Слезы как будто сами лились двумя прозрачными ручейками по округлым розовым щечкам, капая на белоснежный воротник. Руки совсем скомкали ридикюль. И сказать она ничего не могла толком, лепетала невнятно:

— Простите… простите…

Я почуял, что попал в цель. Пора включать «доброго следователя».

— Ну что вы, Тамара Васильевна, — мягко сказал я. — Успокойтесь. Платочек есть?

— Е… есть.

— Выпейте воды. Вот, — я плеснул из графина в стакан. — Приведите в порядок ваши прекрасные глаза, — тут я позволил себе улыбнуться. — И поговорим.

Тамара кое-как отхлебнула из стакана в дрожащей руке. Тоже постаралась улыбнуться. Немного успокоилась. Вытерла слезы белейшим носовым платочком. Она вообще была идеально-стерильна: пальцы, ногти — без всяких украшений и маникюра, но чистейшие, чище не бывает. Настоящий медик.

По сумме впечатлений я ощутил явную симпатию к молодой докторше. Видно, что она порядочная, интеллигентная, ответственная. Что ее связало с Барашковым? Это мне и предстояло выяснить. Я угадывал, что напал на верный путь. Иду к разгадке.

— Простите… — повторила Федорова. — Это так неожиданно…

Слово за слово, мне удалось вызвать ее на откровенный разговор.

— Павел, — трепетно сказала она, — очень тонкий, очень ранимый человек. Во мне он видит собеседника, с которым можно поделиться. Но я догадываюсь, что делится он не всем. Его что-то гнетет. Что-то у него на душе. Понимаете?

— Я так понимаю, что вы у него громоотвод?

Она поморщилась:

— Ну, зачем вы так… Разумеется, ему надо выговориться. В сущности, он ведь так одинок здесь.

Ну — подумал я — вот она, интеллигентская трагедия во весь рост. Одиночество. Печаль. Страдания на ровном месте. И бабу нашел не для того, зачем мужику баба, а чтобы ей мозги нытьем запорошить.

Однако мне нужно был копаться в этом, выяснять. Федоровой, судя по всему, самой хотелось выговориться, физик порядком загрузил ее своим внутренним миром. Нашел бесплатную добрую душу. И Тамара от всего сердца распространилась о «высоких отношениях».

Чем дольше я ее слушал, тем отчетливее рисовался передо мной облик Барашкова. Малоприятный для меня. Это мягко говоря. То есть, вовсе неприятный. Морально слабый и болезненно самолюбивый. Все это вместе. Истероид. Взрывоопасная смесь. Федоровой не хотелось в том признаваться, но мне показалось, что при всем ее сочувствии к тонкой душевной организации Барашкова, ученый своими нервными выходками успел достать медика до тапочек.

Он ничего не говорил прямо, но беспрерывно намекал на загадочные обстоятельства своей жизни. Что он одинок. Связан с таинственными силами. Что ему в данном положении нужна родственная душа…

— То есть вы? — уточнил я.

— Видимо, так, — вздохнула она.

Я почувствовал, что надо бы переключиться в регистр «злого следователя».

— Темные силы, значит, нас злобно гнетут… — с сумрачным сарказмом произнес я, отчего терапевт заметно оробела. — Послушайте, Тамара Васильевна. Вы взрослый человек. Образованный. Умеющий думать. Вы знаете, что находитесь на сверхсекретном объекте. Вам партия и правительство доверили работать на особо ответственном месте. У вас зарплата в три раза выше, чем у рядового врача!

Мой голос превратился в поток металла. И не ослабел:

— Почему вы не обратились в компетентные инстанции? Откуда такая безответственность?

Пугающая бледность лишила лицо Тамары румянца. В глазах заметался страх.

— Простите… я не думала! Это же личное… Я ведь думала, это личные переживания, они не имеют отношения…

— Бросьте, Тамара Федоровна, — продолжал железно давить я. — Детские разговоры какие-то. Какое личное? Антипина покончила с собой! Молодая женщина, ей бы жить да жить, а она лишилась жизни. Это что, личное? Вы знаете, что она была беременна?

Тут перенервничавшая доктор вновь залилась горькими слезами, опять я вынужден был ее отпаивать, сбавлять тон, хотя в целом держался укоризненно, заставляя чувствовать вину.

Выяснилось следующее.

Весть о самоубийстве медсестры, естественно, разнеслась по сарафанному радио. Барашков прибежал к Федоровой сам не свой, губы тряслись. Выслушав, долго молчал, невидяще глядя перед собой. Потом проронил как бы в пустоту:

— Это ужасно… Как странно и страшно жизнь играет с людьми! Как это непредсказуемо!

— Так и сказал? — с подозрением переспросил я у Тамары.

— Именно так. Цитирую.

— И все?

— По существу, да. После разговор пошел несущественный.

— И вам не показалось это достойным внимания? С чем надо бы пойти к известным лицам?

— Да понимаете… — плаксиво замямлила она, — вроде бы и шевельнулась такая мысль.

— Шевельнулась, значит. Так. А что же не дошевелилась до нужной стадии?

— Ну, как сказать… Думаю, приду я с такими пустяками к занятым людям. Что они скажут? Скажут: девушка, мы серьезным делом заняты, а вы тащитесь со всякой ерундой.

Федорова оживилась. Нашла линию защиты. Я, дескать, и рада была бы прийти, да постеснялась занимать время органов чепухой. Замечательный логический ход.

Смотрел я на нее, слушал — и думал. Будь на моем месте твердокаменный чекист той эпохи, он бы, конечно, взял эту деву в оборот. Поехала бы она в тайгу или тундру лет на пять, если не больше. Стала бы лагерной лепилой. Врачи все же везде в цене.

Но я как-никак был обкатан двадцать первым веком, смотрел на жизнь куда мягче. Жалко мне стало врачиху. На самом деле — после войны один мужик на десять баб, причем образованным еще хуже. С простыми мужиками им поговорить-то не о чем, а молодой интеллигент, он и вовсе на вес золота. На таком безрыбье, понятно, даже чудаковатый Барашков рыбой покажется.

— Ладно, — суховато произнес я. — Вы не пошли в органы, зато органы пришли к вам. Давайте исправлять ошибки.

— Давайте, — шмыгнула носом она.

Я разыскал Лямзина, который копался в архиве отдела кадров, перебирал там какие-то бумаги. Сказал, чтобы срочно вызвал Трунова. Сам вернулся в кабинет.

И сказал Федоровой, что она должна помочь нам. Разыскать Павла и передать, что ее вызывали в отдел кадров, а там с ней беседовал сотрудник МГБ из Москвы. Спрашивал насчет него, Барашкова. О чем? Да особо ни о чем. Мол, вы знакомы, общаетесь? Какие у вас впечатления от него?

— Вы должны ответить, — втолковывал я, — что держались с достоинством. Дали самые наилучшие характеристики. Подтвердили его репутацию как талантливого ученого и сознательного, ответственного гражданина. Ясно?

Медик слегка скисла, однако согласно кивала. Поняла, видно, что дело нешуточное. Что заехала в такую ситуацию, из которой надо бы аккуратно выползти без потерь. И женским чутьем уловила, что я хочу ей в этом помочь.

Ну что ж. Это неплохо.

Раздался стук в дверь. Это пришли Трунов и Лямзин. Капитан радостно улыбнулся:

— С приездом, товарищ майор! Как Москва?

— В норме. Присядьте, товарищи. Хочу ввести вас в курс дела.

Ввел. Кадровика тоже. Не хотелось мне его обижать, секретить от него. Мужик — кремень. Выслушал меня серьезно. Я же внушал Трунову:

— Володя. Надо организовать наблюдение так, чтобы каждый его шаг был под контролем. Каждая секунда. Это ясно?

— Яснее некуда, товарищ майор. Сделаем. Даже не сомневайтесь.

— Тогда приступим. Немедля. Тамара Васильевна, вам задача ясна?

— Д-да.

— Держаться естественно. Как всегда. Ну, немножко взволнованно: все-таки вас вызывали. Но в меру. Приступаем.

Трунов поднял своих. Организовал наблюдение. Тамара пошла к Барашкову под пристальным присмотром.

Я его до сих пор не видел. То есть, может, и встречал на территории, да не знал, кто это. И теперь, сидя под тентом «Доджа», поеживаясь от основательного вечернего холодка, я с любопытством ожидал появления на авансцене главного героя.

Впрочем, главного ли?

Интуиция, чутье — незаменимы. Вот сейчас я сидел в сумерках, где-то в глубине души мечтая о стопарике коньяка для сугреву, и понимая, что это нереально — а основной фон мысли был таков, что не добрался я до конца истории. Да и чисто логически — уж очень психологический портрет, нарисованный Федоровой, не был похож на человека, который смог бы замутить такое дело, заставившее напрячься МГБ до самых высот. Не тот размах. Мелковат.

Впрочем, для начала надо взять и его.

Жил физик в так называемом «Доме ученых» — длиннющем двухэтажном здании полубарачного типа. Общежитие для молодых-холостых. Разумеется, не для рядовых рабочих. Интеллектуальная элита Базы. Какой-никакой комфорт. Кто в отдельной комнате (это бы сегодня назвали «бизнес-класс»), кто-то пока в «эконом-классе»: комнате на двоих-троих.

Я повернулся к стойко мерзнувшему рядом Трунову:

— Он с кем в комнате живет?

— Н-не из списка нашего, — капитан слегка стукнул зубами. — Один тоже физик, другой химик. Нет-нет, никаким боком.

Может, и так. Но кто-то должен быть, кто каким-то боком.

Разберемся.

— Мой человек сейчас в здании, — самодовольно сказал Трунов. — Под видом проверяющего. Электрика. Смотрит, не ввернул ли кто «жулика».

В те времена иные хитроумные граждане в патрон под обычную лампочку вворачивали самодельные переходники, к которым можно было подключать разные электроприборы, так как розетки, особенно в общежитиях, зачастую не ставили по соображениям техники безопасности. Электричество подавалось в комнаты только для освещения. А эти самопальные девайсы — в просторечии «жулики» — позволяли использовать электрочайники, плитки, опять же рукодельные электронагреватели из двух бритвенных лезвий… ну и всякое другое.

Вот сейчас подчиненный Трунова под видом электрика шастал по зданию. Надеюсь, он парень смекалистый, не провалит задание…

Пока я так размышлял, почти совсем стемнело — парадное крыльцо «Дома ученых» было освещено сильной лампой с металлическим рефлектором, казавшейся особенно яркой во тьме. На это крыльцо вполне спокойно вышла Федорова, сошла по ступенькам, неспешно направилась к себе.

— Молодец, — похвалил ее капитан. — Держится уверенно.

Чуть позже вышел крепкий невысокий парень, двинулся к нам. Машина наша была поставлена так укромно, что ни из одной точки дома ее видно не было. А мы наблюдали практически все.

«Электрик» подошел к нам.

— Ну? — потребовал Трунов. — Докладывай.

— Да ничего такого, — виновато ответил тот. — Слышно плохо. Да и по коридору народ шастает. Я вид сделал, будто счетчик проверяю, а сам вслушивался. Ну, женский голос неразборчиво, потом мужской: «Как? Еще раз, подробнее!» Она ему: «Тише!» И тут компания по коридору — шум, хохот, больше не разобрал.

— Но и это кое-что, — сказал я. — Как он отвечал? В волнении?

— Да. Прямо слыхать по голосу. Разволновался.

— Ха, — довольно произнес Трунов. — Знает кошка, чье мясо съела.

Я напряженно размышлял. Что сейчас предпримет Барашков? Да черт его знает. Может, ничего не предпримет. Но то, что мы попали в цель — это точно. Ну и нечего тянуть.

— Пошли, — решительно сказал я «наружнику». — Покажешь. Вы тут будьте, — велел я остальным. — Я сам.

«Дом ученых» жил бурной веселой жизнью. Чувствовалось, что молодые люди, умеющие работать головой, умеют и отдыхать. Задорно, с огоньком и культурно. Из-за дверей доносились голоса, смех, музыка, в том числе умелый гитарный перебор. Кто-то наигрывал танго. Очень прилично.

— Второй этаж, — вполголоса сказал провожатый.

Мы подошли к лестнице. Навстречу ссыпалась счастливая, в меру хмельная компания — четверо парней. На нас не обратили ни малейшего внимания. Передний обернулся, смеясь, воскликнул:

— Вот подождите, отхватим Нобеля по физике, как деньги делить будем?

— Половину пропьем, остальное по-честному! — подхватил другой.

И гуляки с хохотом двинули гурьбой по первому этажу.

— Весело живут, — с легкой завистью заметил мой спутник. — Платят им от пуза.

— От души, — наставительно поправил я.

Молодой коллега хмыкнул со сложной интонацией, но спорить не стал.

Коридор второго этажа был освещен многими, но слабенькими лампочками, отчего получалось как-то пятнисто: свет, тень, полутень. И здесь было заметно тише, хотя голоса и смех звучали из-за разных дверей.

— Вон там, — приглушенно молвил парень. — Дверь слева за электрическим счетчиком. Видите?

— Вижу.

И не успели мы подойти к ней, как она распахнулась. В коридор стремительно выскочил щупловатый молодой человек, одетый по-домашнему, в каком-то затрапезном джемпере, взлохмаченный — вообще, похожий на художника Модильяни со знаменитого фотопортрета.

Увидев нас, он оторопел. Глаза округлились, рот приоткрылся.

— Куда? — негромко сказал я. — За дополнительным пайком?

И легонько толкнул в грудь, сразу ощутив его тщедушность и слабосильность.

От толчка начинающий ученый отлетел обратно в дверной проем. А я, шагнув вперед, втолкнул его обратно в комнату. «Электрик» молча следовал за мной.

— Дверь закрой, — велел я ему. Он захлопнул ее за собой.

— Барашков Павел Михайлович? — бесстрастно вопросил я. — Ваши документы.

Физик настолько очумел, что послушно сунулся в увенчанный трюмо комод, стоявший у стены. Из верхнего ящика достал паспорт.

— Сядьте, — властно велел я. Он тут же сел.

Я внимательно просмотрел паспорт. Все правильно. Я небрежно бросил документ на стол.

— Где соседи ваши?

— Ушли, — вмиг ответил он. — В гости.

— Куда?

— Не знаю, право, — поспешил сказать он. — Я не интересовался. У них своя жизнь.

— А у вас своя, стало быть, — я тоже присел. — Ну и как же вы дошли до нее, до жизни такой?

Барашков сделал попытку приосаниться:

— Простите, не понимаю?

— Понимаете. Кто я такой, надеюсь, тоже понимаете. Мне не надо представляться?

— Надо, — физик постарался обрести вид еще большего достоинства. Получилось так себе. Смесь наглости и испуга.

Но я возражать не стал. Усмехнулся:

— Ну что ж. Пожалуйста, — и предъявил удостоверение. Барашков вчитался. Лицо нервно дернулось.

А я лишний раз убедился — не тянет он на корень событий. Ну да ладно. Посмотрим.

— И чего же вы хотите? — спросил он, переводя тревожный взгляд то на меня, то на молодого чекиста, стоявшего чуть позади.

— Только правду, — сказал я. — Больше ничего. О ваших двух дядях. Решетников Юрий Степанович и Барашков Дмитрий Тимофеевич. И про вас, как связующее звено между ними. Как сложилась преступная группа. В подробностях. Слушаю.

Говоря это, я с удовлетворением видел, как, несмотря на тусклый свет лампочки под бордовым абажуром, бледнеет лицо кандидата наук. Мечутся глаза. Видел, что ученый понимает: попал в ловушку. Чекисты, похоже, знают все.

— И поскорее, Павел Михайлович, — напомнил я. — Спешить не будем, но и тянуть нам незачем. Давайте начнем с Решетникова. Как вы узнали от него о местном золоте?

— Я… не узнавал, — растерянно пробормотал Барашков.

— Павел Михайлович, — холодно заметил я, — не заставляйте меня сердиться. Я же сказал: правду!

Я включил такой тон, что Барашков содрогнулся.

— Нет! — зачастил он. — Нет, вы меня не так поняли. Я от него лично не узнавал. Он же погиб… то есть, пропал без вести. Вы это знаете, наверное?

— Знаю, — кивнул я. — Продолжайте.

Юрий Степанович Решетников, брат матери студента физфака МГУ Барашкова пропал без вести в ноябре сорок первого. В отличие от отцовской родни, с материнской Павел был знаком мало. Дядя Юра был человек тихий, скрытный — собственно, о нем племянник почти ничего не знал. Жил на Таганке холостяком в маленькой комнатке. Осталось от него никчемное барахло: диван, стол, стулья. Всему этому прямой ход на помойку. И бумаги. Тетрадки, записи. Будь на месте студента-физика кто другой, тоже бы отправил бумажный хлам в ближайший мусорный ящик, но Павел Барашков уже был тренирован системой научного поиска. Заинтересовался. Без практической цели. Просто профессиональный взгляд ученого видит интерес там, где не увидит другой.

Павел прочел. И поразился.

Недолгое время будучи офицером армии Колчака, дядя случайно стал обладателем тайны золотого клада. Шлих, действительно добытый кем-то из местных старателей, попал в руки временных властей. А в спешке перед неизбежным победным наступлением армий Фрунзе и Тухачевского местное начальство почему-то решило спрятать золото. Скорее всего, утаив его от вышестоящего руководства. Ну, а получилось так, что утаило от самого себя и от всего белого света. Клад остался тайной.

Из записей дяди студент понял, что единственным обладателем знаний о сокровище остался он сам. Остальных рассеяло по миру бесследно.

Трудно сказать, мечтал ли Юрий Степанович вернуться туда лично. Вообще, не очень понятно, какие у него были планы. Во всяком случае, он ничего никому не сказал, однако в тетрадках, утаенных от человечества, скрупулезно описал местонахождение и даже вычертил схему. Почему так поступил? — теперь уж никогда не узнать.

А юный физик вмиг смекнул с этой темой ринуться к дяде Мите. То есть к Дмитрию Тимофеевичу Барашкову.

Давний сотрудник Мосгорисполкома, тот поддерживал семью младшего брата. Племянника же, уже в школе проявившего очевидные способности к точным наукам, особенно лелеял. И когда «Павлик» принес ему тетрадки Решетникова, оборотистый чиновник мгновенно понял, какое чудо невзначай приплыло ему в руки.

— И все завертелось, — усмехнулся я. — Согласно классике. Но почему же, Павел Михайлович, завертелось так страшно? Смерть за смертью. Почему это золото стало каким-то Молохом? Оно ведь пожирает человеческие жизни! А? Как будто это чья-то злая воля, да не обычная, а извращенная. Сатанинская! Почему так?

Я заговорил жестко, но как образованный человек с образованным, зная, что это ударит по психике ученого сильнее всего.

Барашков смотрел на меня жалко и болезненно.

— Это не я, — наконец, сорвалось у него. — Честное слово, это не я. Это он.