Сзади подбежал старшина. Остановился. Шепотом спросил:

— Это они?

— Похоже. Тихо! Слышишь?

Мы замерли, вслушиваясь. Но нет, это глухо шумел лес в отдалении. Почти всегда на рассвете бывает ветер.

Приступили к осмотру тел.

Оба были в скромной гражданской одежде — ничего особенного. Одеты так же, как миллионы провинциалов в послевоенном СССР. Но одна деталь поразила: на лицах обоих покойников были темные круглые очки.

— Это… — недоуменно пробормотал Лапин, — это зачем они очки такие… это как у слепых, что ли?

— Похоже на то, — сказал я. — А зачем — предстоит выяснить.

Один из трупов — тот, что подальше — лежал на боку, уткнувшись лицом в заросли, разве что очки были различимы ясно. А вот другой, ближний — тот был опрокинут навзничь, лицом к небу. И на этом лице я различил странное выражение, которое не сразу смог прочесть.

Разочарование? Отчаяние? Испуг? А черт его знает. Вроде бы да, все это в разных пропорциях. Некая очень сложная эмоция. И совершенно очевидно — негативная.

Никаких видимых повреждений. Конечно, я не медик, это навскидку. Но это странное лицо…

Конечно, заметил его и Лапин.

— Товарищ майор, смотрите. Вроде он что-то такое увидал… А очки зачем?

Я не ответил. Думал. Пока вроде бы и без результатов, но мысль отчаянно работала. Два трупа без видимых повреждений. Как будто их внезапно ударила молния. Но никаких гроз, молний, ливней и в помине не было.

Значит, внутренняя какая-то молния. Психическая.

Что-то начало срастаться. И еще не зная, что, я начал методично осматривать местность.

Есть!

Слева от первого мертвеца валялась небольшая картонная коробочка. Открытая. И еще что-то темнело в траве.

Записная книжка в дешевенькой дерматиновой обложке.

Вот это совсем интересно. Я схватил блокнот, стал листать.

— Это его? — шепотом спросил Лапин.

— Надо полагать. Кого-то из двоих. Кстати, старшина, вы их знали?

— Нет. Может, встречал, конечно, но чтобы знать…

— Понятно.

Аккуратные чернильные записи. Фамилии, имена, адреса, телефоны. Написано не по алфавиту, а по Бог знает какой системе. Эти записи прекращались примерно на середине блокнота. А через две пустых странички шли неровные, скачущие строки карандашом, написанные явно кое-как, в полевых условиях, на шаткой поверхности:

19.34. на месте. Сумерки. До заката прим. 40 мин.

19.38. осмотр. Нормально. Готовность. Регламент.

19.50. старт.

19.51. первые ощущения начинается озарен небо огненное готовность странно мастер неееерм1гр

Именно так. Первые записи грамматически более или менее правильные, потом эта правильность расшатывается, исчезают знаки препинания, теряется связность текста, переходя в абракадабру, а после нелепого «неееерм1гр» неровный резкий карандашный штрих вниз вправо — словно руку автора дернуло предсмертной судорогой. Видимо, сразу после этого — отключка и смерть.

Недолго пошарясь в траве, я нашел там «химический» карандаш. Нет сомнений, что написано им, правда, автор не использовал его «химические» свойства, писал как простым.

— Что там, товарищ майор? — все так же шепотом произнес старшина.

Заметно было, что он ошарашен. Произошедшее выходило за рубежи его понимания.

— Да ничего хорошего, — сумрачно ответил я. — Начальству надо сообщать. Подозреваю, что оно тоже не обрадуется.

Подозрения, конечно, оправдались. Часа через два я, чуть не засыпая на стуле, информировал хмурого Рыжова:

— Считаю, товарищ полковник, что нужно дождаться результатов вскрытия. Тогда можно будет думать по существу.

— Трупы уже в морге, — так же хмуро сообщил Рыжов. — Я распорядился, чтобы вскрытие делали срочно.

— Ясно. А я с вашего позволения пойду спать. Мне кажется, могу уснуть по дороге, — я улыбнулся.

— Конечно, майор.

И я пошел отдыхать.

Мне выделили комнату в гостинице для высокопоставленных приезжих — двухэтажном здании на главной улице. Сервис и питание вполне на уровне. Когда я пришел, дежурная захлопотала насчет обеда, но я попросил только ужин, а сам завалился на кровать и вырубился мгновенно.

Во сне мозг работает иначе, чем наяву, но работает. Я заснул и проснулся — будто мгновенье пролетело, хотя проспал почти весь день. Вскочил и побежал в больницу, не забыв напомнить про ужин.

Успел как раз вовремя — усталый пожилой патологонатом Кирилл Петрович закончил работу и уже в цивильном костюме, при галстуке, с наслаждением пил чай в комнате отдыха.

Еще при знакомстве доктор произвел самое благоприятное впечатление. Немногословный, с легким юморком, часто присущим врачам. Сейчас он чуть насмешливо скосился на меня:

— Ага, внештатный Пинкертон, прибыли?

— Так точно, товарищ Эскулап, — в тон ответил я. — Жду с нетерпением вашего вердикта.

— Тогда присаживайтесь, — он кивнул на свободный стул. — Это чтобы не упасть.

— Спасибо. Значит, за стул буду держаться.

— Самое подходящее в данной ситуации, — невозмутимо сказал Кирилл Иванович.

Он отставил чашку, полез в нагрудный карман пиджака. Вынул свернутый вчетверо лист бумаги, убористо исписанный чернилами.

— В моей практике такое впервые, — заметил он столь же бесстрастно. — И с официальным заключением я спешить не стану. А не для протокола… ну что ж, извольте. Ваши подшефные погибли от сильнейшей амфетаминовой интоксикации.

Подозреваю, медик произнес это не без тайного желания увидеть мое очумелое лицо и услышать «Чо сказал⁈» Однако я воспринял премудрую терминологию совершенно по-деловому:

— Проще говоря, они приняли огромную дозу наркотика?

Доктор чуть помедлил. Неуловимо ухмыльнулся:

— Если еще проще — обожрались первитина. Трофейного. У нас его, благодаря Бога и начальства, как навоза в деревне.

Он еще помолчал.

— Полагаю, для вас я не открою секрета…

И сказал, что немецкий психостимулятор первитин, активно используемый в вермахте, в огромных количествах достался нам в качестве трофеев. Назначение — в малых дозах снятие стресса, усталости, прилив бодрости — собственно, то же, что у наших «наркомовских ста граммов». На территории Завода № 817 спиртное для вольных формально не запрещено, но очень ограничено. А вот первитин сюда завезен целенаправленно. Есть негласная рекомендация применять его под видом витамина — а на самом деле для той же самой искусственной стимуляции работников. Ввиду исключительной важности объекта. В разумных дозах, конечно.

А Букин с Иванниковым хватанули наркотика в неразумной дозе. И увидели огненное небо. Ненадолго. А потом оно погасло. Навсегда.

Вот она, коробочка. Там был запас таблеток.

— Значит, они похитили этот первитин отсюда, из медсанчасти? — спросил я.

Патологоанатом вновь усмехнулся:

— А это уж вам предстоит выяснить. Хотя если всерьез, то откуда же еще?

— Препарат состоит на строгом учете?

— Теоретически должен. Но с этим вопросом к завхозу.

И он вновь занялся чаем.

Я стремительно поразмыслил.

— Вы очень правильно сделали, Кирилл Петрович, что не сделали официального заключения. Надеюсь, вы понимаете, что оно может стать иным?

— По соизволению начальства? Конечно, понимаю. Я ведь в вашей системе не первый день.

— Хорошо, — холодновато произнес я. — Я поговорю с полковником Рыжовым. Никто, кроме нас троих, пока ничего не должен знать о данных вскрытия. Ни правды, ни фальши. Ну, еще полковник Быстров, как первое лицо. Ему по статусу положено.

Врач кивнул, смакуя чай. Я спросил:

— А кто же у нас завхоз?

— Некто Кудрин. Алексей Артемьевич. Характеристику ему дать не могу, поскольку почти не знаю. Но рожа у него жульническая, это видно сразу…

С таким итогом я возвращался в гостиницу, размышляя на ходу.

Во всей суматохе-неразберихе, что заклубилась на Базе № 10, явно наметились две линии. Разные. Пока вроде бы не пересекающиеся… а хотя нет. Есть одна точка пересечения. Кладбище.

Но разберем по порядку.

Первая. С той стороны, из «большого мира» нездоровый упорный интерес к староверческим деревне и кладбищу. А с этой стороны, то есть из Базы туда же вырывается группа во главе с московским «золотарем» Шаповаловым-Пистоном. Происходит конфликт, в результате которого Шаповалов не просто гибнет, а совершается нечто вроде ритуального убийства. Еще двое исчезают без вести — вряд ли они сейчас в живых. Еще один от чего-то пережитого сходит с ума. И по итогу опять-таки гибнет.

Таковы факты. Каковы же версии? Да, собственно, версия одна. Наутро в беседе с Рыжовым я постарался изложить ее обоснованно.

— Я практически уверен, что на кладбище спрятан клад. Так же уверен, что это золотое сырье в какой-то форме. Допускаю, что Шаповалов точно знал, где это находится. Но во время встречи с «той стороной» произошел конфликт. «Там» место клада не знают. Ищут наудачу. Видимо, будут искать, поскольку осень на носу. До снега им это надо сделать кровь из носу.

Полковник заметно приосанился:

— Если так, то задача-то наша проще простого. Устанавливаем там, на кладбище, дополнительный пост охраны. Временно. Возможности есть. Никто и не сунется!

В здравом смысле полковнику Рыжову отказать было никак нельзя. Конечно, риск тут есть. На дежурных этого поста бандиты могут напасть просто от отчаяния. В режиме последнего шанса. Но что поделать, это служба. А по правде сказать, еще война. Все это отголоски того, что Вторая мировая сделала с миром.

— Тут еще два пункта есть, — заметил я. — Первый: этот дом, где мы засаду делали. Там у них тоже почему-то медом намазано. И мы не знаем, почему. Может, это у них просто перевалочная база. Отдохнуть, пожрать, поспать и так далее. А может, и там что-то ценное есть. Словом, к черту всякие хитрые засады, надо брать под контроль, все там прошерстить насквозь.

— Согласен, — кивнул Рыжов.

— И второй: основная база у них должна быть в Кыштыме. Ну, я уже об этом говорил.

— Помню, — чуть поморщился полковник.

И кратко сказал, что с кыштымской милицией он в контакте. С начальником, понятно. Там должны с умом приступить к поиску чужаков.

— И нам здесь надо поработать, — добавил я. — Информаторов нагрузить. У Пистона тут должны были контакты остаться. Кто-то может знать об его махинациях. О связях с той стороной. И как воды в рот набрал. Вот надо этот рот открыть.

— Займемся, — пообещал Анатолий Михайлович.

— Это у нас одна линия поисков. Теперь речь о другой. Что-то очень неладное здесь с научным, с инженерно-техническим составом. Нездоровые настроения. Смотрите…

Я постарался вспомнить все странные, тревожные, пугающие слухи, блуждавшие по Базе. В них вроде бы и не было ничего конкретного, только вздорная мистическая муть — но это и оказалось той сетью, в какую попались непрочные умы. Подобные загадочные вещи с силой тянут к себе многих — таково уж свойство человеческой натуры.

— … Вы же знаете, что творилось до революции. Один Гришка Распутин чего стоил! И сейчас молодые клюют на все похожее, хоть ты тресни…

На самом деле: о чем говорят факты? Два наших техника вечером тайком покидают территорию ради нелепого эксперимента. На кладбище они надевают темные очки, принимают лошадиные дозы первитина, фиксируют ощущения. Фиксация отчетливо показывает фантастические картины, помутнение сознания, перешедшее в смерть.

И вот вопросы: зачем они это сделали? Почему поперлись на могилы, да так, что никто не заметил? Как просочились через систему охраны? Чего вообще хотели добиться своим дурацким опытом⁈

Конкретных ответов на это нет, но есть один ответ общий: сами бы не додумались. Есть здесь некий тайный советник. Тот, кто в тени. И дергает за ниточки. Смысл? Смысл тут яснее ясного: нарушить работу предприятия, от которого зависит безопасность СССР. Сбить настрой сотрудников, вызвать смятение умов — и в конце концов не дать построить ядерный реактор.

Рыжов, выслушав это, нахмурился, простучал пальцами по столу неясный, но суровый ритм:

— Новый вид шпионажа? Хм.

— Ну а что ж, — откликнулся я. — Век живи, век учись. Прогресс! И ведь работает, насколько мы видим. Расчет-то верный.

— М-да. И какие будут предложения?

— По вашей части, товарищ полковник — выяснить, как был нарушен периметр. А я возьмусь за тему первитина. Как они его похитили… А он вообще на строгом учете?

— Такой медикамент — наверняка.

— Вы завхоза медсанчасти знаете?

— Кудрин. Знаю. Мужик ушлый, пройдоха. Но завхоз таким и должен быть.

— Как бы его вызвать так аккуратно, чтобы подозрений не было?

Рыжов задумался на пару секунд.

— Скажу начальнику автохозяйства. Пусть как бы по делу пригласит к себе. Перевозки согласовать, что-то в этом роде. Это обычное дело. А уж там мы перехватим.

— Отлично. Так и сделаем. Теперь по информаторам. Контакты покойников. Пистона и этих двух, Иванникова и Букина. Надо попытаться выяснить. Особенно меня интересует этот клуб так называемый, где они собирались.

От слова «клуб» лицо полковника стало таким, словно в рот ему попал лимонный ломтик.

— М-м… — скривился он. — Знаю я этот клуб! Дурака там валяют, болтают черт-то что. И ничего не поделать: ученые, соль земли! Им все условия! Отдых нужен, сборища, где они треплются, мать их. Общество!

И он высказался пожестче — в русле давней неприязни чекиста к интеллигентам, которые нужны стране и которых приходится терпеть ради пользы дела.

Я выслушал инвективу и сказал:

— Трунов говорил мне, что захаживает в этот клуб. Я так понял, по долгу службы?

— Да. Есть у него вкус к оперативной работе. Опыта маловато.

— Тогда я с ним, товарищ полковник, поработаю? Поднатаскаю его, опыта наберется.

— Только рад буду.

Так мы согласовали план и приступили к действиям.

Первым делом выдернули Кудрина. Сразу же. Начальник автохозяйства — спокойный, неторопливый мужик, за годы сложной жизни, видимо, разучившийся удивляться, набрал номер:

— Алексей Арсеньевич? Загляни ко мне, дело есть.

Положил трубку, спросил:

— Сейчас будет. Вы с ним с глазу на глаз поговорить хотите?

— Желательно.

— Тогда я вас оставлю, как он придет.

Кудрин прикатился быстро. Почти в буквальном смысле: невысокий, толстенький, лысоватый, примерно ровесник автомобилисту.

— Здорово, Иван Иваныч! — радостно приветствовал он хозяина. Увидав меня, слегка осекся, вежливо сказал: — Здравствуйте…

Видать, огромный житейско-хозяйственный опыт вмиг подсказал ему, что я тут по его душу.

Иван Иваныч чуть заметно усмехнулся:

— Поговори с товарищем. А мне тут по своим делам надо отлучиться.

И вышел, плотно притворив дверь.

Алексей Арсеньевич заметно побледнел. Не сомневаюсь — он уже знал, кто я такой. И в долю секунды успел прогнать в памяти все свои грешки.

— Присаживайтесь, товарищ Кудрин, — корректно произнес я.

Он присел на краешек стула, румянец вновь заиграл на круглом полнокровном личике: «товарищ», а не «гражданин» ободрил его.

Я не стал тянуть, взял быка за рога. Сказал, что у меня есть подозрение в хищении первитина со склада. Кто похитил — это и предстоит выяснить.

С некоторым удивлением я наблюдал, что по мере пояснения Кудрин чувствует себя все увереннее и увереннее — выпрямился, приосанился, на губах поселилась самонадеянная усмешка. Психологически он был абсолютно убежден в своей правоте.

— Никак нет, товарищ майор, — победоносно заявил он. — Никаких хищений нет и быть не может. Ни одной крошки. Извиняюсь, первитин — товар строгого учета, под замком. Медработникам выдается под роспись. Он у меня под личным контролем, в комнате спецпрепаратов. Спирт, эфир, морфин, там много чего есть такого… Ну сами понимаете. Все учтено до грамма, до таблетки. До ампулы. Я извиняюсь, с воли на зону переехать мне неохота. Хоть ехать и недалеко.

— Да и ехать не надо, — хмыкнул я. — Пять минут ходьбы.

— Вот именно. Да вы прямо сейчас можете проверить! Хотите?

— Хочу, — сказал я и встал.

Пошли в медсанчасть. По всем повадкам завхоза я видел, что он не врет, но кто знает, может наркотик свистнули вчера-позавчера без его ведома, а он не знает.

Однако, все оказалось в полнейшем ажуре. Ни малейших нарушений. Комната спецпрепаратов за железной дверью, на окне решетка. Книга учета, книга выдачи, счета-фактуры — я просмотрел, просчитал все, сличил с наличным остатком. Сошлось до таблетки.

Кудрин с торжеством смотрел на меня.

— Превосходно, Алексей Арсеньевич, — сказал я. — Не сомневался в этом.

По правде-то, я сомневался, но требовалось сыграть психологически тонко.

— В таком случае у меня к вам разговор, — я включил особо доверительный тон. — Здесь никто нас не услышит?

— Ни одна душа.

И я, не раскрывая сути, я сказал, что имею информацию: по Базе гуляет неучтенный первитин.

— Вы понимаете, — внушительно молвил я, — что это не просто подозрения. Это факты. Вопросы: откуда он мог взяться там, где ему быть нельзя?

— Ну… — неуверенно протянул Кудрин, — неужели кто-то из врачей мухлюет? Но здесь же… этот… компонент отборный…

— Контингент.

— Во-во… — пробормотал было он, но вдруг оборвался и умолк, странно глядя на меня.

— В чем дело, Кудрин?

— Товарищ майор, — произнес он странным полушепотом, — я вот что подумал…

Он вновь умолк в нерешимости. Я его подстегнул, и он нерешительно промямлил, что опасается бросить тень на невиновного человека.

— Это какого человека?

— Да Ксюша Антипова, медсестра. Я вижу — она последние дни какая-то сама не своя. Хорошая девчонка, а тут стала как в воду опущенная. Я грешным делом подумал, уж не попалась ли по-бабьи. С парнем одним тут она спелась — так, думаю, кто знает! Вдруг он, извиняюсь, обрюхатил ее, а сам в кусты. Хотел было…

— Стоп. Что за парень, кто таков?

— Да молодой тоже, техник со стройки. Сережка. Фамилию не знаю.

— Иванников?

— Не знаю, товарищ майор, врать не буду.

— Ну ладно. Можно с ней переговорить?

— Да моментально! Сюда ее позвать?

— Да.

Завхоз исчез, а я все еще переживал чувство взорвавшейся в душе радостной бомбы. Там все ликовало: неужто попал на верный путь? Неужто нашел⁈

Ликовал, ликовал, а Кудрин-то убежал и пропал. Нет и нет.

Вот тебе и моментально. Что за черт?

Явился растерянный. Меня сразу щипнуло нехорошее предчувствие.

— Это… я извиняюсь, товарищ майор, нету ее нигде.

— Как так — нет?

— Не знаю, как. Говорят, отлучилась на минутку — и пропала.

— Час от часу не легче, — пробормотал я. — Где ее рабочее место?

— Да тут недалеко.

— Идем.

Вышли в коридор и сразу увидели и услыхали суматоху в дальнем конце. Две пожилые не то санитарки, не то уборщицы в белых халатах сильно стучали в запертую дверь:

— Откройте! Да откройте же!

Предчувствие запульсировало до боли в висках. Я устремился к женщинам:

— Что там такое?

Одна растерянно развела руками:

— Да в туалете кто-то заперся и не выходит. Закрыто изнутри. Стучим, стучим — ничего. Уж полчаса, наверное. Ну так же не бывает!

— Бывает все, — буркнул я, осматривая дверь. Она открывалась внутрь. — Точно изнутри заперто?

— Ну а как по другому-то?

— Это верно, — сказал я. Отступил, примерился — и сильным ударом ноги вышиб дверь.

Санитарка, вскинув руки, завизжала в ужасе.

На колене водопроводной трубы висело тело медсестры.