Старик смотрел на нас так, словно совершил открытие.

Впрочем, так оно и было. Он торжествующе рассмеялся:

— Классику знать надо!

И разъяснил: Николай Всеволодович и Павел Федорович — имена персонажей Достоевского из «Бесов» и «Братьев Карамазовых». Ставрогин и Смердяков. Одни из самых дрянных у Федора Михайловича. И это значит — дела плохи, нужен совет. Или помощь.

— Передал бы он привет от Льва Николаевича — положительного героя — ну, стало быть, все хорошо. А тут — хреново. Думаю, так.

Мы с Локтевым переглянулись.

— Похоже на правду, — пробормотал Лев Сергеевич. — Но это кто же такой любитель Достоевского⁈

— Кто бы там ни был, — сказал я, — а задача наша облегчается. Телефон установить, просеять круг причастных к нему. Глядишь, в этом кругу что-то отыщется.

Это действительно находка. Достоевский в те годы — автор со странным статусом. Не для масс. В школе не изучался, широкие круги читателей его не знали. Но в сферах элитарных, полуэлитарных он был в моде. Значит, стоило искать в этих сферах.

Локацию телефонного аппарата Ж-2–20–24 выявили быстро. Да, все верно определил Степан Семенович: вблизи Таганской площади. Служебный. Установлен в жилконторе местного значения, ведающей окрестным коммунальным хозяйством. Мусором, кирпичами, трубами, печками, чердаками, подвалами и тому подобным. Какое-то на редкость неподходящее место для поклонников Достоевского.

— Странно, — сказал об этом Локтев. — Очень странно…

— Погодите, Лев Сергеевич, — сказал я. — Давайте смотреть глубже. Вы ведь сказали, что это передаточный номер. Так?

Полковник кивнул.

— Так, — продолжил я. — То есть сидит там человек-пустяк, вроде говорящей куклы, туда-сюда гоняет информацию. Ничего больше от него требуется. А находится он, судя по всему, прямо рядом с этим аппаратом. Это двое-трое, не больше. Выявить их связи — дело техники. А уж как станет точно ясно, кто таков, тогда работать с ним плотно.

Локтев кивнул, параллельно явно думая о чем-о своем. Я добавил:

— Кстати, этого Мишу-оценщика надо бы прикрыть. Если Полежаев и Тарасов где-то скрываются, они могут его ликвидировать, как нежелательного свидетеля.

— Попробуем, — без охоты согласился полковник, и я понял, что это значит: на всех прикрытия не напасешься, штаты не резиновые.

В общем-то справедливо. Но я чувствовал ответственность за этого балбеса Мишу. Ведь не кто иной, как я, раскрутил его на очень ценные для нас сведения, а теперь он в зоне риска.

Для начальства Полежаева его исчезновение было как снег на голову. Конечно, скупка не должна оставаться без заведующего, и туда поспешили назначить исполняющего обязанности — такого же заведующего другой скупкой, пока не подберут постоянного. Но разрываться за два пункта этому ИО было невозможно, на Павелецкой он почти не бывал. Фактически Миша там оставался за старшего.

По моим прикидкам, если Полежаев и вздумал бы устранить оценщика, то сделал бы это не на работе. Слишком рискованно. Сам же Миша, похоже, о том и не думал. Если прежде я подозревал, что со стратегическими способностями у него неважно, то теперь убедился, что он был их лишен начисто.

Я стал наблюдать за скупочным пунктом к концу рабочего дня. Занял такую позицию, где был практически незаметен, а сам отслеживал практически все происходящее. Ничего подозрительного не усмотрел. Вечер незаметно подступал, небеса мутились сизой облачностью, поддувало прохладой. Но мой опыт научил меня одеваться по всякой погоде, и сейчас было вполне комфортно. Чуть поплотнее запахнуть кожаную куртку — и норма.

Вот приплелся ночной сторож — какой-то усталый, равнодушный ко всему мужик. Миша сдал ему помещение, тот заперся изнутри, а ювелир зашагал в сторону вокзала. Видно было, что настроение у него приподнятое: он в принципе не умел глубоко всматриваться, вдумываться в обстановку. Для него существовало только здесь и сейчас. Плюс-минус полчаса. Вот и сейчас он, видно, представлял, как возьмет пива, с наслаждением хлебнет… И весь мир сузился до размеров пивной.

Так и вышло. Миша зашел в пивную, я приостановился у газетного киоска неподалеку и даже купил «Советский спорт» для вида. Конечно, четко фиксировал обстановку. Ничего, ровно ничего подозрительного не было. Но я не мог побороть тягостное предчувствие. Из невидимого будущего задувало нехорошей стылостью.

Но я готов ко всему. И весь мой оперский набор со мной.

Миша выбрался из пивнушки в приятном подшофе. К этому времени сумерки начали окутывать город. Ювелир свернул с оживленной улицы в переулок, потом во дворы, пошел закоулками. Домишки, заросли.

Я решил, что пора вскрываться. Хватит в прятки играть. Кончились игры.

И не успел додумать эту мысль, как слева из зарослей метнулась рослая фигура. Как будто эти дебри вышвырнули ее из себя.

— Мишка! — заорал я на всю округу. — Мишка, беги! В подъезд.

Справа по ходу был ветхий двухэтажный дом, разинутая дверь подъезда. Конечно, броситься туда было бы для оценщика лучшим решением в данной ситуации, да он смекалкой не блистал.

Зато я уже был рядом. Пятнадцать метров — две секунды.

Длинный рывком обернулся. Спасение для Миши — от пива, испуга и общей бестолковости остолбеневшего с раскрытым ртом.

— Беги, дурак! — крикнул я.

Таран — а это был он, рослый — злобно ощерился. Видать, не забыл хоккейную перчатку.

В правой руке блеснуло лезвие.

Я уже не успевал выхватить пистолет. Надо было работать против ножа голыми руками.

Скорость и маневр. Внезапность. Я качнул корпус вправо — и тут же резкий толчок правой ногой.

Уклон влево и чуть назад. Взмах ножа впустую. Лезвие почти со свистом рассекло воздух.

Таран вложил в этот секущий удар всю массу, и теперь она бросила его вперед. Конечно, он постарался спружинить, погасить инерцию, но время-то потеряно.

Секунды полторы. В рукопашной схватке это очень много.

Я врезал ему кросс правой через ближнюю руку. Удар вышел не очень удачный: скользящий по надбровью. Лишь сбил наводку, затуманил, а не «встряхнул лампочку», после чего бой был бы закончен.

Но Таран психанул. Даже касательное «попадание в башню» вызвало у него всплеск ярости. А это в бою плохой помощник. Видать, эго и самолюбие у персонажа выходило за разумные пределы. Бросало в дальние края, смертельные схватки, а в них могло вдруг вспышкой выжечь разум.

С таким набором долго не живут.

Он в бешенстве попер на меня, растеряв навыки ножевого фехтования, которые у него, бесспорно, были. Но все, сорвало крышу.

Я бы даже мог сделать обманный финт, чтобы отключить противника комбинацией. Красиво. Но все же у него был нож, и надо не красиво, а быстро. Поэтому резкий апперкот — на! Получи, паскуда.

Голову противника швырнуло назад, тело обмякло. Полсекунды оно продержалось неизвестно какой силой — а затем бессильно завалилось назад.

Затылок треснулся о бордюр со звуком полой костяной шкатулки. Нож глухо звякнул об асфальт.

Я сразу понял, что дело швах.

— Миша! Телефон здесь есть поблизости?

Миша стоял столбом все на том же месте, где его застала схватка. Да она и длилась-то секунд десять.

— А? — он еще не вполне включился. — Чего?

— Того! — рявкнул я. — Телефон. Надо срочно Скорую помощь. Похоже, травма тяжелая.

— А, — Миша худо-бедно вернулся в жизнь. — Тут поликлиника рядом. Может, туда?

— Давай, — одобрил я. — Быстро! Аллюр три креста.

Ювелир несуразной трусцой заспешил куда-то вправо, а я стал оказывать поверженному первую помощь, видя, что дело худо. И тем не менее, возможно, эти действия помогут сохранить жизнь.

Другой вопрос — каково жить овощем, если будет жить? Но это от меня не зависит. А мой долг — постараться спасти травмированного, не думая больше ни о чем.

И удалось. Достаточно грамотные мои действия плюс вовремя подоспевшая профессиональная помощь — врачи из поликлиники успели вовремя — оставили Тарасова в живых.

— … Правда, что это за жизнь будет, не знаю, — делился со мной Локтев. — Итог консилиума: навряд ли когда встанет, а сколько протянет в таком состоянии, неизвестно. Может год, может десять. Насчет улучшения никаких прогнозов не дают.

Я пожал плечами. Лев Сергеевич искоса глянул на меня:

— Ты, случаем, уж не жалеть ли вздумал?

— Жалость не то слово. Свой диагноз он заслужил. Так и шел к этому. Я совсем о другом задумался.

— Философия?

— Почти.

— Э, нет, товарищ майор. Она, может, дело хорошее, да не сейчас. Нам о другом думать надо.

— Не спорю.

— Давай-ка прикинем, что мы отсюда имеем…

Имели немного. По Тарасову — врачи категорически заявляли, что внятно общаться с ним возможно будет через две недели, дней десять самое раннее. И то не факт. Нас это, конечно, не устраивало.

Мы не знали, действовал ли он сам, или держал связь с затаившимся Полежаевым. Второе вероятнее, хотя и первое не исключено.

— Ну, если так, — предположил я, — значит, Полежаев в Москве. Скорее всего, — поспешил добавить.

— С оговорками — да, — согласился полковник, и с некоторым смущением признался, что обратился за консультацией к знакомому врачу-психиатру, тайному поклоннику доктора Юнга. Профессору.

— Свела судьба давно по службе, — сказал он. — Надо было определить одного стрекулиста: симулирует душевное расстройство, или нет. Оказалось — симулянт, да. Но дело не в том.

Дело было в том, что чекист убедился в квалификации психиатра. Разговорились. Почти подружились. Во всяком случае, отношения сложились доверительные. Медик увлеченно пустился рассказывать об идеях швейцарского доктора. Без опаски.

Правда, инженеру Локтеву это было до плинтуса, зато Локтев-чекист слушал с интересом. Теории его не волновали. А вот практические приложения — это любопытно.

Вот и сейчас пошевелил профессора. Тот откликнулся с готовностью, постаравшись воссоздать психологический портрет Полежаева и предугадать его действия на почве представленной Локтевым информации.

— В общем, так, — сказал полковник. — Выпытывал из меня все, что можно. Иных вопросов я не понимал, но добросовестно старался отвечать. Ну и вердикт: с вероятностью процентов семьдесят-семьдесят пять захочет отсидеться в Москве.

— Значит, надо поднимать связи. Особенно женщин. Он ведь не женат, насколько я понял?

— Давно в разводе. После того связи были, но кратковременные. Роем в этом направлении.

— А что с телефоном в жилконторе? На Таганке.

— Проверяем.

Проверку провели виртуозно. Установили, что к телефону имеют постоянный доступ в основном четверо сотрудников. Двое мужчин, две женщины. Женщины хоть и отпадали по логике событий, но на всякий случай негласно просветили и их. Ничего подозрительного.

Взялись за мужчин. Молодой инженер-энергетик Виктор Рассохин и средних лет экономист-плановик Леонид Аверин. Мои коллеги не стали мудрствовать лукаво, поступили просто и разумно: накачали Мишу суровыми инструкциями до трепета, под несложными предлогами заглянули вместе с ним в контору. Так, чтобы ювелир услышал голоса работников и определил, с кем он говорил, как с Николаем Всеволодовичем.

Миша, так много переживший за последние дни, сделался каким-то просветленным, точно юродивый, или буддист, достигший состояния «самадхи». Он безропотно выполнял все указания и сказал, что голос Рассохина «совсем не то», а голос Аверина — «вроде он». Чекисты сварливо заметили, что «вроде — в огороде», потребовали сказать точнее. Но Миша безмятежным тоном ответствовал, что точнее сказать не возьмется. В телефонной трубке голос звучит немного иначе, чем вживую.

— Ну, этого достаточно, — заявил Локтев, узнав о результатах эксперимента. — Давайте проверять этого Аверина.

В статусе проверяемого плановик пребывал недолго. Жизнь вел самую обыденную и лояльную, ни малейших нарушений не допускал. Одна только интересная особенность: недавно овдовев, женился на роковой красотке с мутным прошлым и безумно ревновал ее. Сослуживцы над этим подтрунивали.

— Надо брать за жабры, — решил Локтев.

— Разрешите, я с ним поработаю, — сказал я. — Хочется узнать истину из первых уст.

Подумав, начальство разрешило. Даже спросило, что мне для этого потребуется.

— Автомобиль и водитель, — сказал я. — Если можно, сержант Мокроусов. Он молодец. Отлично себя зарекомендовал.

Выполнили и это. И вскоре вечером мы с сержантом поджидали Аверина в укромном месте. Машина была, правда, другая — немецкий «Опель-олимпия». Таким трофейным добром на колесах были полны советские послевоенные дороги.

— Товарищ майор, — вскоре заметил сержант, — вроде вон он, гляньте.

Я тоже негласно успел повидать Аверина со стороны. Он самый, нет сомнений.

— Так. Я его сейчас в машину. Твоя задача — быть на подхвате. Больше ничего. На сто процентов уверен, что все будет без эксцессов. Вряд ли он Фантомас или там капитан Сорви-голова.

Я вышел из легковушки, чуть подождал — и с подчеркнуто фальшивой улыбкой двинулся навстречу.

— Леонид Алексеевич? Здравствуйте, здравствуйте, очень рад вас видеть.

Аверин, щупловатый невзрачный мужчинка, остановился, растерялся:

— Э-э… Простите?

— Прощаю, Леонид Алексеевич. Или вас стоит называть Николай Всеволодович? А может, Порфирий Петрович?

Все это я говорил самым простодушным тоном и с очень холодным взглядом.

Экономист побледнел.

— То есть… Простите, я не понимаю?

— Все вы понимаете, — теперь и голос мой стал ледяным. — Прошу в машину, побеседуем.

Я плотно взял его под руку, повлек к «Олимпии». Ни малейшего сопротивления не ощутил. Готов плановик. Сдулся. Теперь бери его голыми руками.

И Мокроусов хорошо подыграл мне. Высунулся из машины:

— Товарищ майор, вам помочь?

— Нет-нет, мы сами. Садитесь на заднее сиденье!

Сели. Аверин смотрел остановившимся взглядом. Прошелестел бескровными губами:

— Майор?..

— Соколов. Ознакомьтесь, — сунул раскрытое удостоверение чуть ли не в нос экономисту. — Рассказывайте, Аверин. Как дошли до жизни такой? Почему ступили на путь преступления? Врать, изворачиваться не советую. Только правду. Слушаю.

И тут я увидел, как в глазах задержанного проступили слезы. Стало очень жалко себя.

— Товарищи… товарищи… — забормотал он. — Я не виноват!

— Вы не мальчик в мокрых штанишках, Аверин. Стыдно говорить чушь. Будьте мужчиной. Рассказывайте.

Со слезами на глазах Аверин рассказал, как он поддался бесовскому наваждению. В лице сослуживца Панкратова. Этот Панкратов, чтоб ему пусто было, сумел подбить экономиста на грех: изредка ему будут звонить и называть вымышленными именами. И сами будут представляться. И все! Очень просто. Надо лишь без ошибок передавать содержание разговоров ему, Панкратову.

— Ты пойми, — мягко, вкрадчиво, как подобает лукавому, убеждал он. — Это мои служебные дела. Ты к ним никакого касательства не имеешь. А свой куртаж получишь. Без фининспектора. Плохо ли тебе? На ровном месте второй оклад поднимешь. Ну?

И делал игривую гримасу.

— И вы морально пали, — усмехнулся я.

— Ну, товарищ майор… Я вам как мужчина мужчине. Я второй раз женился, жена молодая, красивая… Ну что там говорить, избалованная. И то ей подавай, и это… Люблю ее безумно. Если бросит меня, не знаю, что будет. Не переживу. А чем ее удержать? Чем⁈

— М-да, — сказал я. — Сюжет старый, как мир.

Этот бес Панкратов прекрасно знал, кого и чем заплести в сети. И в самом деле платил опаленному страстью экономисту прилично. Имена Леонид Алексеевич вызубрил назубок, никогда не путался, четко передавал: кто и кому звонил.

— И в последний раз спросили Николая Всеволодовича?

— Да-а… И представился Павлом Федоровичем.

— Не хнычьте, Аверин. Стыд и срам.

— Простите…

— Голоса разные были? Или всегда один и тот же?

— Да вроде бы разные. Но если честно, я не вслушивался. Мужские. Женских не было.

— Что из себя представляет Панкратов? Подробнее.

— Ну, все ведь понимают, что он проходимец…

Панкратов был снабженец. У начальства — на вес золота. Достать мог все. Как по волшебству. Как из-под земли. Автомобильные шины, краску, шифер, медный провод — все.

— Уникальный ловкач. Уникальный! — повторил плановик.

— Где живет, с кем дружит? Внешность, манера общения. Подробности, Аверин, подробности.

— Да-да, понимаю. Где живет — не знаю. Общается… Знаете, у меня подозрение, что у него есть прямой выход на Главснаб Мосгорисполкома.

— То есть Главное управление снабжения?

— Совершенно верно. Только…

— Только что?

— Знаете, ведь после того звонка он пропал куда-то. Я его больше не видел. Я-то подумал, что командировка, а теперь вот думаю…

— Теперь думать будем мы. А вам надо было думать раньше.

— Понимаю, товарищ майор, но и вы поймите…

И он запустил длинную плачевную тираду о страсти, ревности и красоте его Аллы.

Эту сучку, загнавшую его под каблук, звали Алла.

Слушать исповедь разбитого сердца было противно, хоть и жаль старого дурака.

— Вы считаете это смягчающим обстоятельством?

Он скуксился:

— Я прошу если не простить, то хотя бы понять…

— Я понял, — сухо сказал я. — Поехали, сержант.

И мы поехали. Аверин окаменел. Когда проскочили заставу Ильича, помчались по шоссе Энтузиастов, он осмелился спросить:

— Простите, а мы куда?

— В Лефортово.

Плановик вновь застыл. Затем дрожащим голосом спросил:

— Да, понимаю. Значит… Значит, впереди суд?

— А вы думали — дополнительные карточки? На мясо, масло, макаронные изделия? Нет уж, увольте. Хотели кататься — придется саночки возить.

На следующий день выяснилось, что исчез и Панкратов. Как сквозь землю провалился.

— Что ж, будем искать, — без восторга молвил Локтев. — Работенки хватит. Ну, по крайней мере список сотрудников Главснаба есть.

— Можно взглянуть?

— Да на здоровье.

Он вынул из папки несколько машинописных листов.

Я стал просматривать их — даже не знаю, зачем. Имена, фамилии, должности…

Стоп.

Взгляд как будто наткнулся на золотой слиток.

— Хм, — произнес я. — Но так же вроде бы не бывает?

— Ты о чем?

— О ком, — поправил я. — Вот, — и ткнул пальцем в список. — Смотрите сюда.