На несколько секунд почудилось, что я оглох. А в самом деле так оно и было. Слух отключился. И какую-то предательскую слабость ощутил я в ногах. Осторожно присел на самый гребень крыши.

Слух вернулся. Понятно же, какая, к черту, тишина — пальба в подъезде всполошила всю округу. Два трупа. Конечно, послевоенный народ — не тургеневские барышни, такого навидался в жизни, что ничем не удивишь. Но все-таки на дворе не война, а мир. А тут тебе вдруг бой с убитыми и ранеными, будто эта проклятая война все не хочет уходить с белого света, все цепляется за него, все гадит человечеству.

Я прекрасно понимал, отчего вдруг ослабел. Мгновенный сброс нервного напряжения. Как выпуск пара из перегретого котла. Решил: еще минутку посижу под звездами, на свежем ветерке. И пойду.

Несмотря на это, мозг работал четко. Краем уха я улавливал заполошный гомон в доме и во дворе, но не очень обращал внимания на это. Ребята разрулят. А я думал.

Со смертью Полежаева нить к Барашкову оборвалась. Уж теперь-то он точно захлопнется, словно улитка в раковине. Не всковырнешь.

Но тот второй! Кого я подстрелил. Его надо трясти, как Буратино.

Я встал, поспешил обратно в подъезд, размышляя на ходу.

Допустим, из него много не вытрясешь. Даже наверняка так. Что дальше?

А дальше придется тянуть нить с другого конца. С молодого Барашкова на Базе-10. Это единственный реальный кончик.

Продолжая думать, я спустился в подъезд. Милиция, прокуратура еще не прибыли. Мои парни увещали жильцов, чтобы те не высовывались, сидели по домам — но те, конечно, все равно лезли, снедаемые любопытством.

— Граждане, граждане, — говорил Ягуртов без привычных шуток-прибауток, — не мешайтесь. Работает следственная группа. Понадобитесь — позовем. Даже с кровати поднимем. Не постесняемся. А сейчас всем по домам!

Только одна женщина, нахмурясь, оказывала раненому первую помощь — как выяснилось, врач. Повезло, живет в этом подъезде.

Панкратов же лежал на площадке второго этажа в кровавой луже. Мертвый. Незрячие глаза уставлены в потолок.

Не скажу, что я испытал сочувствие. Нет. Дороги, которые мы выбираем — наши дороги, нас никто не неволит. Я бы сказал, мне стало горестно оттого, что есть люди, выбирающие то, что выбрал покойник. Есть, не переводятся, и не переведутся.

Все это промелькнуло в мне в долю секунды. Я обратился к женщине:

— Что скажете? Как ваш, извините за выражение, пациент?

— Нуждается в госпитализации. Но угрозы для жизни нет, — не подняв головы, ответила она.

Тот слегка постанывал, полузакрыв глаза.

— Я ему стану угрозой для жизни, — пообещал я. — Ты, понос поросячий. Слышишь меня?

— Ну… — проурчал тот.

— Не «ну», а «да». Если жить хочешь, отвечай правду. А неправду я угадаю сразу. Сразу же и попрощаемся.

Я характерно щелкнул курком.

— Товарищ чекист, — сдержанно промолвила медик. — Я должна заметить, что ваши методы…

— Товарищ доктор, — в тон прервал я, — должен заметить, что каждый пусть занимается своим делом. Я клятвой Гиппократа не связан. А присягой — да. Поэтому работайте молча. А с тобой, погань, продолжаем. Вопрос — ответ.

Методы мои самые действенные. Конечно, я размазал этого урода, все он выложил на блюдечке с голубой каемочкой. Другое дело — к сожалению, ничего нового. И никаких тропинок ни к кому. Этот тип из приблатненных, по кличке Бойкот очень хотел стать настоящим блатным, и на пути к данной карьере наткнулся на Полежаева. Тот сумел замотивировать начинающего «бродягу», по сути подсадил на легкие деньги, сделав его референтом-телохранителем без умственных функций. Никаких связей ювелира Бойкот не знал, и это похоже на правду. Точнее, знать не хотел. Прямо не сказал, но я без труда разгадал, что скупщика он рассматривал как этап на пути уголовной карьеры. Тем не менее, обязанности исполнял четко, так как платил Полежаев хорошо. И в известных пределах гопнику доверял.

Это все, что я смог доложить Локтеву. Полковник выслушал меня сумрачно-сосредоточенно.

— Ну, давай будем ориентироваться на местности, — сказал он. — Барашков-старший сейчас замкнется, и от всего откажется. Я не я, и лошадь не моя. И нам действительно его ухватить не за что. А поспешим, и ниточки от него наверх оборвутся. А эти ниточки есть, я уверен, хотя и бездоказательно… Такова ситуация на сегодня. Наши действия?

— Не будем забывать, что старший Барашков может дать знать младшему. Туда, на 817 завод, — сказал я. — Нужно срочно звонить Рыжову. У него там капитан Трунов тянет это дело, необходимы свежие сведения.

— И строгий контроль, — добавил Локтев, уже берясь за телефонную трубку. — Есть резон. Звоним.

Дозвон до завода занял минут двадцать. Прямого провода еще не было, полковник вызывал разные передаточные звенья, чьи названия были почему-то астрономические: Марс, Фобос, Уран, Плутон.

— Плутон? — орал полковник в трубку. — Ну, мать, слышно так, как будто вы и в самом деле на Плутоне! Слышите меня? Что? Не разберу! У,… — тут последовало непечатное. И мне:

— Упражнение для развития голосовых связок.

— И легких, — добавил я.

— Вот именно… А, Плутон! Ну, теперь более-менее слышно.

Наконец, дозвонились. С самой Базой-10 слышимость оказалась на удивление хорошей — причуды послевоенной телефонии. Рыжова, правда, на месте не оказалось, говорить пришлось с самим Быстровым.

— Да, Владимир Павлович, — говорил он. — Если честно, не знаю, этим Рыжов занимается, а он сейчас в Кыштыме. По своим делам.

— Ждать некогда, — сказал я и назвал фамилии проверяемых. — Требуется установить их местонахождение. Они не в отпуске, не в командировке?

— Не должны. Но надо уточнять.

— Уточняйте. Режим следует ужесточить. Никаких выходов за территорию, кроме руководящих лиц. Полная блокировка. Но аккуратно. Чтобы никаких домыслов.

— Сделаем, — уверенно ответил Быстров. — Объявим дежурную тревогу. Это обычное дело. Тренировка.

— Смотрите, вам виднее. Но чтобы ни один человек не покинул объект до моего приезда. Я прибуду сегодня-завтра. Точнее сообщу.

— Принято.

— Ну что ж, — сказал я Локтеву. — Надо мне лететь обратно.

— С генералом следует согласовать.

— Конечно.

Согласовали. Питовранов не возражал. Утрясли и вопрос перелета. Пришлось лететь на армейском самолете аж с тремя посадками: Горький, Казань, Уфа. Каждый раз кто-то из пассажиров сходил, кто-то садился. В итоге до Челябинска «москвичей» долетели четверо. От всех этих взлетов, снижений, да еще приличной болтанки в воздухе вышел я слегка очумевший. Всю дорогу от Челябинска до Базы отходил от воздушных путешествий.

Встречали меня только водитель и офицер из ведомства Рыжова — старший лейтенант, извинившийся за отсутствие руководства:

— У них аврал, товарищ майор. Тренировка по режиму безопасности.

— Понимаю. Уважительная причина. Ну, поехали.

Летел я с этими посадками всю ночь, прилетел утром, а на Базу мы прибыли после полудня. На обеих линиях охраны нас проверяли тщательно, придирчиво, даже, пожалуй, с излишними строгостями. Но ладно, это не беда. В таких случаях лучше перестараться.

Рыжов за то время, что я его не видел, заметно изменился в худшую сторону. Как-то осунулся, постарел, и в повадках возникла лихорадочная суетливость, чего раньше не было.

— Здравствуйте, Владимир Палыч, здравствуйте. Как съездили? Как там наша Белокаменная? — он улыбнулся, довольный своей эрудицией.

— Стоит на месте, цветет. Как всегда, — я тоже улыбнулся. — Съездил непросто. Много было всякого. Расскажу. Но сначала мне нужна информация от вас.

По исхудавшему, но довольному лицу Рыжова я видел, что и ему не терпится поделиться чем-то новым. При этом он успел распорядиться насчет чая, что немедленно и было сделано.

Приступили к разговору.

— Трунов поработал неплохо, — доложил полковник. — Большое количество сведений проанализировал. Ну и вот итог. Промежуточный, конечно.

Выяснилось следующее.

Работая с документами проверяемых лиц, а также с информаторами, капитан выяснил интересную вещь. Дядя физика Барашкова — не по отцу, а по матери, фамилия его Решетников — в Гражданскую войну воевал за «белых». Этот факт, конечно, пятнышко в биографии, но вовсе не критичное. Гражданская война — адская неразбериха, кого и как мотало в то время, сказать страшно, и в разнообразных силах, воевавших с Красной армией, служили миллионы людей, которых никуда не денешь. Немалое число таких служивших потом достигали больших высот в СССР — писатель Леонид Леонов, академик Анатолий Александров… Так что «белый» дядя — невелика беда.

Суть в другом.

Трунов выяснил, что дядя служил в армии Колчака. То есть, возможно, где-то здесь, неподалеку. Кто бы, это совсем хлипенькая ниточка, но все же он потянул, молодец. Не поленился. Доложил начальству. Сделали запрос. И получили ответ, от которого оторопели.

Прапорщик Решетников не просто служил в армии Колчака. Он сам отсюда родом. Из Кыштыма. Закончил тут школу прапорщиков, организованную военным ведомством «Верховного правителя». Повоевать успел совсем немного, потом волны моря житейского занесли его в Москву, где он пристроился в систему жилищно-коммунального хозяйства. Трубы и печки не чистил, работал каким-то небольшим клерком. Про колчаковское прошлое не вспоминал, да и ему никто этим в глаза не тыкал.

Здесь уже по мне пробежала волна азарта, хоть я никак ее не выдал. Полковник Рыжов еще ничего знать не знал о моих московских приключениях. А я увидел, что еще один кирпичик точно лег в здание рабочей версии. Ну все так один к одному!

Правда, все это вокруг да около. Все намекает на ответы, а самих ответов нет.

— Был в Кыштыме, — скромно погордился Рыжов. — Забрался в архив. Все верно, был такой Решетников. Юрий Степанович. Документы школы прапорщиков сохранились в особых папках. Представляете?

— Вполне, — сказал я.

Некая интереснейшая, но еще не осознанная мысль закопошилась во мне, я чувствовал ее, но никак не мог поймать… Спросил по инерции:

— А сейчас-то что с ним, с Решетниковым? Жив? Не старый же. Думаю, и пятидесяти нет.

— Так-то оно так, — полковник вздохнул почему-то. — Девяносто девятого года рождения. Да только погиб он. Ну, формально — пропал без вести.

Бывший колчаковский прапорщик в октябре 41-го добровольно пошел в московское ополчение и пропал без вести в районе Волоколамска в ноябре.

— Жаль, — задумчиво сказал я. — Полагаю, он нам многое бы рассказал.

Мысль все настойчиво крутилась и крутилась, но никак не зацеплялась за что-нибудь дельное. И тут вдруг Рыжов обмолвился:

— Присмотрелся я за эти дни к старшине. Этому местному. Как его?..

— Лапин.

— Да, точно. Папаша у него еще этот… старатель. Золотоискатель.

— Местного значения.

Рыжов хохотнул:

— Это да. Так я что хочу сказать? Толковый мужик. Есть мысль двинуть его в офицеры. Как считаете?

— Вполне, — задумчиво одобрил я.

— Правда, беспартийный, — покривился полковник, — ну да это дело поправимое. И генералом вряд ли станет. А капитаном — почему бы нет. Оклад приличный. Пенсия опять же. Это тебе не золото копать: то ли найдешь, то ли всю жизнь в дерьме. Это уже положение!

Он еще говорил что-то, но я не слышал. Вспышка мысли озарила меня.

Все-не все, но многое сложилось в картину.

Золото! Золото! — мысленно ликовал я. Ах ты черт, как же мы сразу-то не догадались…

Это вовсе не золото староверов, как прежде мы думали. Это золото режима Колчака. Не все, конечно. Так, чья-то заначка массой в два-три кило. Но для одного… да что там для одного! Если даже на пятерых поделить — каждому на две жизни хватит.

Так и сложилась примерная схема.

Прапорщику Решетникову в сумбуре отступления вдруг попадает в руки огромная драгоценность. Скорее всего, не ему одному, но это детали. Он (они?) прячет золото на старом лесном кладбище и драпает вместе с бегущим в суматохе колчаковским воинством. Надеясь в глубине души когда-нибудь вернуться за сокровищем. Но это оказывается делом сложным. Более того — несбыточным. Чем дольше живет благопристойной жизнью советского служащего Решетников, тем отчетливее он понимает это. Наконец, решается рассказать племяннику. Возможно, кому-то из коллег по жилкомхозу. Тому же Панкратову. Или как-то иначе они узнали. Может, из его бумаг… Впрочем, и это детали. Их можно прояснить.

— Анатолий Михайлович, — сказал я, — вы сейчас за Барашковым наблюдаете?

— А как же, — приосанился Рыжов. — Глаз не спускаем. Негласно, конечно. Каждый шаг под контролем.

— И как ведет себя?

— Да знаете, никак. То есть совершенно спокойно. По работе к нему претензий нет, выкладывается полностью. В свободное время… Тут волейбольная площадка есть, иной раз зайдет, поиграет. В клуб этот, — здесь в голосе полковника зазвучали неприязненные ноты, — заходит изредка. Вообще, дружеских отношений с кем-то у него нет. Так, ровные со всеми, но без дружбы.

— А более, чем дружеские?

Рыжов ухмыльнулся:

— Вы имеете в виду — с женщинами?

— Конечно.

Вот тут полковник по-настоящему призадумался. Хмыкнул даже:

— Хм! Сложный вопрос.

— Что же тут сложного?

— Да с одной стороны… Вроде бы не заметно в этом плане ничего. А с другой…

Выяснилось, что с другой стороны странные отношения соединяют Барашкова с молодой докторшей из больницы. Терапевтом. Их нельзя было назвать близкими в расхожем смысле. Похоже на то, что в эти самые отношения наблюдаемые интеллигенты не вступали. Даже в гости друг к другу не ходили, не то, чтобы ночевать один у другого. Однако, что-то их, безусловно, связывало.

— Два случая, — доложил Рыжов. — Один раз она приперлась в клуб ихний. Хотя вроде бы туда не ходит. Она вообще такая замкнутая. Как специалист — претензий нет. Грамотная, толковая. Но близко к себе никого не подпускает. Ни мужчин, ни женщин. Аккуратно прощупали коллег. Говорят — вежливая, воспитанная, очень такая… Не придерешься. Но ни с кем близко не общается. Говорят: мы про нее вообще ничего не знаем.

Ага… — подумал я. Уже интересно. Человек-функция. Видна с одной только стороны. Рабочей. Все остальное — запертая дверь. И что за ней, неведомо.

— Так что там с клубом? — напомнил я. — Пришла она, и что дальше?

— Ну да. Всего один раз это и было. Пришла, позвала Барашкова. Тот вышел. Пошептались неизвестно о чем. Он обратно, она ушла.

— И все?

— Все.

— Так. А второй случай?

— А это наоборот. Он к ней пришел. В больницу. У нее дежурство, приемные часы. То же самое, но как в зеркале. Пошушукались о чем-то, он ушел. И там, и там в пределах десяти минут. Не больше.

Еще интереснее — подумал я. Что-что, а негласное наблюдение на Базе поставлено безукоризненно. Ну что ж, надо действовать.

— Как ее зовут? Терапевта.

— Тамара. Федорова. Э-э… Тамара Васильевна.

— Краткая характеристика? Возраст, внешность, поведение, характер.

— Ну, поведение, характер — в основном сказал. Спокойная, вежливая, замкнутая. Это все. Возраст? Молодая. Восемнадцатого года. Двадцать восемь лет. Внешность? Симпатичная. Не то, чтобы красотка писаная, но такая… Как бы это сказать…

— Притягательная.

— Вот-вот. Точно.

Я кивнул, думая. Похоже, надо эту притягательную особу брать в оборот. Как? Посмотрим по ходу. Тут такое, что главное ввязаться в бой, а все прочее само выстроится.

— Так, — решительно сказал я. — Где она сейчас? На работе?

— Должна быть.

— Срочно в отдел кадров. Под каким-то предлогом. Все равно каким.

— Понял.

Полковник схватился за телефон:

— Петр Пантелеймонович? Зайди ко мне.

Лямзин предстал через минуту. Я объяснил тему, он кратко кивнул:

— Сделаем. Анатолий Михалыч, я от тебя позвоню?

— Звони, — Рыжов придвинул аппарат. Лямзин набрал больницу:

— Регистратура? Лямзин говорит, отдел кадров. Доктор Федорова на месте? Позовите. Что значит — когда? Сейчас и зовите. Я с вами в бирюльки тут играю, что ли⁈

На том конце провода, видно, побежали звать. Петр Пантелеймонович неодобрительно покачал головой:

— Ну, работнички… Пока не втолкуешь, не дойдет.

Минут через пять Федорова подошла.

— Тамара Васильевна? — ровным суховатым тоном сказал Лямзин. — Отдел кадров.

Выяснилось, что она заканчивает прием через полчаса. Так же корректно он попросил сразу же подойти. Даже время уточнил.

— Ряд вопросов по вашим документам. Жду.

— Отлично, Петр Пантелеймонович, — искренне сказал я. — Вы просто мастер.

— Опыт, товарищ майор, — поскромничал кадровик. — Это опыт.

Через сорок минут я был в кабинете Лямзина. Личное дело врача Федоровой лежало передо мной на столе.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — позволил кадровик.

Вошла молодая женщина. В скромном приличном наряде, с сумочкой. Тогда такие называли: ридикюль.

Правду сказал Рыжов: притягательная. Фигуристая, складная, пышные темно-каштановые волосы. Чудесные карие глаза.

Взгляд вопросительно задержался на мне.

— Проходите, присаживайтесь, — пригласил Лямзин. — Вот товарищ с вами поговорит. А я пока пройдусь по делам.

Я ощутил, как Федорова занервничала. Точно нервные токи потекли от нее.

— Садитесь, — бесстрастно произнес я. — Позвольте представиться.

Развернул удостоверение, показал. Нервные токи усилились. Прямо-таки запульсировали.

— Вы что, нервничаете, Тамара Васильевна? — столь же невозмутимо молвил я. — Почему?

— Я? Нет, что вы. Помилуйте… — руки стиснули ридикюль.

— Нервничаете. Я вижу. Это зря. У меня к вам несколько вопросов. Первый: вы медсестру Антипову знали? Которая покончила с собой.

Ужас плеснулся в прекрасных глазах чайного цвета.

— Ксению? Разумеется, знала, но как? Касательно. Вместе мы с ней не работали, как врач с медсестрой.

— Что можете сказать о ней и обстоятельствах самоубийства?

Руки судорожно вцепились в сумочку.

— Практически ничего. Для меня… Для нас всех это шок.

Теперь и губы плотно сжались. В нитку.

— Ясно, — голос мой по-прежнему ничего не выражал. — А теперь расскажите, какие отношения вас связывают с кандидатом наук Барашковым.

Федорова молчала, глядя на меня. Задрожали уголки губ. А потом вдруг из глаз хлынули слезы.