Полковник Быстров вскинул руку, глянул на часы:

— Через десять минут должны соединить. Ну, Соколов, давайте еще раз. Так сказать, генеральная репетиция.

Я кивнул:

— Хорошо. Значит, так…

Мне предстояло изложить факты и какие-никакие версии. Мы трое — Быстров, Рыжов и я — сидели в кабинете начальника Базы, ожидая звонка из Москвы. Быстрову предстояло объясняться с Лубянкой.

Был очень поздний вечер. Да уже ночь. В кабинете властвовал полумрак: светила одна только настольная лампа, и дальние стены, окна, задернутые гардинами, тонули во тьме. Из-за окон доносился сдержанный шум огромной стройки: работы велись круглосуточно, не прекращаясь ни на минуту.

В системном виде мой рассказ выглядел так.

Техники Букин и Иванников неустановленным пока путем пришли к ложной идее: в определенный час, находясь на заброшенном кладбище, которое в грубых суеверных представлениях обладает какими-то шут его знает, особыми свойствами, выполнить некий ритуал. Надев солнцезащитные очки, принять большую дозу психостимулирующего препарата и ожидать чего-то сверхъестественного. Фиксируя при этом происходящее. Для реализации данного плана Иванников, состоя в интимных отношениях с медсестрой Антипиной, склонил ее к хищению медпрепарата «Первитин», который они с Букиным и употребили в качестве стимулятора. Что закончилось смертью.

Это событие постарались засекретить. Однако некто — вероятно, не без злорадства — проинформировал Антипину, и без того находившуюся в угнетенном состоянии. Она осознавала, что совершила преступление. А когда ей сообщили, что в результате кражи препарата умерли два человека, то от угрызений совести и страха разоблачения она покончила с собой.

— Так, — сказал Петр Тимофеевич, выслушав. — Выводы.

— Теперь выводы, — произнес я, но не успел. Телефон на столе разразился требовательным непрерывным трезвоном.

Начальник базы изменился в лице.

— Москва, — почему-то полушепотом произнес он и взял трубку. — Полковник Быстров у аппарата. Так точно. Здравия желаю, товарищ генерал. Докладываю…

И повторил примерно то, что сформулировал я. Добавил:

— Ведем расследование. Майор Соколов? Здесь. Передаю трубку.

Передал трубку мне, сделав выразительный знак глазами и бровями.

В телефоне я услышал далекий, но вполне внятный голос Питовранова:

— Соколов? Здравствуйте. Рад слышать. Что скажете по ситуации?

— Здравия желаю, товарищ генерал. По всей вероятности, на Базе номер десять действует группа неизвестных злоумышленников. Имеет целью дестабилизировать обстановку, а в итоге сорвать основную задачу, поставленную перед заводом номер восемьсот семнадцать.

Питовранов невидимо ухмыльнулся, перейдя на «ты»:

— С большой оглядкой выражаешься, Соколов! Можно подумать, ты на юридическом учился, а не в физкультурном.

— Я в основном учился в СМЕРШе, товарищ генерал, — деликатно напомнил я.

— Тоже справедливо.

По тону Питовранова я понял, что можно и «поумничать»:

— Тут ведь какая история? Сюда, на Базу отбор кадров через такое сито идет, какого нигде не встретить. Если речь о шпионаже… Ну, теоретически мог проскочить некто с идеальными документами. Но вообще маловероятно. Поэтому я пока не спешу с мотивами.

Евгений Петрович помолчал несколько секунд, осмысливая сказанное. Сказал очень спокойно:

— Согласен, не будем спешить с этим. Предложения?

Посмотрев на часы, я в три минуты уложился с предложениями. Услышал в ответ вновь официальное:

— Одобряю. Действуйте. Трубку передайте Быстрову.

Полковник с минуту выслушивал генерала с напряженно-неподвижным лицом, сказал:

— Есть.

И положил трубку.

Вид у него был такой, что полковник Рыжов — я это отметил краем глаза — невольно подтянулся.

— Майор Соколов, — в голосе начальника Базы зазвучала торжественно-церемонная нота, — Вы назначаетесь специальным уполномоченным МГБ по Базе номер десять с полномочиями заместителя начальника Главного Управления. Пока это распоряжение начальника Второго Главного Управления генерал-лейтенанта Федотова. Приказ министра будет подписан в ближайшее время. Коллективу Базы предложено выполнять Ваши распоряжения и оказывать Вам всяческое содействие.

Так. Значит я, находясь в майорском чине, волею руководства МГБ поставлен на генеральскую должность. Над теми, кто выше по званию. В общем-то, разумно. Да и я сам человек здравый, крышу не снесет, из берегов не выйду.

— Ясно, — сказал я. — Значит, продолжаем действовать по плану. Товарищ полковник, — обратился я к Рыжову, — кладбище и дом под контролем?

— Да. Незамеченным не останется никто.

— Хорошо. Дальнейшие мероприятия: выяснить, как эти два… — на языке вертелись слова «два придурка», потому что иначе Букина с Иванниковым не назвать, — два чудака преодолели внутренний периметр. По этой части есть данные?

— В первом приближении. Через главные ворота они пройти не могли. Исключено. Ограда везде целая. Проверили. Значит, вышли через какой-то из запасных ходов. Каким-то манером уболтали часового. Остается выяснить — кого именно и как. Думаю, завтра утром будем знать.

— Фиксирую: завтра утром. А с этим часовым мне хотелось бы поговорить лично.

— Есть.

— Дальше: вся информация по Антипиной. Любая. Сам буду разбираться… Да, тут мне понадобятся помощники. Анатолий Михайлович, мне бы в особую группу трех толковых офицеров. При этом желательно освободить от основных обязанностей. Понимаю — невозможно. Да. В наряды пусть ходят, это с них не снимается. Но в остальном неплохо было бы.

— Постараюсь, — произнес Рыжов без удовольствия.

— Я бы взял капитана Трунова. Еще двоих — кого рекомендуете?

Подумав, полковник назвал двух молодых лейтенантов: Черемисина и Кузнецова.

— Только из училища. На седьмом небе, что сюда попали. Будут стараться не за страх, а за совесть.

— Это хорошо, но как со смекалкой у них?

— Оба после десятилетки. Должны соображать.

— Ну, посмотрим. Петр Тимофеевич, мне понадобится рабочее помещение.

— Выделим комнату здесь, в здании управления.

— Устраивает. Завтра с утра жду этих троих на рабочем месте. Трунов, Кузнецов, Черемисин.

Так оно и получилось. Все трое, чуть ли не в струнку вытянувшись, ожидали меня возле кабинета.

— Вольно, товарищи офицеры, — улыбнулся я. — Заходите.

И постарался настроить их на конструктивную работу.

— Я всегда говорил, говорю и буду говорить: главный инструмент чекиста — голова. Запомните это. И язык за зубами. Никому ни одного лишнего слова. Итак, мне нужны сведения…

Лейтенантам я дал задания попроще. А с Труновым поговорил особо.

— Володя, вспомни все, что ты знаешь про этот клуб интеллигентов. Кто туда ходил — и вообще, кого ты там видел, и особенно постоянные посетители. С кем особенно общались покойные… Не спеши отвечать! Подумай, запиши. Можешь поспрашивать кого-либо, только очень аккуратно. Что это за люди, твое мнение о них. Есть где тебе спокойно подумать, поработать?

— Дома.

— Сегодня в наряд не идешь?

— Послезавтра.

— Отлично. Ступай домой. А к четырнадцати ноль-ноль жду тебя с отчетом.

Отправив капитана, я вознамерился было позвонить Рыжову, но он меня опередил.

— Владимир Павлович?

— Слушаю.

Немного странная ситуация: он старше по званию, я теперь по должности. Поэтому общались нейтрально — по имени-отчеству.

Полковник на подъеме пояснил, что обнаружен виновник выпуска техников за периметр — некто рядовой Рябчук. Стоял часовым на одном из пропускных пунктов.

— Он у вас? — спросил я.

— У меня, мерзавец, — зловеще-радостно ответил Рыжов.

— Иду.

Рябчук оказался рослым парнем, почти «под ноль» обритым, со светло-льняным чубчиком. Глядя на меня, он испуганно хлопал белесыми ресницами.

Я осклабился в ледяной улыбке:

— Н-ну, докладывай Рябчук, как ты дошел до жизни такой?

— Как… до какой жизни?

— Ты дураком тут не прикидывайся. Ты часовой, тебе власть доверена, оружие. Неприкосновенное лицо. А ты эту власть для себя использовал! Зачем ты этих двух пропустил? За деньги? За взятку? Ты знаешь, что за это может быть?

Говорил я с арктическим каким-то бесстрастием, не повышая голоса, и от этого, наверное, особенно страшно. Рядовой смотрел на меня круглыми глазами, а лицо и шея у него шли пятнами, одновременно бледнея, краснея и чуть ли не зеленея.

— Да… да вы что⁈ И в мыслях не было. Товарищ… товарищ…

— Меня зовут Владимир Павлович.

— Владимир Палыч, да я разве думал? Они же особое задание выполняли! Я все по инструкции…

— Погоди, Рябчук. Какая инструкция? У тебя одна инструкция — Устав гарнизонной службы. О чем толкуешь?

Боец окончательно побледнел и теперь не только глазами хлопал, но и рот беспомощно разевал, как рыба на берегу. Похоже, он лишь сейчас до конца сообразил, в какую скверную историю его втянули Иванников с Букиным.

— То… товарищ Владимир Палыч, да как же? Они ж мне приказ показывали!

— Какой приказ? Так, Рябчук, давай по порядку.

По порядку вышло так.

Рябчук, молодой боец первого года службы, оказался здесь в мае. Обязанности исполнял ретиво, нареканий не было. Постепенно обжился, осмотрелся. Начал знакомиться с гражданскими…

— С девушками, наверное? — прервал я.

— Да не, Владимир Палыч! Ну так только, приглядывался, а так — ни-ни.

— Ладно, давай дальше.

Дальше — день за днем, слово за слово, так и познакомился с молодыми техниками. Сперва просто трепались о разном-всяком, потом вдруг ребята загадочно сказали, что никакие они не техники, а сотрудники госбезопасности под прикрытием. Выполняют особо секретное задание, о чем никто не должен знать. И показали бумагу — ту самую «инструкцию».

На этом пункте я пустился в довольно нудные расспросы. Рябчук, уже вполне сознавая свои глупость и вину, отвечал слезливо-путано, но ясно было, что отпечатанная на машинке, с синей печатью и неразборчивой подписью бумага произвела на него гипнотическое действие. По причине малограмотности он не вчитался, не вник, а сразу поверил, вылупив глаза.

Поверил в слова парней — что они секретные сотрудники под прикрытием, что ему, Рябчуку, оказывают огромное доверие: включают в спецоперацию, о чем он должен молчать даже не как рыба, а как черт знает, что. Могильный камень какой-то.

— Что за печать была на бумаге? — внезапно спросил Рыжов.

— Не помню, товарищ полковник, — всхлипнул Рябчук. — То есть, и не посмотрел толком.

— Дур-рак, — прорычал полковник.

Роль рядового Рябчука в «спецоперации» заключалась в том, что он должен был выпускать «секретных сотрудников» за периметр, когда они попросят об этом. Естественно, в глубочайшей тайне и от начальника караула, и от всех вышестоящих начальников.

— Сколько раз это было? — спросил я.

— Два, — потупясь, пробормотал рядовой. — Два раза всего.

— Второй раз — это позавчера?

— Да-а…

— А первый?

— Неделю… Ну, дней десять тому назад.

— Расскажи в подробностях.

Подробности оказались малоинтересными. Ну подошли. Пропустил. Отсутствовали примерно час. Успели вернуться в его же смену. А во второй раз сказали, что вернутся в следующую его смену. То есть через четыре часа. Ушли в предзакатный час. И не вернулись.

— Почему не доложил? — угрюмо спросил Рыжов.

Рябчук виновато пожал плечами:

— Забоялся, товарищ полковник. Ну, то есть как? Сперва-то я все думал — спецзадание, да все такое. А как узнал, что их мертвыми нашли на кладбище, тут и забоялся. Не знал, что думать. Думаю, вроде и надо сказать? А может, и не надо. Кто знает!

— Ты, Рябчук, думаешь там, где не надо, и не думаешь там, где надо думать, — с досадой сказал Рыжов. — Вот что с тобой, дураком, делать? Под трибунал отдавать?

— Товарищ полковник, — сказал я мягко, — пусть идет пока. Рябчук, ты сегодня в карауле?

— Не-е… Наряд по кухне.

— Иди, работай.

Когда тот ушел, Рыжов достал «Казбек», стал прикуривать, ломая спички.

По идее, за такое дело, конечно — трибунал. Но мне было жаль балбеса, виноватого только в темноте и невежестве. По причине чего он простодушно полагал, что бумажка с печатью по рангу выше Устава.

— Анатолий Михайлович, ну какой с него спрос? Сейчас посадим, парню жизнь испортим. А он обычный мужик, вернется в свою деревню, ну и будет жить, пахать, почему бы нет. Женится и так далее… Да, здесь ему не место, конечно. Спишите его куда-нибудь к черту на рога, пусть там служит. Авось поумнеет.

— Ну, это вряд ли…

— Ну кто знает. А нет, так нет. Пусть дураком живет, и от таких толк бывает, если они на своем месте. Словом, мой совет такой. А я пойду в медсанчасть, надо с патологоанатомом потолковать.

Меня интересовали результаты вскрытия Антипиной. Кирилл Петрович обещал к этому часу сделать.

Старика я застал сильно не в духе. Все в той же комнате отдыха. На сей раз он был в не очень свежем халате, в разных местах испачканном кровью. Резиновые перчатки содрал с рук, с силой шваркнул в раковину.

— Анна Власьевна! — рявкнул он пожилой санитарке. — Где чай?

— Сейчас, — испуганно залопотала та, — сейчас будет…

— Живо!

Санитарку как ветром сдуло.

— Что скажете, Кирилл Петрович? — поинтересовался я.

— Что скажу? А вот что!

И разразился такой тирадой, что я окоченел от изумления и восхищения. Ни одного цензурного слова, но все хлестко, едко, метко, и главное — синтаксически связно.

— Кирилл Петрович… Я вам аплодирую. Откуда такое красноречие?

Выругавшись, доктор отвел душу. Даже усмехнулся, присаживаясь:

— Да был один такой знакомый Демосфен. Бывший штаб-ротмистр Конно-гренадерского Лейб-гвардии полка. Владел острым словом. Сгинул в тридцать восьмом… Ну да ладно, не о том речь. Меня морально-то что убило?..

И пояснил: покойная Антипина оказалась беременна. Примерно десять недель.

— На таком сроке со стороны незаметно? — спросил я.

— Да по-всякому бывает, но в основном нет. А она девка здоровая, крепкая, кровь с молоком. Так у нее совсем не видно было. Нет, ты подумай, майор! Лишила жизни. Ладно бы себя. Хрен с тобой, хотя и это грех. Но еще одну душу, которая и жить не начала! Это как такой грех на себя брать? Чем думала, дура⁈

— А судьи кто? — хмуро сказал я, присаживаясь рядом.

А он встал, отошел к шкафчику, зазвякал посудой.

— Эх, Владимир Палыч, — в руках у него очутилась склянка со спиртом. — Я вот вроде бы и жизнь прожил, а не знаю — кто судьи. Теперь уж и не узнаю… Ладно. Будешь?

— Нет. На службе.

— А я — с твоего позволения.

— Да хоть бы и без позволения. Только погодите минутку.

И я сказал, что в официальном заключении на Букина и Иванникова не стоит указывать причиной смерти передоз.

— Ладно, — отмахнулся он. — Придумаем что-нибудь нейтральное. Не впервой.

— Рад взаимопониманию. Пойду. Не переусердствуйте, — я указал взглядом на склянку.

— Норму знаю, — буркнул он.

Я вернулся в кабинет, а вскоре прибыл и Трунов. Вид у него был воинственно-победный.

— Разрешите, товарищ майор?

— Разрешаю. Есть что-то интересное?

— Кое-что есть.

— Докладывай.

Трунов пустился в обстоятельный доклад, и я сразу почуял, что здесь он перестарался. Вместо тщательного, скрупулезного сбора и анализа фактов он поддался осенившей его идее, которую сразу же счел безошибочной.

Капитан рассказал об этом малость путано, поскольку его колбасило вдохновение. Никак не мог он совладать с жгучей идеей.

Она была такова: местный клуб интеллектуалов не что иное, как замаскированная антисоветская организация. Ведь не секрет же, что среди образованных людей, как старых, с дореволюционным стажем, так и среди уже совершенно со воспитанию советских — бродят обидчивые настроения. Мол, если власть себя ставит как рабоче-крестьянская, то, нас, интеллигентов, загоняют в угол: знай, очкастый сверчок, свой шесток! Стало быть, сам Бог нам велел выпендриваться, включать легкое вольнодумство. Мотив такой: все равно без нас, ученых, инженеров, биологов, педагогов власти не обойтись. Значит, в своем кругу можно немного и покривляться.

— Тут вроде бы ничего такого и нет, — бойко рассуждал капитан. — Так, среди своих побалаболить. Но на этом-то их и ловят! Вот и наши: общество, умные разговоры, книжки разные, Ремарк-дуремарк… А так слово за слово, шаг за шагом, кто-то там и сбился в кучку. Во вредительскую. И давай всех ядом заливать. Да, по-умному, по-хитрому! Я ведь говорю: те же самые Букин, Иванников — нормальные ребята, а им там мозги запорошили чушью. Вон до чего довели.

— Кто именно довел-то?

Иронии в моем вопросе капитан не заметил.

— Не знаю, — горячо сказал он. — Но брать надо всех. Ну, брать-не брать, но шерстить жестко. Так и нащупаем вредительское ядро. Вот! Список я накидал, посмотрите.

Он дал мне бумагу, исписанную фамилиями с примечаниями к ним.

Я к листку не притронулся.

— Эх, капитан, капитан, — с горечью молвил я. — Разочаровали вы меня…

И вот тут я ему выдал по первое число. Сказал, что работа его заключается в сборе фактов и анализе, а не в выдумке гипотез. И что трудно было выдумать более ошибочную мысль, чем хватать членов «клуба» и трясти их, как Буратино.

— Наша задача, капитан, — жестко диктовал я, — не ловля шпионов или вредителей сама по себе. Наша задача — обеспечить пуск реактора вовремя. Вместе со всем заводом № 817. Согласен?

— Д-да, — пробормотал он, начиная понимать.

— Вот так. Мы с тобой физики?

— Нет…

— Нет. Химики? Тоже нет. Инженеры? Нет! А ты предлагаешь перепугать их всех. Весь ритм работы сбить.

— Я не предлагал…

— Сознательно не предлагал. А по итогу так бы и вышло. Еще раз, тезка: наш инструмент — голова. Думать, думать и думать! Работать мы должны тонко, как хирург скальпелем. А ты — кувалдой. Бац! И весь график работы к черту.

Трунов поник:

— Не подумал, товарищ майор.

Я решил, что пора переходить от кнута к прянику.

— То-то и есть, что не подумал как надо. Начал думать — это хорошо. Но думать надо всегда до конца, понятно? Охватывать весь вопрос целиком. А что список составил — хорошо. Ты вот что: этот экземпляр мне оставь, а себе составь другой. И тщательно проанализируй всех в этом списке. Характер, поведение, дружеские связи. Женщины тут есть?

— Есть. Две докторши и одна… не знаю, она то ли бухгалтер, то ли финансовый инспектор, вот точно не знаю.

— Так узнай! Не только про нее. Все выясни, досконально. Вот это надо делать, а не с великими идеями ко мне прибегать.

— Есть.

— Все, ступай.

Он ушел исправлять ошибки, а я взялся за список, вознамерясь проанализировать его именно так, как говорил. Но тут зазвонил телефон.

Это был Рыжов. Старался быть спокоен, но голос взволнованный:

— Владимир Павлович? Вы сейчас свободны?

— Я всегда занят, — полушутливо сказал я. — В том числе и с вами. Что-то важное?

— Да. Очень!

— Вы у себя?

— Да. Вы…

— Иду.