Я опешил. Мелькнула нелепая мысль: как нет⁈ Помер, что ли?

И сорвалось нечаянно:

— Как — нет?

Барашков вытаращил на меня глаза. И осторожно произнес:

— Так он же… А вы что, не в курсе?

— Я только сегодня из Москвы, — нахмурился я. Демонстрировать, что я не в курсе, не хотелось.

— Так он же в Москве и есть, — пробормотал Барашков. — В командировке.

Вот те нате. Сюрприз. Я обернулся к Трунову:

— Володя! Это что за номер? Какая командировка?

Судя по обалделому лицу Трунова, для него это была неприятная новость. И серьезный служебный прокол.

Стали разбираться.

Слово за слово, выяснилось, что за Ольховским, в нашем списке бывшем на вторых ролях, следили вполглаза-вполруки. И он ускользнул.

Причем вовсе не по умыслу. Просто поехал на конференцию. В ММИ, Московский механический институт (будущий МИФИ). Целая команда из десятой Базы поехала: доктор наук Барсуков и три кандидата. В том числе Ольховский. Разумеется, по соображениям секретности все они числились выступающими от другого учреждения.

— Все учли, — проворчал я, — кроме самого главного… Где и когда эта конференция проходит? Или закончилась уже?

Барашков пожал плечами:

— Завтра должна закончиться. Где? Да в Механическом. На улице Кирова. Возле метро «Кировская».

Я мысленно осунулся, представив себе срочный обратный перелет в Москву. Никуда от него не деться. Надо лететь.

— Ладно, — сказал я. — Значит так, Павел Михайлович. Пишете чистосердечное признание. И никаких отговорок. И даже никаких «либо-либо». Просто пишете, и все. Не здесь. Капитан Трунов, — сказал я официально, — оформите задержание. Дайте задержанному письменный прибор, бумагу, пусть излагает жизнеописание. Барашков! Золото найдете сами по схеме?

— Должен, — уныло пробурчал тот.

— Завтра этим займитесь. А, впрочем, стоп. Отставить. Без вас. Володя, придется вам по схеме найти тайник. Справитесь?

— Не сомневайтесь! — воскликнул капитан, горя желанием реабилитироваться за промах с Ольховским.

— Постарайтесь. А вы, Барашков, в признании особо подчеркните руководящую роль Дмитрия Тимофеевича в преступной группе. Ясно?

Он слабо кивнул.

— Не слышу ответа, — потребовал я.

— Ясно, — прошептал кандидат наук.

— Вот так. Я прочту. При недостаточно ясных, поверхностных, уклончивых показаниях придется переписывать. До тех пор, пока меня все не устроит. Так что постарайтесь изложить с первого раза. Трунов, проследите.

— Есть.

Рабочий день на объекте ненормированный. Несмотря на поздний час, усталый, измотанный полковник Быстров был на месте. И мое появление воспринял как должное: приказ министра Абакумова никто не отменял. Я по-прежнему нахожусь во временном генеральском статусе.

— Да, Владимир Павлович, прошу. Чаю?

— Не откажусь.

Поведал о задержании Барашкова и необходимости срочно отправиться в Москву. Не обошелся без упрека по поводу отправки Ольховского на конференцию.

Полковник слегка покраснел:

— Да, согласен. Конечно, это недосмотр. Я выясню…

— Надо разобраться, да. Впрочем, это второстепенно. Для меня главное сейчас — как можно скорее в Москве оказаться. Кстати, Барашкова-младшего забираю с собой. И чтобы в Москве встретили как положено.

— Организуем, — пообещал Быстров, берясь за телефонную трубку. — Думаю, утренний спецрейс из Челябинска должен быть. Главное, на него попасть.

— Надеюсь на это.

После долгих перезвонов-переговоров удалось застолбить два места на спецрейс Челябинск — Москва. С промежуточными посадками, естественно. Я мысленно произнес несколько нехороших слов, представив это путешествие, но что делать.

— Отправляться нужно максимум через час, — сказал я.

— Да, конечно, — поспешно подтвердил полковник. — Две машины снарядим для надежности.

— Разумно, — одобрил я.

Выехали все же через полтора часа. Барашков добросовестно исписал показаниями пять листов, я придирчиво все перечитал. Остался доволен: физик в самом деле так пролил свет на исполкомовского дядю, что того только бери за жабры — и в корзину. Правда, данное взятие надо было еще согласовать с высшим руководством, но это формальности. В них я не сомневался.

Показания официально зафиксировали, оформили протоколом, сопроводительной запиской, запаковали в пакет с печатями — все чин чином, по всем положенным процедурам.

Ехали на двух машинах — «опель-капитане» Быстрова и сопровождающем «Додже». Предусмотрительность совершенно оправданная, однако, оказавшаяся излишней. Обе машины проделали ночной путь от Базы до Челябинска без проблем. Прибыли практически к отлету. Перед рассветом. Полчаса подождали — и в воздух.

И в машине, и в самолете я постарался использовать время для сна. Не очень удобно, но уж как есть. Барашков был бледный, осунувшийся, вел себя смирно. Мне показалось, что несколько раз он хотел со мной заговорить — видимо, о своей дальнейшей судьбе. Что его ждет, да как ему быть… Мне с ним говорить не хотелось никак. По крайней мере, сейчас. Да и потом вряд ли. В рамках расследования, возможно, придется. А вести толковище за жизнь, погружаться в моральные хляби — ни малейшего желания.

Приземлились на сей раз в Тушино. Встречал меня к некоторому удивлению моему, сам Локтев. В штатском.

— В курсе, в курсе, — озабоченно произнес он, предупреждая вопросы. — Это стало быть, Барашков-племянник?

— Он самый.

— Гм. Ладно. Отойдем-ка на минуту.

Отошли. Прямо на летном поле, под гул авиамоторов. День был неровно-ветреный, с переменной облачностью. Приходилось почти кричать, но из-за рева самолетов никто нас не слышал.

— Я в курсе! — надрывая горло, повторил полковник. — Про Ольховского вашего, передали уже. Но вот беда: и он узнал! Не дурак же.

— Это уж точно. Смылся, что ли?

Локтев кисловато кивнул:

— Успел, зараза. На конференции все в недоумении: должен был выступать, чуть ли не основной докладчик от группы. И как ветром сдуло.

— Дома не появлялся? В Хамовниках.

— Сперва-то да. Там и остановился. А как тревогой повеяло — так и пропал.

— Не иначе, от старшего Барашкова узнал…

— Да конечно! А как иначе.

— А того нам пока не ухватить?

— Пока никак. Со всех сторон кругло.

— Уже нет, — я мельком глянул на младшего Барашкова, понуро стоящего поодаль. — Есть пробоина.

— Племянник помог?

— Да. Вот, — я показал пакет. — Все задокументировано. Можно брать. Хотя и рановато. Сперва бы надо этого Франкенштейна выловить.

— Кого? — изумился Локтев.

Ах ты, черт! Вот ведь дернуло за язык.

— Безумного ученого, — пояснил я. И вкратце описал персонажа Мэри Шелли, чье имя стало нарицательным.

Локтев выслушал, покачал головой:

— Ну, Соколов… Чем больше тебя знаю, тем больше удивляюсь. И ты так и будешь утверждать, что у тебя один только физкультурный техникум за плечами?

Я испытал досаду. Не к месту вылетело слово. Вот уж воистину не воробей… Пришлось темнить:

— Так и буду утверждать. Всему прочему научили жизнь, СМЕРШ и МГБ. Самообразование, если угодно.

Лев Сергеевич продолжал смотреть с сомнением и легкой иронией:

— Ну, тогда тебе впору диссертацию защищать. Система самообразования. Или что-нибудь в этом роде.

— Поживем — увидим, — не стал отказываться я. — Однако давайте к делу, товарищ полковник. Вопрос: где нам искать Ольховского?

— Ответ: трясти его, — Локтев кивнул на унылого кандидата. — Если кто знает, то он.

— Справедливо.

— Тогда поедем определять его на постой, а по дороге потолкуем. Путь неблизкий, разговор по душам проведем.

— В Лефортово?

— Ну, а куда же. Там ему самое место. Поехали?

— Конечно.

Поехали. То, что зазвучало в машине, разговором по душам я бы не назвал, да этого и не надо было. Да не я и говорил. Так, пару слов бросил. «Колол» горе-физика Локтев, делал это, разумеется, профессионально. Я решил, что мне вмешиваться не стоит. Тот случай, когда можно кашу маслом испортить.

— Так вот, Барашков, — железно печатал полковник. — Помочь нам — сейчас и ваш долг, и прямой интерес. Для вас еще ничего не потеряно. Если правильно себя поведете. Отсюда задача: где может скрываться Ольховский?

— Да не знаю…

— Ответ неправильный. Не знаю — значит, думать не хочу. Вы же ученый, черт возьми! Думать — ваша работа. А думать об этом — еще и ваше будущее. Давайте!

Такой стимул, конечно, сработал. Ученый заворочал мозгами, даже лицо стало как будто старше от напряженного раздумья.

— Ну, где он может быть? — он начал рассуждать вслух. — Допускаю, что у кого-нибудь из наших однокурсников.

— Конкретней допускайте. Фамилии, адреса.

Я это слушал вполуха. Впрочем, в любой момент готов был включиться в помощь Локтеву. Но думал о другом.

Конечно, насчет Франкенштейна у меня сорвалось зря. Ладно, как-то вывернулся, а вообще за языком надо следить. Но по существу верно. Сюжет «безумный умник» не писательская выдумка. То есть, его из жизни взяли, это совершенная реальность — когда у талантливого ученого оказывается начисто отморожен какой-то участок моральной сферы. Если не вся. Такой тип не воспринимает людей как людей. Они для него игрушки, пешки, фишки, в игре, где он мнит себя творцом, упиваясь своим умственным превосходством над другими. Что кончается для него, понятно, плохо. И вряд ли он поймет — почему так.

Думая об этом, я не упускал разговор Локтева с Барашковым. В нем постепенно выделились фамилии троих. Вернее, две фамилии и одна кличка.

— Этот тип — его партнер по картам. Он обмолвился как-то: натуральный ум, от природы. По словам Ольховского, занялся бы наукой — всех нас за пояс заткнул бы. Они в дуэте играли. Знаете ли, как он выразился, «раздевали бобров». Это значит…

— Мы знаем, что это значит, — прервал Локтев. — А вот это, кажется, уже теплее. Как зовут?

— Виктор. Виктор, это точно, а фамилию не знаю. Кличка — Норд.

— Норд? То есть, Север. Почему?

— Не знаю.

— Да и черт с ним. Неважно. Где живет?

— В Колокольниковом переулке. За Рождественским бульваром. Один раз мы у него с Валерой…

— Показать сможешь?

— В принципе да.

— Кроме принципа!

— Смогу, — сердито огрызнулся Барашков.

— Спокойней, задержанный, — с металлом в тоне предписал Локтев. — Не забывайте: ваш каждый шаг, каждое слово сейчас на весах. Либо в плюс, либо в минус. Я повторюсь: для вас еще ничего не потеряно. Ведите себя правильно.

В этот момент мы подъезжали к Белорусскому вокзалу. Локтев повернулся с переднего сиденья ко мне:

— Что скажешь, Владимир Палыч?

— Едем на Рождественский, — сказал я. — То есть в переулок.

Полковник кивнул. И шоферу:

— Коля, понял?

— Конечно, — кивнул тот. И на площади Маяковского повернул на Садовое кольцо налево.

Так доехали до Цветного, оттуда вкатили в узенький Колокольников.

— Ну? — спросил Локтев. — Где эта улица, ясно. Где этот дом?

Я взглянул на Барашкова — и удивился дурацкому выражению его лица. Физик обалдело смотрел вдоль проезжей части.

— Что случилось, Барашков? Что с вами?

— Да вот же он, — пробормотал тот.

— Дом?

— Дом… — эхом повторил наш арестант, и вдруг словно очнулся: — Да нет же! Этот самый Норд. Вон он, перешел через дорогу.

Тут мой взгляд точно переключился. Я увидал невысокого, очень прилично одетого парня, быстро идущего в нашу сторону по левой стороне улицы. Светло-серый костюм, белая рубашка.

И сразу же, в одно мгновенье — точно по радиоволне — я уловил тонкое, артистичное обаяние, исходящее от него. Он и внешне чем-то неуловимо напоминал артиста Александра Збруева в молодости. И так же враз я понял, как гипнотически он мог обжуливать противников за карточным столом.

— Спокойно, — внезапно сам для себя скомандовал я. — Я сам!

И выскочил из «Эмки».

Норд замер на миг. Он видел меня первый раз в жизни — но все смекнул в одну секунду. Он только что миновал подворотню. И теперь, глядя на меня сделал шаг назад.

— Виктор, — окликнул я, — постойте.

Ага, как же. Постоит он. Шмыгнул в переулок, да так стремительно, что я поразился.

Нет, точно — человек-волна!

Но у меня, слава Богу, спортивная форма на высоте. Я бросился вслед.

Подворотня длинная, свернуть некуда. Силуэт в пиджаке маячил в полутьме метрах в пяти.

— Витя! — крикнул я, рискуя сбить дыхание, — погоди! Стой, говорю.

Я нарочно крикнул так, чтобы дать понять: я ему не враг. И он на самом деле чуть сбился с темпа — начал на бегу соображать.

А я напротив, наддал. И сразу выиграл в беге метра два.

Да и в целом нагонял. Волна он там или молния, а я-то — спортсмен, я бы себя не уважал, если бы уступил катале.

До конца тоннеля оставалось совсем чуть-чуть, нагнал. Сильно толкнул рукой, он запнулся, полетел вперед, я же его и поймал, не дав упасть.

— Тихо! Тихо, Витя. А ну, давай сюда. Быстро бегаешь. Молодец. Но я быстрее. Зачем бежал?

И я втолкнул его влево, под навес крыльца. Здесь дом образовывал угол. Дверь подъезда закрыта, и я встал так, чтобы исключить всякую попытку побега. Да и он, Норд, в самом деле был настолько смекалист, что понял — ему тут ловить нечего. Остается лишь искать оптимальный контакт со мной.

— Гражданин… начальник?

— Он самый, — я улыбнулся. — Догадался? Умный?

— Да тут… семи пядей-то во лбу… не надо…

Он говорил, тяжело, прерывисто дыша, но постепенно успокаивая дыхание.

— Ну хорошо, — я говорил с приветливой интонацией. — А если вообще умный, сообрази, откуда я?

Он окинул меня цепким взором. Чуть прищурился:

— Из ГБ, что ли?

— Ну, вот теперь я убедился, что ты в самом деле умный.

Понимая, что нужно доказательство, я вынул удостоверение. Даже развернул, дал прочесть, понимая, что одна только корочка с таким типом может не прокатить.

Он прочел, чуть заметно кивнул. Приободрился. Нет, вправду он все хватает на лету. С ним может быть толк.

Я спрятал документ.

— Давай так. До тебя мне дела никакого нет. Мне нужен твой партнер. Валерий Ольховский. Физик. Он у тебя?

По едва уловимому движенью глаз я понял, что он в один миг свел-развел много мыслей. И принял решение.

— Был, — прозвучал ответ.

— Признался, что в бегах?

— Не впрямую. Побочно. Но я понял.

— Так. Дальше.

— Ну… мне лишняя головная болячка без надобности, я так вежливо отмазался. Но ему помог.

— Детальнее.

— Тут неподалеку тихая такая хаза есть. Совсем рядом. Надька Конопатая держит. Она не из блатных. Так, знакомая моя. Тихая гавань на случай чего.

— Хм, — сказал я с подозрением. — А ты вот так легко взял и сдал мне ее, гавань эту? Что-то не верится.

— Так с вами лучше на короткой ноге быть, верно? Глядишь, пригожусь, мало ли что. На катранах народ и по вашей части бывает. А Валерьян-то наверняка свои научные секреты вздумал за бугор сливать, а?

— А что, были у вас такие разговоры?

— Да Боже упаси, гражданин майор. Но голова-то у меня какая-никакая есть! Прикинуть, что к чему, всегда могу. За ним бы это дело не заржавело. Так что берите, дарю. Только одну просьбу имею.

Говорил он это с обаятельной, но нагловатой усмешечкой.

— Слушаю.

— Надьку… того, оставьте в стороне. Как бы нет ее. Договорились? Тем более, что вам же Ольховский нужен как алмаз «Орлов». А я вам его предоставил на блюдечке. Как говорится, получите без расписки.

Я помолчал. Усмехнулся:

— Ладно. Договорились.

— Спасибо, гражданин майор. Вы порядочный человек, это сразу видно.

Усмешка исчезла. Вопрос прозвучал жестко:

— А ты?

Но он не потерялся:

— Ну, я! У меня стезя иная. С волками жить, по волчьи выть. Иначе — аллес капут. Однако все что сказал — правда. Это как на духу. И вообще, служу Советскому Союзу. Не смейтесь, совершенно серьезно.

— И я не шучу, — сказал я. — Адрес давай.

…Когда я вышел из подворотни, Локтев прохаживался возле «Эмки» задумчиво и нетерпеливо. Увидев меня, встрепенулся.

— Порядок, — сказал я, изложив произошедшее.

Полковник посмотрел на меня с сильным сомнением:

— Ты ему поверил?

— Да, — твердо сказал я. — Сейчас должны убедиться. Это рядом, Кривоколенный переулок.

— Ну, едем.

Машину с шофером и Барашковым мы оставили чуть поодаль, к адресу прошли пешком. Вдвоем. Вот Кривоколенный переулок, вот этот дом. Вот нужный подъезд. Осталось найти нужную квартиру.

Нашли. Коммуналка. Повезло: на массивной двустворчатой двери наклеен список жильцов с указанием, кому как звонить.

— Ну, вот, похоже, искомый кадр, — сказал Локтев, ткнув пальцем в надпись: «Кулакова Н. 1к. 2д.»

Я кивнул. Расшифровать несложно: Кулакова Надежда. Звонить: один короткий, два длинных.

— Пойдем обходным путем, — решил я.

Проглядев список, я выбрал одну фамилию: Иван Алексеевич Дубасов. 1д. Солидно: с именем-отчеством полностью. И звонок солидный: один длинный. Без суеты.

И я сделал один этот длинный звонок. Ни с чем не спутать.

Послышались уверенные грузные шаги. Правая створка двери открылась Предстал почтенный полный дяденька средних лет в полосатой пижаме, по-домашнему.

— Иван Алексеевич?

— Он самый. С кем имею честь?

Выразился так по-старорежимному, с вельможеством. Ладно, тем лучше.

— С органами, — веско и вполголоса заметил я, показывая документ. — Тихо, Иван Алексеевич, тихо. Сюда выйдите, пожалуйста.

Иван Алексеевич сложно переменился в лице — видно, не понял, чего ожидать от внезапно посетивших его органов. Побледнел. Однако тихо вышел, все как предписано.

Я заговорил корректно, с уважением:

— Нам от вас нужна небольшая консультация. Строго между нами. Это насчет вашей соседки. Кулаковой.

Огромное облегчение озарило лицо гражданина Дубасова. И неожиданно для нас он заторопился:

— Понимаю, понимаю. Это насчет ее жильца? Знаете, я заподозрил… то есть, не то, чтобы заподозрил, но обратил внимание. Хотел сигнализировать. Участковому. Но я и представить не мог, что МГБ…

— Хорошо, хорошо, — прервал. — Теперь давайте представим. Подробнее о нем. Но кратко. Слушаем.

Дубасов довольно точно описал внешность Ольховского. Поведение? А поведения-то, собственно, и не было. Жилец-нелегал вел себя тише воды, ниже травы, никуда не высовывался.

— Но все-таки подозрительно! Подозрительно! — горячился Иван Алексеевич. — Проживает без регистрации, из комнаты носу не покажет…

— Сейчас там?

— Должен быть. Должен быть! Я его видел минут двадцать назад. Шмыгнул в комнату как мышь. И тишина. А что? Он…

— Не нужно вопросов, — отсек Локтев. — Идем. Ваша задача: стукнуть в дверь, сказать, что это вы. Пусть откроет. Дальше — наше дело. Все ясно?

— Так точно, — шепнул Дубасов.

— Идем.

Пошли таким цугом: он, я, Локтев. Силовую часть операции я взял на себя. Это разумно, Локтев не возражал.

Иван Алексеевич спокойно постучал в дверь:

— Надежда! Открой, пожалуйста. Это я, сосед.

Торопливые шаги. Недовольный голос:

— Кто там? Алексеич, ты, что ли?

— Я, я.

— Чего тебе?

— Есть дело небольшое. Открой на минутку! Я заходить не буду, сюда выйди.

Секундная пауза — и в замке заворочался ключ.