троих, а может, и больше. Один из них – это, очевидно, Ван Ци, но кто остальные?

– Я начну с самого начала. Кинотеатр, который держал мой приемный отец, обанкротился, кредиторы каждый день обивали пороги. Он забрал меня с собой, и мы прятались в доме его любовницы. Потом он решил выдать меня замуж за какого-то военного из Нанкина, уж не знаю, что тот ему за меня наобещал. Я была в полном смятении, не желала, чтобы меня вот так продавали, и однажды вечером сбежала. Я ушла из дома почти без денег, бродила до заката куда глаза глядят и только потом вспомнила, что в моей комнате в общежитии осталась деревянная шкатулка, подарок родной матери. Внутри хранились украшения, и, заложив их в ломбард, можно было бы хоть немного выручить на первое время. Поэтому я пошла в школу. Когда я забрала шкатулку, было уже поздно, ломбард закрылся. Денег на гостиницу у меня не было, так что я нашла укромный уголок и заночевала на улице.

– Это было в воскресенье?

– Кажется, да, в воскресенье. На следующее утро я вернулась в ломбард и заложила шкатулку за пять юаней. В шкатулке хранился снимок – единственная семейная фотография с тех времен, когда матушка еще была жива, я ее сохранила и спрятала в сумку. Теперь деньги у меня были, но я все равно не понимала, что мне делать. К счастью, в часовой мастерской как раз напротив ломбарда подмастерьем работал один мой старый знакомый, и я пошла с ним поговорить.

– Почему же ты не попросила помощи у меня? – спросила Гэ Линъи.

– Не хотела докучать тебе своими неприятностями. Я же встречалась с твоей матерью, когда бывала у вас в гостях, – хотя теперь мне следует звать ее тетушкой – и помню, что она человек суровый. Я боялась, что, если ты будешь мне помогать, она рассердится на тебя.

Довод действительно убедительный, но не уверена, что Гэ Линъи готова была с ним смириться. Больше она ничего не говорила, низко опустила голову и долго смотрела в пол.

– Этот парень раньше был подмастерьем в кинотеатре моего приемного отца, но мы с ним познакомились задолго до этого.

– Вы ведь с ним вместе росли в приюте, что у подножья Минхэшань?

– Не сказать, что росла, я там прожила всего-то два года. Но он – да. В приюте монахини всем детям давали английские имена, его назвали «Джуд», поэтому все стали звать Ачжу.

– А китайское имя у него какое?

– Цю Шэньсин, это он сам придумал. Язык сломать можно, поэтому никто его никогда так не звал.

– Вы пошли к Ачжу просто поговорить, не попросить о помощи?

– Ачжу всего лишь подмастерье, он сам себя-то с трудом может обеспечить, как я могла рассчитывать, что он мне поможет? – сказала она. – Я пришла в мастерскую, рассказала ему, в какой ситуации оказалась, он сказал, что в мастерской сейчас много дел, и велел пойти подождать где-нибудь поблизости. Я так и сделала, наконец, уже после обеда, он пришел, сказал, что отпросился у хозяина, сейчас устроит меня, а потом вернется в мастерскую. Сказал, что сам он помочь не может, но старший брат Ланшэн наверняка что-нибудь придумает. Ланшэн тоже рос в нашем приюте, он старше нас на несколько лет, поэтому мы все его звали «старшим братом». Мы пошли к нему. И я, и Ачжу были уверены, что на него можно положиться, а он нас обманул.

– Его фамилия, случайно, не Ло?

– Да, Ло, Ло Ланшэн. Мы с Ачжу пришли в транспортную контору, где он работал. Как его смена закончилась, он отвел нас домой к одному своему другу, купил еды и вина. Его приятель тоже был там, сказал, жена уехала по делам к родителям, а у него есть еще жилье, поэтому эту комнату он может нам сдать на пару дней. Долго не думая, я согласилась, сразу полезла в сумку за деньгами и случайно выронила нашу семейную фотографию, Ланшэн и его друг ее заметили.

– Он звал приятеля Голубем?

– Да, верно. У него такой суровый, бандитский вид и шрам через весь лоб, не знаю, почему ему дали такое аристократичное прозвище.

Не зря говорят, что человека губят три беды: опиум, маджонг да проститутки. О вреде опиума барышня Гэ, конечно, знает не понаслышке; и наверняка видела, как играют в маджонг, даже если сама никогда не играла. Но о билетах «Белого голубя», которые рушат жизни не меньше опиума и азартных игр, она вряд ли слышала.

– Они узнали господина Гэ на снимке?

– Наверное, с первого взгляда узнали, но сначала не подали виду. Ланшэн спросил меня, откуда эта фотография, и я рассказала. Потом они с тем другом вышли на улицу покурить, но вернулись нескоро. Этот Голубь надел перчатки и вдруг схватил веревку и накинул Ачжу на шею. А Ланшэн зажал мне рот ладонью. Ачжу пытался сопротивляться, но вырваться не получалось, и его задушили прямо у меня на глазах…

– Мне так жаль. Простите, что вам приходится об этом вспоминать, – сказала Кэрол.

– Спасибо. Мне все время снится его смерть, даже когда я пытаюсь об этом не думать. Они утащили Ачжу и бросили где-то, не знаю где. А когда вернулись, этот Голубь перерыл все ящики в поисках бумаги, ручки и конверта и заставил меня написать письмо в резиденцию Гэ. В первом письме, адресованном господину Гэ, было требование подготовить выкуп. Потом они велели написать еще несколько с инструкциями, как и где передать деньги, и диктовали мне каждое слово.

– Когда вы поняли, что господин Гэ – ваш родной отец?

– Я ни о чем не догадывалась, они прямо мне все сказали. Что мой настоящий отец разбогател, что он первый капиталист в нашем административном центре. Я, хотя и бывала в гостях у Линъи, господина Гэ никогда не видела. И только когда они назвали его имя, я поняла, что мой отец – это дядя Линъи.

– Вы никогда не знали имени отца?

– Никогда. Я не видела его с тех пор, как была совсем маленькой, и матушка никогда о нем не говорила, – сказала она. – Но, признаюсь, я не была слишком удивлена. Когда мы с Линъи впервые встретились в школе, я сразу ощутила теплоту и близость, каких никогда не чувствовала в общении с другими людьми. Мы с ней сразу стали словно сестры, которых разлучили во младенчестве. А оказалось, так оно и было на самом деле.

– И я, сразу как увидела Линшу, поняла, что мы будем лучшими подругами, – сказала Гэ Линъи.

Кэрол прошептала мне на ухо:

– Кровные узы все-таки – удивительная вещь.

– Несколько дней они держали меня взаперти в том доме. По очереди ходили купить еды, кто-то один обязательно оставался стеречь меня. Потом однажды утром пришла женщина – наверное, жена этого Голубя. Они не знали, как ей все объяснить, а она с порога набросилась с руганью, в общем, они схватили меня под руки, и мы убежали оттуда. Ланшэн сказал, что знает место, где можно переночевать, и привел нас в здание заброшенной фабрики. Оставил Голубя присматривать за мной, а сам ушел и вернулся с одеялами, едой, еще купил три бутылки газированной воды. Они ничего плохого мне не делали, предложили первой выбрать еду и оставили мне целую бутылку воды. А потом, только наступила ночь, в здание вломился мужчина…

Она взяла с кофейного столика стеклянный стакан и сделала глоток, перевела дыхание и потом продолжила:

– Мужчина вошел, держа в руках электрический фонарик, и сразу увидел меня и Ланшэна. Он поднял пистолет и выстрелил, но не попал.

– Он целился в вас?

– Не знаю, в кого именно он целился. Он не успел сделать второй выстрел, Голубь, который прятался в темноте, разбил ему голову бутылкой из-под газированной воды, и он упал на землю. Он еще несколько раз ударил его по голове, я боялась смотреть в ту сторону, страшные звуки разносились эхом по всему зданию. Потом они схватили меня и потащили прочь, они сказали, что есть еще один друг, который может помочь. Так мы оказались в трущобах, в каком-то доме, похожем на лачугу.

Когда мы туда приехали, там спал мертвецки пьяный лысый мужчина. Они его разбудили, а он схватил кухонный нож и давай размахивать что есть силы. Но они дали ему немного денег, и он сразу оживился и протрезвел, разрешил пожить у него. Но в этой хижине четыре человека никак бы не уместились, поэтому Ланшэн остался со мной, а остальные двое уехали куда-то на машине. Не знаю, где они ночевали, но каждый день привозили нам поесть.

Я пробыла там три дня. Жилище такое убогое, я ни минуты там не спала. Ни разу не мылась, кожа ужасно зудела и чесалась. Каждая минута была пыткой. Наконец, к вечеру третьего дня, они сказали, что отпустят меня, и завязали мне глаза. Но не сразу посадили меня в машину. Я услышала какое-то трепыхание – звук точь-в-точь такой же, какой издавал Ачжу, когда его душили. Потом раздался выстрел. А потом меня потянули и толкнули в грузовик.

– Выстрел?

Она кивнула.

– После того как раздался выстрел, я почувствовала запах пороха, и еще в комнате ощущался смутный запах крови. Кого-то застрелили, я не сомневаюсь.

– И потом они вас отпустили?

– У меня были завязаны глаза, не знаю, куда меня везли. Грузовик ехал очень долго. Я услышала, как открылась дверь, кто-то вышел из машины и вернулся спустя время. Мы ехали еще какое-то время и остановились, кто-то на руках вынес меня из грузовика и тихим голосом велел стоять и не шевелиться. Я услышала, как захлопнулась дверь, и звук двигателя, который стал отдаляться. Я еще долго стояла, прежде чем поняла, что свободна, сорвала с глаз повязку и увидела, что стою у ворот школы Святой Терезы. Я побежала внутрь к привратнику, попросила телефон и позвонила в резиденцию Гэ…

– Откуда вы знали здешний номер телефона?

– Они, похитители, заставили меня выучить его наизусть и сказали, чтобы я сразу, как только меня освободят, позвонила по этому номеру.

– Не представляю, как вы все это пережили.

– Меня они не тронули, но бедный Ачжу, он лишился жизни из-за меня, – сказала она все тем же холодным как лед тоном. – Отец заплатил за мое возвращение пятьдесят тысяч юаней, не знаю, как его отблагодарить. Простая девчонка, как я, не стоит таких денег…

– Вы его плоть и кровь, конечно же стоите, – сказала до этого молчавшая госпожа Ван. – А ежели чувствуете себя обязанной, просто будьте рядом с отцом и выполняйте свой дочерний долг.

История, рассказанная Цэнь Шусюань – то есть Гэ Линшу, – в общем совпадала с той информацией, которую собрала я.

Единственным противоречием была смерть Ачжу. По ее словам, его задушили у нее на глазах еще в понедельник, но вчера вечером я видела его на платформе, и выкуп забрал именно он.

Но докопаться до истины, какой бы она ни была, не моя забота. Мое дело – выполнить работу, за которую мне заплатили. Так или иначе, девочка цела и невредима, Гэ Тяньси уверен, что она его родная дочь, все счастливы. Что до того, сможет ли полиция вернуть пятьдесят тысяч выкупа и сколько все-таки человек убили похитители, мне дела нет, да и Гэ Тяньси, думаю, это мало волнует.

Я не хотела мешать ужину в семейном кругу и, как только сгустились сумерки, распрощалась. Кэрол, наивная душа, так и не поняла истинной цели, ради которой я взяла ее с собой в поместье Гэ. Ей еще предстояло закончить статью, поэтому со мной она не поехала. Завтра она опубликует ее на первой полосе «Восточного вестника» с броским заголовком наподобие «Пятьдесят тысяч выкупа – цена за десять лет разлуки». Благодаря такой громкой новости газета точно продаст не меньше тысячи экземпляров.

Госпожа Ван проводила меня до стоявшей на лужайке машины и протянула мне конверт. Я знала, что внутри, и открывать и проверять не собиралась.

– Никогда не видела господина Гэ таким счастливым.

– Правда? А я не заметила на его лице ни единого признака радости.

– Вы, конечно, ничего не увидели, – сказала она. – Все капиталисты такие, умеют скрывать эмоции – и хорошие, и плохие. Иначе как бы он смог вести деловые переговоры.

– Вы собираетесь помочь уладить дела господина Цэня?

– Люди господина Гэ уже его нашли и обсудили условия. Конечно, мы не станем выплачивать все его долги, но господин Гэ решил дать ему определенную сумму, памятуя, что он много лет заботился о Линшу. Этого хватит, чтобы он уехал из города и никогда больше сюда не возвращался.

– Значит, все закончилось хорошо – и хорошо для всех. Да, вот еще что. – Я вдруг вспомнила, что в сумке у меня лежит совместная фотокарточка Гэ Линъи и Гэ Линшу, вытащила ее и протянула госпоже Ван. – Это единственный снимок, который сестры Гэ сделали вместе. Они наверняка потом сфотографируются еще, но у этой фотографии особая ценность. Передайте им от меня, пожалуйста.

– Передать которой из них?

– Кому угодно. Я и сама не знаю, кому именно, просто вспомнила и решила, что нужно ее вернуть.