Только дверь приоткрылась на небольшую щелочку, как я с огромной силой рванул ее на себя. Надька конопатая, как аттестовал ее Норд — от этого рывка порхнула в коридор, теряя тапочки. В буквальном смысле.

— Ты что, сволочь⁈ — возопила эта замечательная особа, чей халат от рывка крылато взвился, предъявив зрителям голубые шелковые рейтузы и крепкие золотисто-загорелые ляжки. И дальше отборный мат полился в коридорное пространство.

Я это не слушал.

Шагнул вперед — и сразу увидал бледного молодого человека изящной, даже изысканной наружности. Только лицо обалдело-дурацкое. Что, впрочем, естественно в данной ситуации.

— Так вот вы какой, потомок герба Леварт, — вздумалось сострить мне. — Будем знакомы!

«Потомок» судорожно задергался, хотя это было бесполезно. Единственный ход от меня — в окно. Но третий этаж старинного дома — это метров пятнадцать высоты. Да хоть бы и первый, куда бежать в домашних трениках, да шлепанцах? Приплыли, творец сюжетов из живых людей.

Он все же попытался бессмысленно прошмыгнуть мимо меня в дверь. Не соображая, от отчаяния — надо же что-то сделать. Ну, разумеется, одним шагом и толчком плеча я опрокинул субтильного интеллектуала навзничь, враз отбив у него всякую охоту активничать.

— Спокойнее, гражданин самозванец, — сказал я. — Это эндшпиль. Финита. Усвоили? Готовьтесь.

Я даже не стал паковать его в наручники. Он был полностью растерян. И я постарался морально добить его:

— Так-то, Ольховский. Вот и весь ваш герб. Белый член на алом поле. Или крыло аиста с рыбьим хвостом. Встать! — резко велел я и перешел на «ты»: — Пошел.

Он послушно поднялся. Глаза блуждали, руки дрожали.

— Но как же… — заговорил было он, — личные вещи…

— На казенном обеспечении будешь, — отрезал я. — И без разговоров.

Мне в самом деле не о чем было с этим выродком говорить. Суть ясна, а в деталях пусть разбираются следователи. Или медики, если понадобится. Мне он уже не интересен.

В коридоре хозяйка комнаты продолжала визгливо скандалить, Локтев и Дубасов безуспешно пытались ее утихомирить. Эта гражданка проявила даже некоторые юридические познания:

— Где постановление? А ну покажи! По какому праву!

Естественно, в коридор выскочили жильцы. В дебаты, правда, они не вмешивались, но и просто толпа зевак — не подарок.

— Лев Сергеевич, — с подчеркнутым почтением обратился я к полковнику, — вот, пожалуйста, забирайте фигуранта. А я, с вашего позволения, потолкую с хозяйкой. Предъявлю ей постановление.

— Хорошо, — кивнул Локтев. — Недолго, надеюсь?

— Пять минут.

— Жду внизу. Ольховский?

— Д-да…

— Вперед. Без малейшей глупости.

— А мы назад, — сказал я. — Гражданка Кулакова, идемте к вам. Граждане, всех прошу по комнатам!

Вроде бы ничего особенного я не сказал, но интонация, видимо, была внушительная. Шум притих, а гражданку Кулакову я сравнительно вежливо, но бесповоротно втиснул обратно в комнату. И дверь захлопнул. И внушительно произнес:

— Ну-ка, Надя, притихни. Ты что, не вникла, кого тебе Норд подогнал? Ты что, думаешь, мы из милиции?

И я достал свое всемогущее удостоверение. Показал ей.

Надя послушно притихла. Стала вчитываться.

Только сейчас я разглядел, что она и вправду конопатая, вся в веснушках, точно крапчатое птичье яичко. А если не считать этого — очень миловидная, голубоглазая, роскошные пшеничного цвета волосы.

— Уразумела?

Что-то изменилось в ее лице. Зловещим тихим голосом она проговорила:

— Это что же выходит? Этот гад Витька мне какого-то шпиона прописал?

Я молча приложил палец к губам. И после паузы:

— Ни слова больше. Поняла? К тебе вопросов нет. Живи как жила. Соседи будут спрашивать — скажи: майор строго-настрого запретил болтать.

— Разберусь, — пообещала она.

— Молодец. Вижу, вникла. Ни слова никому на эту тему, поняла? Ни слова!

— Да уж поняла.

— Вот так. И еще: где барахло постояльца твоего? Штаны там, прочее тряпье.

— Да все тут.

— Давай. Ему в Лефортово пригодится.

— В Лефортово-о? — изумилась она.

— Ну а где же! Я что, с тобой здесь шутки шучу?

— Да нет, я поняла…

— Тогда давай быстрее. Меня ждут.

Она действительно быстро собрала шмотки шляхтича-самозванца. В кармане пиджака обнаружились паспорт и профсоюзный билет. Надя все аккуратно упаковала, не пожалела даже собственной хозяйственной сумки.

— Молодец, Надежда. Насчет остального все ясно? Рот на замке. Железно.

— Конечно.

— Ну, бывай.

И вышел. Сбежав по лестнице, нашел Локтева с Ольховским на крыльце. Физик отчасти оправился от потрясений, пришел в себя и довольно жарко пытался втолковать полковнику нечто оправдательное. А увидев меня, воодушевился сильнее:

— Вот! Товарищ, я и вам хочу сказать. Вы же люди интеллигентные, это сразу видно…

— Тебе Иуда товарищ, — отрезал я.

Мне и вправду не хотелось даже слышать ничего от этого мерзавца. Хотя и можно было сейчас вытряхнуть из него сведения. Но пусть теперь этим занимается следствие. А у нас есть еще задача: брать Барашкова-старшего и наверняка вытряхивать из него ссылку наверх. Тех, кто прикрывает его.

Впрочем, посмотрим. Главное мы сделали.

Ольховского втолкнули в машину, строго-настрого предупредив его и Барашкова-младшего, чтобы они даже переглядываться не смели, не то, что переговариваться. Локтев сел на переднее сиденье к шоферу, я между двумя задержанными, Барашков слева, Ольховский справа:

— Вы поняли? Ни малейшего контакта. Будем расценивать как усугубление вины.

Те угрюмо промолчали, что я расценил, как знак согласия. Двери заблокировал. И мы поехали в следственный изолятор МГБ «Лефортово».

Вроде бы все было в норме, но что-то не то чувствовал я на душе. Какие-то кошки скребли. Я не ослаблял ни на секунду бдительности, хотя и сознавал, что всякая попытка побега бессмысленна. И что мои поднадзорные, какие бы ни были, они люди не только образованные, но умные. Следовательно, понимают это не хуже меня. И тем не менее, необъяснимая тревога не отпускала меня.

Ехали мы быстро. Домчались до заставы Ильича. Перед нами катил автобус ЗИС-16, наш водитель Коля взял левее, еще поддал газу, обходя громоздкую машину. Пронеслись впритирку к ее левому борту, почти обошли…

И здесь мое сумрачное предчувствие вспыхнуло внезапной молнией.

В лице Ольховского.

Где-то я его и упустил. По крайней мере, он успел дернуть кнопку блокировки, и тут же — ручку-«открывашку». В салон хлынула воздушная волна.

В «Эмке» двери открываются против хода машины. А мчались мы со скоростью порядка семидесяти километров в час. Поток воздуха рванул дверь, распахнул, и я едва успел схватить физика за рукав.

— Стой! Стой, гад, куда⁈

Выкрик был вздорный, но от внезапности и не то рявкнешь.

Хлипкая х/б ткань растянулась, противясь замыслу самоубийцы.

Сейчас прыгнет! — полыхнуло в голове.

Сомнений не было: душевный сумбур, отчаяние затопили игрока-банкрота, утопили разум. Смерть перестала быть ужасом — уж лучше она, чем годы, годы, годы тюрем, пересылок, лагерей. И он решил броситься под колеса автобуса.

Рукав спортивной блузы, какой бы ни был жидкий, свое секундное дело сделал. Отчаянно трепыхаясь, задыхаясь от ветра, Ольховский полузавис в открытой дверце — а в следующий миг мне удалось схватить его за шею.

Рывок на себя — и он вновь в салоне, а брошенная им дверца так и трепыхалась на ходу. Коля, все вмиг смекнув, круто взял вправо, при этом обрушив ногу на тормозную педаль. Так же резко с испугу дал по тормозам и шофер ЗИС-16, отчего пассажиров у него в салоне швырнуло вперед — а там уж по мере везения.

Впоследствии выяснилось, что один подросток сломал руку в запястье. Кто-то словил ушибы, кто-то растяжения. То есть, хорошего немного, хотя и слишком страшного ничего нет.

Страшным был я в эту минуту. Лже-магнат своей декадентской выходкой взбесил меня всерьез. Без всякого милосердия я жестко врезал ему с локтя в челюсть. И тут же — башкой в заднюю стойку.

От двух таких подарков он немедля впал в «грогги». Разинул рот, бессмысленно воззрился в никуда. А на мое:

— Сидеть, паскуда! — пробормотал:

— Увеличение… диаметра стержня не дает эффекта…

— Даст, — пообещал я. — Так тебе диаметр увеличат, что всю жизнь будет сниться.

— Ты смотри, — удивился Локтев. — Хорошо учат в аспирантуре! Само лезет из памяти.

Тут за окном водительской двери возникла разъяренная рожа шофера автобуса:

— Ты как ездишь, мать твою? Как ездишь, калека⁈

Дальше последовало непечатное.

— Локтев выскочил из машины:

— Эй, педальный труженик! Ты газ с тормозом не перепутал? А ну потише. В детстве плохо воспитали?

«Труженик», увидав представительную фигуру в костюме и шляпе, что-то сообразил, сбавил обороты:

— Так как же он едет, этот ваш полудурок⁈

— Сам такой, — огрызнулся наш водитель.

А водителя автобуса Локтев уже успел взять под руку, отвел чуть в сторонку, начал что-то втолковывать, помогая себе энергичными жестами.

Ольховский вдруг сокрушенно замотал головой и произнес:

— Это не такой элементарный метод, как может показаться…

— Ну, понес без колес, — проворчал Коля. — Чего это с ним? — обернулся он ко мне.

— Впал в размышления, — буркнул я. — Не обращайте внимания.

— А-а… А то я подумал — притворяется. Я ж такого добра насмотрелся: иные начинают психами прикидываться. Думают — прокатит. Но их быстро в разум приводят.

— Этого тоже приведут, — сказал я.

Вернулся Локтев, сел, приказал:

— Поехали, — и мне вполоборота: — В автобусе кто-то травмировался из-за этого гаденыша.

— Внести в обвинительное заключение, — предложил я.

— Тоже правда, — сердито сказал полковник.

Так доехали до изолятора, где сдали обоих фигурантов системе охраны. Ольховский при этом относительно пришел в себя, перестал разговаривать с пространством, а понурый Барашков вовсе слова не вымолвил.

По завершении процедуры я ощутил страшную усталость, о чем и сказал Локтеву.

— Понимаю, — посочувствовал он. — Поехали в гостиницу. Деньги есть? Помочь?

Я вежливо отказался. Деньги у меня были, да и все, чего мне хотелось — упасть и уснуть. Клонить в сон стало еще в машине.

Определили в двухместный номер, пообещав, что до завтра точно никого не подселят. Мне это было совершенно все равно, я кое-как добрел до кровати, рухнул…

И открыл глаза.

Черт возьми! Утро? Вечер? В окне сумерки.

Впрочем, непонятки мои длились секунды три, не больше. Уж утреннюю зарю от вечерней я отличу. Это рассвет, еще даже не восход. И ночной холодок еще льется в приоткрытую форточку.

Я засмеялся от счастливого осознания того, что могу спать сколько влезет. На прощание Локтев сказал:

— Отдыхай, но никуда не отлучайся. Понадобишься — вызовем. Долго ждать не придется.

И я снова вырубился. Проснулся не то, чтобы вечером, но уже сильно после обеда. После чего, можно сказать, позавтракал, пообедал и поужинал в один присест. И почти тут же заявился Локтев.

Настроение у него было приподнятое.

— Есть хорошие новости? — спросил я.

— Есть, — весело ответил он. — Но их тебе должны сообщить лица другого ранга, нежели я. Завтра — к генералу Питовранову в одиннадцать ноль-ноль. Готов?

— Всегда готов, — ответил я, машинально проведя ладонью по щеке — бриться надо было основательно.

— Ну вот и отлично. Приводи себя в порядок.

— Форма не при мне.

— Не беда. Конечно, лучше бы в форме, но что есть, то есть. Заранее зайди в бюро пропусков, забери сой пропуск.

Я сознавал, что поработал неплохо, и меня могут ожидать приятные сюрпризы. Но расспрашивать несолидно. Надо просто готовиться.

И в десять пятьдесят пять, весь вымытый, выбритый, выглаженный, взяв пропуск, я был у главного входа на Лубянке. И еще через четыре минуты — у двери кабинета Питовранова.

— Разрешите, товарищ генерал-майор?

— Входи, Соколов, — ответил он так, словно мы распрощались с ним вчера.

Сели за рабочий стол.

— Ну что ж, — начал он, — можем считать, что операция наша завершена. Следствие, разумеется, только начинается, но это уже другая епархия. Мы свое дело сделали.

Он чуть заметно усмехнулся, произнеся «епархия» — и я почему-то вспомнил, что он по происхождению из духовенства. Отец был священником.

— Ясно, — кивнул я. — Но хотел бы ряд вопросов задать, если можно.

Генерал усмехнулся вновь, на сей раз заметнее.

— Если вопросы умные и по делу… — дал он понять, что обстановка располагает.

— Других не имею, — я тоже улыбнулся. И спросил про судьбу колчаковского золота.

— Все верно, — охотно ответил Питовранов. — Подтвердилось. Схема хоть на глаз вычерчена, но точно. Склон, сосна, и так далее… По приметам пошли, нашли. Место сравнительно сухое, но за тридцать-то без малого лет ящик и брезент почти истлели. А этот самый… песок, как его там?

— Шлих.

— Да. Ему ничего не сделалось. Так что казну порядком мы пополнили. Можно сказать — молодцы.

— А Решетников так и числится пропавшим без вести?

— Да. Никаких достоверных сведений. У тебя есть какие-то соображения насчет него?

— Только соображения пунктуальности. Довести тему до конца.

— Понимаю. Разумно. Да, копнули архивы. Ничего нового.

Юрий Степанович Решетников оказался в 9-й дивизии народного ополчения. Уже на фронте она была переформатирована в 139-ю стрелковую, в начале октября 1941 заняла оборону в районе Вязьмы — и практически вся погибла в ходе тяжелейшей для нас Вяземской оборонительной операции. Какой-то части бойцов удалось вырваться из окружения в районе действия 5-й общевойсковой армии генерала Лелюшенко. Видимо, и бывшему прапорщику тоже, поскольку в последний раз его имя встречается уже в составе 32-й дивизии данной армии, в качестве пропавшего без вести. Это ноябрь месяц, Одинцовский район Московской области.

— А что с Барашковым-старшим? — задал я следующий вопрос.

— Взяли, — просто ответил генерал. — Основания есть.

По его словам, Дмитрий Тимофеевич Барашков недолго поупирался. Пытался изобразить невинность, но быстро усвоил, что дело это бессмысленное. Пришлось колоться и сдавать связи.

— Конечно, он в данной схеме был третьим-четвертым колесом, — сказал Питовранов. — Да, мошенничества замыкались на нем, но выше были пара человек, обещавших ему прикрытие в случае чего.

— Не за «спасибо», надо полагать.

— Ну, еще бы! И даже не за деньги. А за большие деньги.

— А «случай чего» вот и наступил.

— Да. И уж конечно, они сделают невинные глаза: какой такой Барашков? Какая система хищений и прочих преступлений? Мы-то здесь при чем⁈ И уж, разумеется, никакой доказуемой связи между ними и преступной группой нет.

Он помолчал и добавил:

— Пока нет. Будем выявлять. Но это все уже хвост кометы, так сказать. Теперь для нас это дело прошлое.

— А нам надо думать о будущем.

— Вот именно. На наш век работы хватит. Какие-то личные просьбы у тебя есть?

— Есть, товарищ генерал.

— Излагай.

Я изложил: во Пскове меня ждет женщина, которую я считаю своей женой. Нужно привести отношения в соответствие с Гражданским кодексом.

— Одобряю, — улыбнулся Питовранов. — Поезжай в Псков, все оформи, но супругу ненадолго там оставь. А сам возвращайся. Будем трудоустраиваться.

Я не стал задавать лишних вопросов. Ясно и так, что мне предстоит работа в центральном аппарате КГБ. Во Втором главном управлении. И я отбыл во Псков.

Подходя к столь знакомой мне аптеке, я мысленно усмехнулся, ощутив душевный трепет. Вот уж не ожидал! Есть в нас нечто сильнее нас.

За прилавком находилась незнакомая аптекарша средних лет. Вежливо разулыбалась, увидев меня — выглядел я фасонно, по-столичному.

— Здравствуйте. Могу я увидеть Марию Андреевну?

— Нашу заведующую? Конечно!

И провизор обернулась было, чтобы крикнуть, но тут из аптечных недр предстала Мария Андреевна собственной персоной. Сдержанно улыбнулась. Все же умела она владеть собой.

Она немного изменилась. Поправилась, округлилась, движения стали более плавными и мягкими. Ага. Ну, ясно, почему.

— Здравствуйте, Владимир Павлович. Пройдемте ко мне? Или выйдем на улицу?

— Лучше выйдем. Так хорошо на свежем воздухе.

Вышли. В самом деле, мягкое тепло уходящего лета, синее небо, белоснежная облачная гряда над горизонтом — это было чудесно. Мария взглянула в небо, загадочно улыбнулась. Я незаметно скосил взгляд на ее живот. Нет, там ничего еще не видно, но общий облик…

— Ты на этот раз надолго? — нарочито нейтральным тоном спросила она.

— Навсегда.

— Даже так?

— Так, и только так, — подтвердил я. — А служба моя — ну, это другое дело…

…Возвращался я в Москву официально женатым человеком. Расписались по месту жительства, все чин чином. Доложился по телефону Питовранову.

— Завтра у меня в десять ноль-ноль, — последовал ответ.

И строго в это время я был в его кабинете. На сей раз он почему-то был в форме. В ней он выглядел еще элегантнее, чем в костюме. Глянул на часы:

— В десять тридцать идем к начальнику Главка.

Вот так. Сам генерал-лейтенант Федотов пожелал меня увидеть. Ну ладно.

И в десять тридцать мы вошли в строгий, подчеркнуто солидный, но без всякой роскоши кабинет начальника Второго главного управления.

— Товарищ генерал-лейтенант… — начал было Питовранов, но тот сделал жест рукой: ясно, мол. И пошел к нам навстречу.

Полноватый, совершенно докторско-профессорского облика немолодой человек. Мягкое улыбчивое лицо, золотые очки.

— Здравствуйте, здравствуйте, подполковник, — протянул мне руку.

Я не ослышался?..

Не знаю, что он прочел в моем лице, но счел нужным спросить:

— Не удивил?

— Немного, товарищ генерал.

— Понимаю. Приказом министра государственной безопасности вам присвоено звание подполковника. Приказ и погоны получите чуть позже. А я лично вас поздравляю и желаю дальнейших успехов и служебного роста.

— Служу Советскому Союзу!

КОНЕЦ.