Запоминать номера телефонов – не моя сильная сторона. Те, по которым приходится часто звонить, я записываю в блокноте, чтобы можно было быстро найти. И только номер сестрицы Фэн я усилием воли заставила себя выучить наизусть. Все-таки, если кто-то увидит в моей записной книжке ее имя и номер телефона, мне не избежать подозрительных взглядов и шепота: помимо работы детективом, не занимаюсь ли я втайне от всех еще и побочным ремеслом.

Сестрица Фэн ступила на кривую дорожку еще в молодости, когда жила в Шанхае, где сделалась проституткой. За годы, что она была любовницей богатых и влиятельных мужчин, она и сама накопила небольшой капитал и под старость вернулась в родной город, купила пару пансионов на территории бывшей концессии и открыла «дом свиданий». Комнаты она сдавала за почасовую оплату, сама обычно выступала посредником и редко, но прибегала к шантажу, толкая порядочных девушек на скользкий путь. В общем, дела у нее шли очень неплохо.

За последние годы я нередко сталкивалась с сестрицей Фэн: ко мне за помощью обращались дамы и барышни из числа тех, кто снимали комнату в ее пансионе для тайных встреч с любовником и которым не посчастливилось попасть в расставленные ею сети. Пусть я хорошо знала ее приемы, да и доказательств у меня было немало, но за ее спиной стояли влиятельные покровители, и все, что я могла сделать, – торговаться с ней. В конце концов дело, которое и так можно было бы уладить за деньги, удавалось решить за гораздо меньшую сумму.

Я по очереди набрала цифры в таксофоне, и меня очень быстро соединили.

– Это я, Лю Ясянь.

– А, это ты, что случилось?

– Сестрица Фэн, мне нужно найти одного человека. Знаешь девушку, которую зовут Изумрудной Луной?

– Изумрудную Луну я и правда знаю, а вот можно ли ее назвать «девушкой» – большой вопрос, – холодно рассмеялась она, а потом добавила: – Что, тоже расследуешь дело Цэня из «Золотого феникса»?

– К тебе еще кто-то приходил с таким же вопросом?

– С вопросами о господине Цэне приходили, но про Изумрудную Луну ты первая спрашиваешь.

– И что ты им ответила?

– Ответила как есть – господин Цэнь уже несколько лет не появлялся в моем пансионе.

– С тех пор как Изумрудная Луна стала его любовницей?

– А ты не глупа. Они познакомились здесь, у меня, сошлись, потом этот Цэнь упросил меня помочь подыскать ему жилье, устроил там свою наложницу и с тех пор носа не кажет в «пансион Фэн».

– Раз ты помогала ему с домом, ты, конечно же, знаешь, где он находится.

– Знать-то знаю, с чего бы мне тебе говорить?

– Так тебе самой же выгодно мне помочь. В следующий раз, когда какая-нибудь дама или барышня попадется на твою удочку и обратится ко мне за помощью, я буду на твоей стороне и не стану сильно сбивать цену.

– Ладно, так и быть. Но тогда и ты окажи мне услугу. Если увидишь Изумрудную Луну, передай ей от меня наказ. Покровитель ее, господин Цэнь, совсем разорился, так что лучше ей поскорее найти другой заработок.

– Хочешь, чтобы я убедила ее вернуться к прежнему занятию?

– Так для всех будет лучше, – сказала сестрица Фэн. – Несчастливая у нее судьба, у себя в деревне вышла замуж, да очень скоро овдовела, не вынесла унижений от семьи мужа и сбежала, но родная семья не приняла ее обратно. В конце концов я показала ей возможность зарабатывать на хлеб.

– Возможность стать проституткой?

– Ну а на что другое она бы сгодилась?

– Может, и сгодилась бы.

– Коли из дому сбегает невестка и ее семья тебе платит за то, чтобы ее отыскать, – ты берешь деньги и делаешь, о чем тебя просят, и не думаешь, хорошо ли, плохо ли этой девушке живется. А я к людям с большей теплотой отношусь.

– Верно, я признаю только силу денег.

– Увы, я-то думала, Изумрудной Луне хоть десяток лет спокойной жизни достанется, кто б знал, что этот Цэнь так скоро прогорит. Бедолага она!

Право, чему тут удивляться: на мужчин нельзя положиться, но общество не дает женщине возможности самой за себя постоять, и горькая участь проститутки – единственное, что остается.

Сестрица Фэн перевела разговор на другую тему:

– Госпожа Лю, а ведь ты тоже могла бы получше устроиться в жизни. Я расскажу, как тут в нашем ремесле все устроено. С твоей-то внешностью, будешь получать никак не меньше, чем за эти ваши расследования, только не придется по всему городу мотаться в жару и холод, как сейчас. Подумай хорошенько, чем плохо?

– Я все же откажусь. Как бы мне ни хотелось зарабатывать деньги, лежа в постели, я люблю спать одна и не хочу, чтобы рядом со мной лежал кто-то незнакомый.

Не знаю, насколько горькой видится моя судьба со стороны, но силы отклонить предложение сестрицы Фэн у меня еще есть: пусть мне не повезло с замужеством, моя жизнь все же не пошла под откос. В нынешнее время не так много осталось людей, кто ведет достойную жизнь, а скоро того и гляди их станет еще меньше. До сих пор я сохраняла дружеские отношения с сестрицей Фэн, кто знает, может, для того, чтобы иметь запасной вариант.

Прежде чем повесить трубку, сестрица Фэн назвала мне адрес. Дом располагался около разрушенного храма и как нельзя лучше подходил и для того, чтобы прятаться от кредиторов, и для того, чтобы миловаться с любовницей.

Район возле разрушенного храма был зажат между старым городом, бывшей иностранной концессией и спроектированным по указу провинциального правительства Новым городом. Единственным плюсом его местоположения было то, что отовсюду туда легко было добраться. Древний храм, который был раньше на этом месте, и все здания рядом разрушили во времена Небесного государства великого благоденствия[36]. В эпоху Гуансюй[37] нашелся богатый человек, который пожертвовал деньги на восстановление храма, но название «разрушенный храм» к тому времени прижилось, потому все и дальше стали так про него говорить.

В нашем городе сегодня, кроме верующих буддистов да пары ученых мужей, пожалуй, никто и не помнит, что этот храм, вообще-то, называется «Храм чистой доброты», зато все знают, о чем речь, когда говоришь «разрушенный храм».

За этим районом, растянувшимся на несколько сотен квадратных метров, с самого начала почти никто не следил, и здания тут росли стихийно, словно деревья в диком лесу, а сегодня он и вовсе превратился в запутанный лабиринт. Селились здесь в основном приезжие, и их отношения с обитателями соседних кварталов сложно было назвать дружескими, а жители старого города вообще смотрели на них как на врагов. И все-таки местные бедняки были намного дружелюбнее, чем люди в старом городе, – по крайней мере, не имели привычки прятаться, едва завидев незнакомца, а потом шушукаться за его спиной. В районе разрушенного храма медные деньги решали почти любую проблему, нужно лишь быть внимательным и не попадаться грабителям и бродягам.

Спросив пару прохожих, я прошла по извилистым переулкам и до темноты успела найти место, которое назвала сестрица Фэн. Я постучала в ведущие во дворик узкие деревянные ворота, но никто не отозвался. Я постучала еще и еще раз, пока не услышала звук шагов, и наконец ворота открыла девушка, которой по виду не было и тридцати.

С первого взгляда я поняла, что она та, кого я искала. Другие женщины, с какими бы несчастьями ни столкнулись, всегда умеют скрыть это, на ее же лице словно вырезаны были слова «горькая судьба».

Она, должно быть, старалась красиво нарядиться, но и роскошное платье, и броский макияж только подчеркивали желтушный цвет лица. Уложенные локоны намокли под моросящим дождем и висели на лбу, закрывая нахмуренные брови, словно собирались насквозь пронзить тусклые глаза. На губах виднелись следы алой помады, которую нанесли таким жирным слоем, что они напоминали забродивший тофу. Старомодное красно-черное ципао из плотной ткани делало ее похожей на подгнившую ягоду личи.

– Вы Изумрудная Луна?

Она помедлила, но потом сказала:

– Да.

Я вытащила из сумки фотографию и протянула ей.

– Передайте вашему господину, он поймет.

Она взяла фотографию, с минуту постояла в оцепенении, потом задумчиво кивнула, развернулась и быстрым шагом ушла прочь. Я последовала за ней во двор.

Двор был маленький, всего-то несколько шагов в длину. Сквозь щели между неровно уложенной плиткой на земле пробивались сорняки. Два одноэтажных строения из серого кирпича, конечно, не разваливались на глазах, но явно многое пережили. У низенькой ограды росли хосты: ярко-зеленые листья тянулись к верху, но даже намека на цветение еще не было видно.

«Арендная плата здесь, должно быть, совсем невысокая», – подумалось мне.

Она вернулась очень быстро и сунула фотографию мне в руки.

– Он велел спросить, откуда у вас эта фотография.

– Я скажу ему лично.

– Он сейчас никого не принимает.

– Я не из тех, встречи с кем он боится.

Услышав это, она тут же облегченно вздохнула и сказала:

– Тогда ладно, идемте со мной.

Она повела меня в дом прямо напротив ворот. Только мы зашли в гостиную, из спальни послышался хриплый голос: «Изумрудная Луна, воды!»

Я посмотрела на заварочный чайник на столе и кинула вопросительный взгляд на «падшую женщину». Она кивнула, мол, да-да, но лицо осталось совершенно безучастным.

Я взяла чайник и направилась в спальню. Изумрудная Луна за мной не пошла.

Спальня была обставлена совсем просто: из мебели только одна кровать, два платяных шкафа. Кровать застелена покрывалом в бело-синюю полоску, местами полинявшим. По центру постели стоял черный лакированный поднос, украшенный перламутром, а на нем – латунная лампа со стеклянным колпаком, над которой разогревают опиум, и ее тусклый свет мерцал, словно блуждающий огонек. Господин Цэнь возлежал рядом, сжимая в руке пурпурного цвета курительную трубку. Изящная трубка тонкой работы: чаша из белого нефрита, мундштук из агата и чубук, украшенный золотыми и серебряными узорами, – это совершенно не вписывалось в интерьер спальни.

Я внимательно рассмотрела господина Цэня: он целиком и полностью соответствовал сложившемуся у меня образу опиекурильщика. Как бы он ни выглядел в молодости, от былой красоты сегодня остались лишь лысина, высохшее лицо, впалые вещи да мертвецкая бледность. Бьюсь об заклад, что, даже если кредиторы не сведут его в могилу, Янь-ван[38] не позволит ему долго блуждать по этой земле.

Я бы предпочла расспрашивать пьяного вдрызг выпивоху – даже с условием, что он будет махать кулаками в мою сторону или вытошнит наполовину переваренный ужин прямо на меня, – чем пытаться разговорить заядлого опиекурильщика. Все-таки пьяницы любят поговорить да приукрасить, а опиекурильщикам обычно лениво и рот раскрыть, особенно когда в зубах зажата опиумная трубка. Но даже когда заговорят, кроме безумного хохота да противоречивых бредней, от них ничего не добиться.

Он взял у меня из рук чайник, сделал большой глоток и только тогда заметил, что я не Изумрудная Луна.

– Вы кто?

В его взгляде читалось замешательство, смешанное с рассеянностью, и капелька негодования. Но, увидев его глаза, я, наоборот, успокоилась. Опиумный владыка еще не полностью поглотил разум господина Цэня, у меня есть шанс с ним поговорить.

– Не кредитор, не волнуйтесь. Меня наняли найти вашу дочь Цэнь Шусюань.

– Удачно, я и сам ее ищу.

– Правда? Вы тоже наняли частного детектива?

– Нет.

– Я так и подумала. Если бы вас нашел кто-то из моих коллег по ремеслу, тотчас бы продал вас вашим кредиторам. Ведь по вам сразу видно, что денег вы не заплатите, так что чем за вас душу продавать, проще сразу продать вас самого. Вам повезло, что я, в отличие от них, к своей работе отношусь более ответственно, – сказала я. – И как же вы планируете ее отыскать?

– У меня свои методы, разумеется. – Он поднял трубку над лампой, нагревая опиум, но, возможно для успокоения собственной совести, ко рту подносить не стал.

– Вечером в воскресенье вы звонили в школу для девочек Святой Терезы. Воспользовались таксофоном?

– Я, кажется, на ваши вопросы отвечать не обязан.

– Не обязаны, но вам же лучше дать мне хоть какую-то наводку. В наши трудные времена это первый заказ, который я получила за многие месяцы. Если даже его не смогу выполнить, мне останется только сменить ремесло – например, пойду помогать находить должников.

– Вы мне угрожаете?

– Да, а вы разве не поняли?

– Я все прекрасно понял.

– Просто ответьте на мои вопросы. Если ваша дочь попадет в руки ищущих вас кредиторов, она, скорее всего, назовет им адрес, где вы скрываетесь. Она ведь знает про этот дом?

– Знает.

– До ее исчезновения вы привезли ее сюда прятаться вместе с вами?

Он не ответил ни да, ни нет.

– Жилище, конечно, скромное, но для скрывающегося от кредиторов, можно сказать, роскошное. Когда Цэнь Шусюань ушла?

– В воскресенье ближе к вечеру, солнце клонилось к закату. Она сказала, пойдет за спичками, и больше не возвращалась.

– Поэтому вечером вы позвонили в школу?

– Она взяла с собой всего пару-тройку цзяо, школа – единственное место, куда она могла пойти.

– Она в самом деле приходила в школу тем вечером, в общежитие. Я узнала у ее соседки по комнате.

– А комендантша общежития сказала, что не приходила. Почему она меня обманула?

– Она не показывалась на глаза коменданту, просто попросила соседку передать ей через окно деревянную шкатулку, примерно такого размера, – я показала руками, – закрыта на медный замок, внутри – украшения, ничего ценного.

– Шкатулку ей оставила родная мать. Когда мы забрали Шусюань, она привезла ее с собой.

– Как вы оформили удочерение?

– Я тогда был занят делами, всеми документами занималась Маньжоу.

– Маньжоу – ваша покойная супруга?

Он не ответил, молчание, похоже, было его привычкой давать утвердительный ответ.

– Мне сказали, что Цэнь Шусюань – дочь подруги вашей супруги, вы когда-нибудь видели ее родную мать?

– Нет, она умерла, когда Шусюань было восемь. А когда мы ее удочерили, ей уже исполнилось десять. Два года в промежутке она жила в европейском приюте.

– Не в том ли, что у подножья Минхэшань?

Он опять не ответил – похоже, я угадала.

– Я слышала, что подмастерье по имени Ачжу, который работал у вас в кинотеатре, – сирота, но умеет читать и писать и даже немного понимает по-английски. Судя по всему, он вырос в том же приюте.

– С чего вы вдруг о нем заговорили?

– Похоже, ваша дочь сбежала вместе с ним.

– С ним?! – Господин Цэнь поперхнулся, будто подавился слюной. – Впрочем, он же ухаживал за Шусюань.

– Об этом вам рассказала Сяо Лянь, кассирша?

Опять молчание.

– Возможно, между ними и не было никаких отношений. Может, просто виделись в приюте, да и все. У кого еще, кроме Ачжу, ваша дочь могла бы искать защиты в нашем городе?

– Не знаю. Но Ачжу всего лишь подмастерье, какой из него покровитель?

– По мнению вашей дочери, возможно, уж лучше обратиться за помощью к подмастерью без гроша за душой, чем к приемному отцу, который продаст ее кредиторам за долги.

– Вы считаете, я собирался продать Шусюань?

– Неужто скажете, что нет?

Он помедлил и, прежде чем ответить, поднес трубку ко рту, но не стал затягиваться.

– Она уже взрослая, не может же она всю жизнь скрываться вместе со мной. Я всего лишь хотел представить ее кое-кому…

– Она знала о ваших добрых побуждениях?

– Я ей не говорил.

– Кто же ваш идеальный будущий зять?

– У вас слишком много вопросов.

– Ладно, вернемся к делу. Во что была одета Цэнь Шусюань, когда ушла отсюда в воскресенье?

– Не помню, вроде в тот самый наряд, что на вашей фотографии. Она не много одежды с собой привезла, часть давно заложили в ломбард. Кроме школьной формы, из подходящей по погоде весенней одежды у нее, наверное, только один тот свитер и есть.

– Она взяла что-то из вещей?

– В руках была сумка белого цвета, по виду дорогая и качественная, не помню, чтобы я ей такую покупал.

– Остальные ее вещи, которые она не забрала, лежат в этой комнате?

Он не ответил, только поднял руку, указывая на платяной шкаф рядом со мной.

Я открыла шкаф, внутри висела форма школы для девочек Святой Терезы, внизу лежала аккуратная стопка нательного белья, а рядом – кожаный портфель, какие обычно носят школьницы. В портфеле не было ни книг, ни тетрадей, только толстенная пачка листовок с рекламой кинотеатра «Золотой феникс» – по виду штук двести, не меньше. Еще две автоматические ручки и баночка чернил. Похоже, все связанные с учебой вещи она оставила в общежитии, не представляю, чем она занималась здесь целых две недели.

Вытащив листовки, я увидела, что на некоторых на обороте от руки написаны цифры и краткие пояснения доходов и расходов, например: «29 марта, ломбард Чэн Мао, зимнее пальто 2 шт., 3 юаня». Хотя листовки были напечатаны на грубой шероховатой бумаге, на которой чернила растекались, в целом записи выглядели очень чисто. Все иероглифы были написаны ровно, черточка за черточкой, без единой ошибки, и все-таки красивым ее аккуратный почерк назвать было никак нельзя. Записи выдавали серьезность их владелицы, причем серьезность, граничащую с бесчувственностью. Впрочем, это как раз соответствовало тому впечатлению, что создавала Цэнь Шусюань у окружающих ее людей.

Положив листовки обратно в портфель, я вдруг заметила, что внутри лежала еще и фотография: совместный снимок с Гэ Линъи, такой же, какой Гэ Линъи отдала мне.

Раз Цэнь Шусюань хранила фотографию у себя, значит, считала Гэ Линъи своей подругой. Но за помощью она обратилась не к щедрой подруге, которая по жизни сорит деньгами, а к подмастерью, который остался один-одинешенек на всем белом свете – как и сама Цэнь Шусюань.

Да уж, я, дожив до своих лет, с трудом могу понять, что творится в голове у пятнадцатилетних девочек.

Закрывая шкаф, я не удержалась и задала последний вопрос, хотя и понимала, что вряд ли смогу выудить из этого иссохшего опиекурильщика что-то полезное:

– Сколько вы все-таки задолжали?

Господин Цэнь долго молчал. Я обернулась: закрыв глаза, он сжимал в зубах трубку и медленно выпускал изо рта облачка белого дыма.

Хотя бы в ту минуту он был в мире, где его не преследуют кредиторы.