— Идем ко мне, — сказал он.

Прошли в кабинет. Сели. Я начал без предисловий:

— Анатолий Михайлович. У меня чувство, что вершки мы собрали, а корешки нет. Главного не зацепили.

— Согласен, — буркнул Рыжов. — И у меня так же. Винтовка СВТ! Ее не обнаружили. Милицейские опера там, правда, остались все досматривать, но вряд ли найдут.

— Да хоть бы и найдут. Что это меняет? По-моему, того стрелка среди задержанных нет.

— Вот именно, — вздохнул полковник. — Не похожи они на такого волка. Мелочь.

— Точно, — сказал я. — Вы поняли, какую сцену я разыграл с этим, который с нами ехал? Кстати, зовут его Марат.

Рыжов усмехнулся:

— Марат, Дантон, Робеспьер… Помню, учили историю на спецкурсах. Старичок один вел, помешан был на Французской революции. Занятный был дедок… Ну да ладно, отвлекся. Понял, конечно. Толково сделано. И что этот… Робеспьер?

Теперь усмехнулся я:

— Нашел его слабое место. Нажал. Замотивировал. Хочу использовать как агента. Думаю, завтра он даст расклад по всей группе.

— Хорошо. С теми двумя тоже на зоне поработают. Расколются как миленькие. Одного ихнего, правда, завалили, я за это еще вставлю по первое число. Но это вопрос другой. А эти заговорят как репродукторы.

— Было бы здорово. Ну, а теперь пойду другими делами займусь. Трунов мне список членов клуба набросал, надо пройтись по ним. Проанализировать.

Упоминание о клубе действовало на полковника если не как красная тряпка на быка, то близко к этому.

— А-а, — возбудился он, — интеллигенты эти? Давно пора ими заняться!

И разразился путаной инвективой в адрес ученых, с уже знакомым мне посылом: народ шаткий, ненадежный, вроде того волка, которого сколько не корми, а он все в лес смотрит… Под лесом полковник разумел капитализм и «буржуев» — не конкретизируя, он пылал ненавистью к этим категориям.

Я в философскую дискуссию вступать не стал. Сказал, что результаты постараюсь представить завтра. И пошел.

Все-таки аналитическая работа — лучшее, что есть в нашей профессии. Заварить крепчайший чай, прихлебывать и думать, думать, думать.

Итак, список. Трунов молодец: выстроил фигурантов по алфавиту. С указанием специфики, дат рождения, кратких характеристик. Выглядело это так.

Алексеев Игорь Семенович. Химик. 1914 года рождения. Член ВКП (б). Женат, но жена в Москве, а он тут. Бабник. Любит порассуждать на отвлеченные темы. Наука, искусство, литература. Хотя и член партии, но в общественной работе пассивен.

Афонин Аркадий Саввич, инженер-конструктор. Кандидат технических наук. 1902 года рождения. Вдовец. Из семьи богатых мещан. Увлекается живописью. Считает себя знатоком изобразительного искусства. Беспартийный. Любит утверждать, что вне политики, но втайне сочувствует царскому режиму. Регулярно выпивает в одиночку, но умеренно. Тайно сожительствует с раздатчицей блюд в столовой Лукерьей Лучниковой, 1915 года рождения.

Хм! Ты смотри, старый хрен, нашел ведь куда присунуть. Сочувствуя старому режиму, не забыл про новую бабу… Раздатчица, впрочем, молодец, не зевает. Поймала старого греховодника за хобот. Глядишь, и жениться заставит… Ладно, не отвлекаемся! Дальше.

Барашков Павел Михайлович. 1920 года рождения. Физик-теоретик. Кандидат физ-мат наук. Однако. Молодой, да ранний… Наверняка в доктора метит. Из семьи служащих. Отец — горный инженер. Мать — домохозяйка. Физический факультет МГУ. В «клубе» присутствует регулярно, но скромно. В дебаты почти не ступает. Но авторитетом пользуется. Беспартийный. Не женат. Во внебрачных связях не замечен.

И так далее. Всего восемнадцать имен. Последним шел:

Юрченко Иван Борисович. 1913 года рождения. Инженер-химик-технолог. Кандидат химических наук. Член ВКП (б). Член месткома. Женат. Двое детей. Из рабочих. Ничем особо не увлекается, внебрачных связей не имеет. Клуб для него вроде отдушины. Пообщаться, поиграть в шахматы, приятно провести время.

Несколько раз я перечитал список. Задумался.

Восемнадцать человек.

Что я ищу?

Я предполагаю, что здесь, на Базе № 10 кто-то сознательно создает тревожную атмосферу. Распускает зловещие слухи, которые пугают необразованных людей, в чьих душах цепко держатся пережитки суеверий. Мотив! Какой тут может быть мотив?

Вредительство. Фигурант обижен не то на Советскую власть, не то на весь белый свет. И такие тихие пакости для него слаще меда. Видеть, как от твоих действий колбасит все общество, оставаться при этом в тени, чувствовать себя тайным творцом. Может, в этом есть злорадное желание — чтобы у создателей реактора ничего не получилось. А может, и вовсе никакой политики, просто упоение опасной игрой на грани риска.

А может, это работа вражеского агента? В общем-то непохоже на стиль спецслужб. Там всегда стараются работать максимально просто. Без всякой психологической достоевщины. Другой вопрос, что если она способна дать результат, то разведка готова пойти и на это — например, сознательно распускать слухи про всякую потустороннюю жуть, сея страх и панику. Может такое сработать? Да вполне. Например, в нашем случае.

И все-таки в шпиона мне не верилось. Скорее всего, злорадные интеллигентские проделки. Но версию со счетов скидывать не будем.

Еще раз по списку. Кого из проверяемых поднять до статуса если не подозреваемых, то особо проверяемых? По первым соображениям — это должны быть как раз самые тихие, незаметные, не привлекающие внимания. Не то, что Афонин, например, которого записали в поклонники Российской империи. Хотя все это поклонение наверняка лишь в том, что он со слезами и слюнями вспоминал, как припеваючи жил в родительском зажиточном доме в «мирное время». Небось, в гимназии учился. Или в реальном училище. А потом Первая мировая война, революция такая, революция сякая, Гражданская война, тяжкая жизнь в разоренной стране… Конечно, детство тут вспомнится как потерянный рай.

Так что Афонина в сторону. А вот Барашков и Юрченко, пожалуй, стоят того, чтобы к ним присмотреться. Правда, Юрченко партийный. Формально это обстоятельство в его пользу, но кто знает, сколько карьеристов, мимикрирующих, всяких жуков навозных пролезло в партию за годы ее правления! Так что проверяем.

Я еще заварил чаю и повторно прошелся по списку. Выделил семерых. По алфавиту: Барашков, Демьянов, Каргопольцев, Костенюк, Ольховский, Субботин, Юрченко.

Выписал эту великолепную семерку на отдельный листок. Смотрел, думал. Затем позвонил Трунову.

Тот прибыл через десять минут.

— Здравствуй, Володя. Проходи. Садись. Чаю хочешь?

— Нет, товарищ майор, спасибо.

— На нет и суда нет. Я тут твой список изучаю. И вот скажи пожалуйста! Если бы этот список надо было сузить. Понимаешь? Оставить самых подозрительных, остальных отсеять. Кого бы ты оставил?

— Хм, — капитан заглянул в этот список так, словно не он его составлял, и вообще впервые видел. — А сколько надо оставить? — осторожно спросил он.

— Ну это уж на твое усмотрение. От одного до семнадцати. А то и до восемнадцати. Думай.

Он вновь хмыкнул, но иначе, с интересом.

— Надо прикинуть. До завтра можно?

— Решено. Завтра в районе обеда жду тебя с соображениями.

Трунов исчез, а я вдруг враз ощутил адскую усталость. И то сказать — я сегодня побывал на рубеже. На берегу, за которым — неведомое.

Это я так пафосно заговорил про себя, и тут же оборвал пафос. Хотя по правде-то — наезд на нервную систему приличный. Да и время уже под вечер. Вот оно все и собралось в кучу.

По пути в гостиницу я вспомнил Марию. То есть, конечно, я про нее никогда не забывал, помнил каждую секунду, но здесь память вышла на первый план. И вместе со зрительной памятью как будто в душе зазвучал вальс, и так хорошо стало, словно я все уже решил, все вопросы расставил по местам, ответил на них — и впереди у меня возвращение домой.

Впереди-то впереди. Но до него еще надо дожить…

Назавтра я первым делом поинтересовался, как там наш задержанный. Марат.

— Нормально, — доложили мне. — Задумчивый был, ходил по камере туда-сюда. Долго уснуть не мог. Но мы следили. Глаз не спускали.

— Очень хорошо, — сказал я. — Давайте его ко мне на беседу.

Он предстал бледный, небритый, помятый. Как будто за ночь постарел на годы. По одному только его виду я понял, что разговор должен получиться. Только придется пойти навстречу.

Ну что ж, ради пользы дела — можно.

— Садись, — приветливо сказал я. — Завтракал?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Не принесли.

— Ну, это дело поправимое, — успокоил я. И распорядился насчет завтрака.

Принесли чай, сахар, бутерброды с колбасой. Марат набросился на это, жрал-пил жадно, чавкал, хлюпал. Приходилось смотреть и слушать опять же ради пользы. Если допрашиваемый чувствует к тебе благодарность — полдела сделано. Правда, есть такие психопаты, которые никакой благодарности испытывать не способны, эти из разряда «куда ни целуй, везде задница». Но он-то явно не из таких. Просто молодой балбес, влипший в гадость. Хотя, конечно, грань закона он переступил. Но спасти, выдернуть его из-за той грани можно.

Пока задержанный завтракал, я не смущал его своим видом. Сел у него за спиной, вновь пробежался по вчерашнему списку. Поколебавшись, добавил в него еще одну фамилию. Инженер-физик Залесов Антон Григорьевич. Пусть тоже побудет особо проверяемым, а дальше посмотрим.

— Спасибо, — искренне сказал Марат, управившись с завтраком.

— Надеюсь, на здоровье, — улыбнулся я. — Фамилия-то как твоя?

— Матвеев.

— Матвеев Марат, значит. Ладно. А я Соколов Владимир Павлович. Так можешь и обращаться. Теперь поговорим. Слушай меня внимательно.

Я сказал, что беседа наша будет неформальной. Никакого протокола. По существу — оперативное совещание. Мы не следователь и допрашиваемый, а сотрудники. Разработчики спецоперации.

Разумеется, здесь я приукрашивал ситуацию. Но надо было добиться полного доверия. Пока это получалось.

— Значит так, Марат. Все с самого начала. Как ты связался с этими негодяями. И до вчерашнего дня. Только тогда я смогу тебе помочь.

Парень старательно откашлялся:

— Так ведь как считать начало-то… Вроде бы с одного начнешь, так еще раньше надо вспомнить.

— С чего-нибудь да начни. Я пойму. Главное, не тяни.

— Да, — кивнул он.

И начал с того, что еще в школе он обнаружил неплохие спортивные данные. Решил идти по этой линии.

— Многоборье ГТО, — пояснил он. — Не я придумал, это учитель физкультуры в школе меня сориентировал. Перспективно, говорит. Этот спорт, говорит, будут развивать.

Что верно, то верно. Данный вид спортивного многоборья носил прикладной, полувоенный характер. Помимо чисто легкоатлетических дисциплин туда входили плавание, метание гранаты — из этой дисциплины потом вышло немало спортсменов мирового уровня. В общем, занялся Марат многообещающим видом, поступил в техникум физкультуры.

— Можно сказать, коллеги, — поощрительно отметил я. Пояснил, что сам выпускник такого учебного заведения.

Это приободрило рассказчика. Он стал еще доверчивее. Я бы даже сказал, распахнул душу.

Там, в техникуме, он и влюбился. В сокурсницу, легкоатлетку Тамару.

Сколько можно было понять из рассказа, Тамара эта была особа, знающая себе цену. Не слишком перспективная как спортсменка, зато красивая, эффектная и ожидающая принца со всеми принцевскими артибутами, включая доходы.

Марат же по ходу учебы и тренировок осознал, с натугой выполнив норму первого разряда, что КМС (кандидатом в мастера спорта) он стать еще сможет. А вот МС (мастер спорта) уже вряд ли светит. И Тамара на него вряд ли даже посмотрит.

Вечная тема! В юности желанная девушка — такая ценность, перед которой меркнет все. Иной молодой человек готов душу продать за обладание девичьими сокровищами. А бесы-искусители, они всегда тут как тут.

Нашли они и перворазрядника Матвеева.

Во время войны, и особенно после криминальный мир сильно модернизировался. Пошли преступники и банды новой формации, обращавшие особое внимание на спортсменов. Не на элитный уровень, понятно, а так — на третьи-четвертые ряды. Норовя оттуда рекрутировать личный состав.

Я это хорошо помнил по группировке с Сокола. И вот теперь услышал подтверждение.

Короче говоря, Марат, снедаемый жаждой денег, очутился в такой группировке.

— Кто главный? — резко спросил я.

Он потупился.

— Да если честно… Если честно, Владимир Палыч, я и не знаю. То есть, имя не знаю. Только прозвище. Таран.

— Таран?

— Ага.

— Опиши его.

Марат натужно откашлялся, стал описывать.

Молодой человек, не старше тридцати пяти. Рослый, спортивный, сильный.

— Ты же спортсмен, — сказал я. — По внешности можешь сказать, чем кто занимается?

— Конечно. Больше всего похож на метателя копья или десятиборца. То, что занимался — это точно. Видно же по фигуре, осанке, по движениям. Да и почему он спортсменов к себе привлекал? Знал толк в этом, разбирался.

— Логично, — признал я.

Далее Матвеев рассказал, что по характеру Таран жестокий, беспощадный, совершенно не знающий жалости тип.

— Это они говорили, — кивнул он вправо, под «ними» разумея подельников. — Я-то его плохо знаю. Они раньше с ним начали…

Сам Таран не слишком откровенничал с молодым подельником о сути дела.

— Поедем на Урал золотишко брать, — так сформулировал он задание. И больше не распространялся.

Матвеев, конечно, поинтересовался. С одним из троих, по имени Максим, он сошелся покороче. Того, видимо, тоже перевертывало от осознания того, в какой поток событий он влип. От волнений и от трудных мыслей он разговорился с молодым.

— Мы там весной уже были… — прошептал он.

И поведал суровую историю.

Таран получил информацию от известного в узких кругах Пистона, московского подпольного спеца по «рыжью», то есть по золоту. Тот, попав в зону на Базе-10, узнал, что в на заброшенном ближнем кладбище спрятан изрядный запас золотого шлиха, тайно собранный неким старовером-старателем. Такой, что хватит на несколько лет жизни.

Пистон понимал, что совершить побег и взять этот клад он не сможет: в бегах долго не протянешь. Возьмут. Ждать выхода на волю? Да больно долго. А слухи как мухи — везде снуют, не удержать. Кто-то услышит, начнет искать, и чем черт не шутит, найдет. И прощай, золото.

Значит? Значит, здраво рассудил он, надо клад продать. Конечно, по цене ниже стоимости, но это будет самое толковое решение.

Связь с волей Пистон наладил. А если точнее, то с родной ему блатной Москвой. Так в теме возник Таран с братвой. Говоря коротко, договорились о встрече. В Кыштыме команда Тарана сняла дом у старухи, закрывшей глаза на дела постояльцев — и в условленное время отправилась на точку встречи.

Это произошло ночью. Холодной, весенней. Пистон привел троих своих, и москвичей было четверо. Но с самого начала все пошло нехорошо.

Суть в том, что Таран решил сбить цену. За такую сумму он брать золото отказался. То ли был уверен, что никуда Пистон не денется — не мог он надолго уйти из зоны, чтобы не хватились; то ли попросту этой суммы Таран не собрал. То ли просто решил не платить. Взять все сам. В любом случае переговоры зашли в тупик, оба главаря уперлись, осатанели… Первым нож выхватил Пистон.

И поплатился. Таран в ответ выхватил маленький «дамский» пистолетик, один из бесчисленных клонов «Бэби-браунинга» 1906 года.

Выстрел — и пуля вошла точно в глаз. З/к рухнул как подкошенный. Трое прочих растерялись, а Таран свирепым шепотом велел:

— На колени! На колени, падлы! Где товар? Говори! Убью!

И выстрелил еще одному в голову.

Теперь на земле валялись два трупа.

Максим смотрел на происходящее в трансе. Ему казалось, что он видит кошмарный сон. А главарь не успокоился. Схватив саперную лопатку, он сунул ее одному из уцелевших:

— Отруби ему башку! — показал на труп Пистона.

— Зачем⁈ — в ужасе прохрипел пленник.

— Бей, я сказал. Руби!

Но тот окоченел в шоке. Не двигался, и даже отвечать перестал. И тоже получил свою пулю.

Таран повернулся к единственному уцелевшему з/к.

— Ты! На, руби.

И этот начал рубить. Отсек голову мертвеца, после чего Таран зловещим голосом повторил:

— А теперь говори, где товар. Золото где, я говорю?

— Не знаю… — в ужасе, в полном распаде бормотал парень. — Я не знаю, это он, Пистон…

— Не знаешь, выходит, — очень спокойно произнес главарь. — Ладно. Макс, Алик! Давайте рыть могилу. Этот нам не нужен, похороним его. Или нет. Пусть сам роет. Давай, копай. Мы подождем. А как сделаешь, тут же тебя и похороним. Ну!

Черт знает, чего добивался Таран этими психологическими экспериментами.

— Он малость псих, — шептал Максим потрясенному Марату. — Или даже не малость. Вроде нормальный, нормальный, а вот в таких случая точно резьбу срывает. А мы ему боялись слово сказать! Вот так вякнешь что-то, и покойник.

Видимо, так и есть. И своим психозом он заразил пленника. Тот вдруг сорвался, нырнул в темноту — и поминай как звали. Кинулись следом, но найти не смогли. Пришлось вернуться.

— Вот скажи, зачем он это делал? — горячо говорил Максим. — Чего добивался? Что те обгадятся со страху и скажут? Да они точно не знали! Пистон, тот знал. Но его же первого он завалил. И что теперь?

Теперь понятно было, что надо уходить. Недалеко ходили патрули, а ночь хоть ветреная, шумная, выстрелы из «Браунинга» не слышны, но все же рисковать нельзя. Да и убежавший сумасшедший мог наткнуться на патруль.

— Здесь озеро небольшое есть, — сказал Таран. — Тащи трупы туда.

Два трупа и отрубленную голову выкинули в озеро, а за обезглавленным трупом вернуться не успели. Услыхали какой-то шум, который так и остался нераспознанным. Но тут уже был близок рассвет, рисковать было нельзя, пришлось ретироваться.

— Придется выждать, — сказал потом Таран. — Сейчас шухер может подняться. Да, месяц-другой придется подождать. Зато все нам достанется! Разделим по-свойски. Да на таком лаве потом пять лет жить будем! Из кабаков вылезать не будем. Ялта, Сочи, Пицунда… Вот будет жизнь!

Невольные разбойники слушали предводителя угрюмо. А по возвращении в Москву двое дали деру с концами. Куда — неизвестно. Видно, решили, что лучше без денег, но подальше от психа.

— А ты почему остался? — спросил Марат.

— Ну, а ты почему втянулся? — огрызнулся Максим. — Все потому же. Бабки в край нужны. Где я еще столько подниму?

— Подняли? — без улыбки сказал я. — Придурки!

Марат уныло пожал плечами.

— Максим — это который из ваших?

— Это который покойник, — хмуро пояснил Марат.

— М-да. Помер Максим, и хрен с ним, — сказал я, и в этот миг меня осенила внезапная идея.

Черт возьми. Как же раньше не додумался⁈