Лицо Полежаева, пытавшегося быть бесстрастным, не смогло скрыть беспокойства. Внутренняя смута грызла Сергея Антоновича, забравшегося туда, откуда нет возврата. Он это сознавал, хотя сознавать не хотелось. Я своими словами лишний раз плеснул нечто едкое на болезненную душевную язву.

Тем самым в диалоге завладел инициативой, как шахматист в партии. Упускать никак было нельзя. А тут и подоспел самый ударный ход.

— Сергей Антонович, — сказал я таким голосом, от которого заволновался бы и памятник Пушкину, стоящий к нам спиной. — Сергей Антонович. Вы должны понимать, что из-за одного только золота я бы вас не побеспокоил. Вас — это и вас, и не только вас.

Я тонко улыбнулся, полагая, что собеседник поймал мой каламбур. Конечно, он поймал. Слегка дернул правым плечом.

— Не только вас — это кого?

— Точно не знаю, — я безмятежно улыбнулся. — Но знаю точно, что они есть. По крайней мере, он. Так вот, Сергей Антонович, с этого момента слушайте очень внимательно. Каждое слово высекайте в граните. Я не шучу.

И я действительно перешел с иронического тона на твердый. Без всяких словесных игр.

— Значит, так. Золото золотом, возьмем мы его. Лишним не будет. Но это не главное. Так, по мелочи. Главное — я могу передать информацию. Очень ценную. Ценнее всяких золота, алмазов и прочих самоцветов. О работе завода № 817. Понимаете?

Он чуть помедлил.

— Это… тот самый секретный объект?

— Сверхсекретный. Американцы никаких денег не пожалеют за то, мне уже известно. Улавливаете? — я коснулся пальцем лба. — Вот они где, миллионы долларов. Вот тут. Это вам не золотишком барыжить. Это большой бизнес.

Полежаев хмыкнул:

— Хм! Ну пока что это не миллионы, а мечты о них. Где я, а где американцы.

— А вы подумайте как следует, и американцы станут ближе. Да что я говорю, — нотка иронии вновь прорезалась, — вы уже думаете, наверное. Я вам говорю, Сергей Антонович: это ваш шанс. Здесь можно сорвать большой куш. Товар есть, а как выйти на покупателя — думайте. Я послезавтра уезжаю обратно на объект. Примерно сутки у вас есть. Ну и про золото забывать не след.

Вот так я загрузил Полежаева. Договорились на завтра. А вечером мы обсуждали тему с Локтевым на «кукушке», предварительно проверившись и убедившись, что ничей лишний глаз нас не видел.

— Давайте, Лев Сергеевич, попробуем поставить себя на его место, — размышлял я. — Он отлично понял, что я намекал на его связь с кем-то влиятельным. И понял, что я не знаю, кто это. И как он сейчас рассуждает? А вот как: либо я алчный предатель, погнавшийся за большим кушем, либо реальный оперативник МГБ. Кто на самом деле — он не знает. Его действия?

— Хм, — Локтева это заметно захватило. Я чувствовал его азарт. — Сообщить этому своему боссу — и пусть тот думает. У него, мол, башка большая.

Я скептически покачал головой:

— Не того склада человек. Самолюбие не позволит. Сам предпочитает думать. То есть, сообщить-то сообщит, согласен. Но не перебросит на того решение. Продумает лично.

— Ну тогда еще интереснее, — полковник увлекся, стал расхаживать по комнате. — Тот ведь все на Полежаева будет сваливать? Давай, мол, берись. Интересное дело. С перспективой. А сам в стороне. В случае чего — я тут ни при чем. Как Дуремар в сказке.

— Так и есть, — подтвердил я. — То есть это он так думает, что неуязвим.

— Ага… Значит, решать придется Полежаеву.

— Очень на то похоже.

— Тогда выбор у него такой: либо влезать в дело до конца, либо спрыгивать сейчас. Пока не поздно.

— То есть подаваться в бега? Что-то мне в это не верится.

— Тоже не очень. Однако, исключать нельзя. Ему ведь теперь небо с овчинку, а насчет отступления он наверняка и раньше думал. При его-то уме и житейском опыте. И деньги должны быть припасены, и документы, и крыша над головой где-нибудь в теплых краях. Другой вопрос, что он под нашим наблюдением. Как только дернется, так его и примут под белы ручки.

Я поразмыслил над сказанным. Не очень меня оно утешало. Гладко это на бумаге. А по жизни-то овраги.

Так оно и вышло. Овраг подстерег наутро. В виде негромкого, но встревоженного стука в дверь моей комнаты в гостинице.

Я вскочил, открыл. Молодой плечистый, спортивного вида парень в штатском:

— Доброе утро. Товарищ майор Соколов?

— И даже Владимир Палыч. С кем имею честь?

— Здравия желаю! Младший лейтенант Володько. Я от полковника Локтева.

— Звать как?

— Кого?

— Тебя, младшой. Себя и Локтева я знаю.

— А, — младший лейтенант поспешно улыбнулся. — Андрей.

— Входи. Что стряслось?

Он захлопнул за собой дверь, но голос все равно понизил до шепота.

— ЧП, товарищ майор. Скупщик ночью ушел от наружки. Этот, как его… Полеванов?

— Полежаев.

— Да.

— Так, — произнес я, осмысливая. Аналитический аппарат включился сам собой, я его вроде бы и не включал. — Изложи вкратце.

Полежаева вели от самого Тверского бульвара до квартиры на Пятницкой. Сотрудники менялись, ночью оказался не очень опытный… Подробности не суть, а суть такова: наблюдаемый ночью улизнул из квартиры, не выходя из подъезда. С почти стопроцентной вероятностью — ушел через чердак, вышел через черный ход другого подъезда. И растворился в предрассветной Москве.

Не удержавшись, я высказался непечатно о растяпах из наружки.

— Вот-вот, — невесело подтвердил младший лейтенант. — Товарищ полковник примерно так же… Сейчас вливает им клистир. Какие будут приказания, товарищ майор?

— Вы на машине?

— Так точно. Я и шофер. «Виллис» с тентом.

— Отлично. Хоть бы и без тента. Ждите внизу. Я через шесть минут буду.

Одну минуту форы я на всякий случай взял. Но уложился в пять. Андрей попытался было предложить мне место рядом с водителем, но я прыгнул на заднее сиденье:

— Прокачусь под вашим тентом. На Пятницкую!

И мы помчались. Метров за пятьсот до скупки я сказал:

— Андрей, идешь со мной.

— Есть.

— Тебя как зовут, боец? — обратился я к шоферу.

— Иван… Э-э, извиняюсь. Сержант Мокроусов.

— Контролируешь и блокируешь вход.

— Есть!

Подлетели к двери. Володько сразу же бросился вперед, я за ним.

В помещении находился посетитель. Затрапезного вида щуплый дедок. Он стоял перед прилавком, за которым Миша увлеченно разглядывал в монокуляр золотую монету.

Ого! Золотой империал Наполеона Третьего.

Я вынул удостоверение, с металлом в голосе сказал:

— Министерство госбезопасности. Майор Соколов. Гражданин, попрошу покинуть помещение.

Старикан обомлел. Побледнел. Как прикипел к полу. Миша тоже обмер с открытым ртом.

— Это ваше? — указал я взглядом на наполеондор.

— Д-да… Наше… — прошелестел окаменевший старец.

Я бесцеремонно выдернул монету из загрубелых Мишиных пальцев, сунул в руку старичку. И вежливо сказал:

— Попрошу вас удалиться. Как-нибудь потом зайдете.

Тот торчал столбом, и Расторопный Володько обхватил растерянного дедухана за хрупенький плечевой пояс, деликатно поднажал:

— Идите, идите, погуляйте. Свежий воздух, ходьба средним темпом… Очень полезно.

И выпроводил.

Я повернулся к Мише:

— Надеюсь, не забыли меня?

— Как же, — осторожно пробормотал тот. — На днях изволили быть…

— Ну, с памятью порядок, значит, — с удовлетворением констатировал я. — Если так, то вопрос: где может скрываться ваш начальник?

— То есть? — Миша заметно перетрусил. — Как скрылся?

— Точно не знаю, — я протянул руку, стянул с лысой Мишиной головы ремешок с монокуляром, бросил прибор на рабочий стол. — Предполагаю, что пешком. Но я не это спрашиваю. Не как скрылся, а куда. Где он может быть?

К этому моменту оценщик немного пришел в себя.

— А я откуда знаю? — заговорил он с напором. — Он мне не докладывает!

— Согласен, — спокойно ответил я. — Но вы можете это и без доклада знать. Вот мы и просим поделиться знанием.

— Не знаю, — Миша чувствовал себя все увереннее и увереннее. — Откуда мне знать? Он начальник, я работник. Зачем мне знать, что начальство делает? Мое дело маленькое.

Возможно, Миша был неплохой золотых дел мастер. А может, даже отличный. Но стратегическим мышлением он явно не обладал.

Я сделал разочарованное лицо:

— Ну, по первому впечатлению вы казались умнее.

Он напрягся:

— Это… Это к чему?

— Это к тому, что вы заставляете нас от терапии переходить к хирургии. Андрей!

— Слушаю, товарищ майор.

— Пошарься-ка у него вон там в шкафах. Знаешь, ювелир — это ведь тот же слесарь, только по драгметаллам. Инструменты примерно такие же. Поищи подходящее.

— Есть! — в одно мгновенье смекнул Андрей.

И тут же очутился за прилавком, загремел железяками.

— Во! — воскликнул он, и показал штуковину вроде садового секатора, только небольшую.

— Самое то, — одобрил я. — Миша, вы не еврей, не мусульманин?

Миша вытаращился так, что глаза готовы были выстрелить из орбит.

— А-а?.. Не… — кое-как проронил он.

— Отлично. Значит, обрезание можно будет сделать. Андрей, держи его крепче. А я сейчас с него штаны сниму.

Говоря все это, я еле удерживался, чтобы не расхохотаться. Володько было проще — он за Мишиной спиной улыбался во весь рот.

Зато ювелиру было не до смеха.

— Товарищи, — в ужасе запричитал он, — товарищи, вы что, серьезно⁈

— А мы кто тебе? Чарли Чаплин с Бастером Китоном? Андрей, держи его.

— Стойте! — взвизгнул несчастный. — Я правда, не знаю!

— А кому ты позавчера звонил, когда я ушел? — вкрадчиво спросил я. — Тоже не знаешь?

— Кому… кто звонил?

— Ты, старый горшок. Из телефона-автомата. На метро «Павелецкая».

— А, это… Ну, это, я правда, не знаю! Товарищи, поверьте! Ну зачем мне в эти Парижские тайны лезть? Меньше знаешь, крепче спишь.

— Не верю, — категорически сказал я. — Врешь. Или недоговариваешь. Андрей…

— Стойте! Стойте!

— Ладно, стоим. Слушаем.

Таким методом нам удалось вытянуть из оценщика истину.

Он, конечно, подозревал, что заведующий скупкой сильно нечист на руку. Вдвоем они жульничали по мелочи, куда же без этого. Но осторожно, не теряя берегов. По складу характера Миша действительно был человек смирный, тише воды, ниже травы. Его вполне устраивал тот умеренный достаток, который приносило его ремесло. И наоборот, Полежаева устраивал помощник без амбиций. При всех своих подозрениях Миша просто запрещал себе думать о делах начальника. Область больших дел, больших денег, стало быть, большого риска — это не про него. Табу.

Так и было до позавчерашнего дня.

Мой визит сразу разрушил устоявшийся быт золотоскупки. По грохоту в кабинете начальника оценщик понял, что там творится диво дивное, в которое лучше не встревать.

— А кто этот тип, кстати? — спросил я. — Пострадавший в схватке. Он ваш работник?

Ювелир помялся:

— Н-нет, в штат не входит. Но почти всегда был при Сергее Антоновиче.

— Типа охранника?

— Ну… вроде да.

— Как зовут?

— Рябой.

— Хм. Что-то я не заметил, что он рябой.

— Так это же кличка. От фамилии. Рябцев он. Жорка.

— А племянник? Тезка твой. Тарасов. Или не знаешь такого?

— Мишу-то? Как не знать. Знаю. Тоже при Сергее Антоновиче. Но он здесь редко появляется.

Я хотел спросить дальше, однако за окном мелькнула рослая фигура в плаще и шляпе.

Вмиг я смекнул, что это Рябцев.

— Андрей! Спрячься.

Тот метнулся в угол — точно нет его.

Продребезжав стеклом, дверь открылась.

Рябцев выглядел прямо-таки щеголевато: заграничные светлые плащ и шляпа, еще и залихватски сдвинутая набок. И лицо такое брутально-выразительное, в стиле Жана Маре. Слегка, правда, подпорченное фингалами.

Увидав меня, он сперва замер от неожиданности. Затем, не совладав с собой, ощерился. Лицо злобно перекосилось. И он сделал шаг ко мне.

— Что, гражданин Рябцев? — осадил я его. — Мало со стенками пободался? Еще захотелось?

Он вновь замер на следующем полушаге.

— Вон туда, — указал я ему стволом, ибо «Вальтер» уже был у меня в руке. — Там стоим спокойно и очень медленно вынимаем все из карманов. И кладем на прилавок. О-очень медленно. И никаких лишних движений. Если не хочешь доживать свой век инвалидом. Начали!

Рябцев все еще медлил… И вдруг с невероятной быстротой рванул обратно. Дернул дверь, метнулся наружу.

Здесь он даже меня удивил скоростью. Но на улице был на посту шофер Мокроусов, а Рябцев бросился бежать прямо на него. В окно я видел, как сержант совершенно спокойно, без малейшей суеты шагнул на тротуар.

И вдруг так резко прыгнул вперед, словно в нем сработала пружина. Примитивный, но эффективный прием «бычок»: удар плечом с вложением почти всей массы. В данном случае импульс бегущего и импульс бьющего сложились — фигура в форсистом плаще полетела на асфальт. С опережением полетела и шляпа.

Володько к этой секунде уже был рядом со мной.

— Андрей, — велел я, — помоги Мокроусову. Упакуйте это чувырло, чтобы он даже дернуться не мог. И в машину его. Я с ним еще потолкую. А пока тут закончить надо.

— Есть! — младший лейтенант бросился на улицу. Я повернулся к Мише:

— Мы не закончили. Про звонок из автомата. Излагай.

Тот плаксивым голосом заговорил, стараясь не смотреть на пистолет.

После моего ухода и относительного прихода Рябцева в себя озабоченный Полежаев приказал подчиненному:

— Миша, слушай. Сбегай до метро, позвони. Запомни номер… Нет, не записывай. Так запомни. Спросишь Николая Всеволодовича. Запомнил?

— Николай Се… Севдолович.

— Болван! Все-во-ло-до-вич. Повторяй.

Повторяли до тех пор, пока Миша не освоил назубок.

— Так. Скажешь: меня просил позвонить вам Павел Федорович. Передает, что все в порядке, не волнуйтесь. Запомнил?

— Ага.

— Повтори.

Несколько раз заведующий заставил Мишу повторить текст, пока не убедился, что тот все вызубрил, включая «Всеволодовича». После этого отправил.

— Теперь постарайся вспомнить все, — сказал я голосом гипнотизера. — Ты набрал номер, трубку сняли…

Трубку сняли, мужской голос произнес: «Алло»?

— Стоп, — прервал я, и долго, с пристрастием выпытывал особенности голоса. Но не выпытал ничего — ни акцента, ни дефектов, ни особой звучности в этом голосе не было. Возраст? — ювелир и об этом затруднился сказать. Только что не детский, не тонкий, не бас. Самый обычный — вот и все.

Голос подтвердил, что он Николай Всеволодович. Сообщение от Павла Федоровича выслушал спокойно, поблагодарил. И повесил трубку.

— И все? — спросил я с подозрением.

— И все.

Я помолчал. Сказал:

— Ладно. А сам номер? — я шевельнул стволом «Вальтера». — Даже не заикайся, что ты его забыл.

— Да ну! Я все наизусть выучил. Ж-2–20–24.

Еще помолчав, я убрал пистолет.

— Ладно. Будем считать, я тебе поверил. Стало быть, не знаешь, где твой начальник может прятаться? Бывший.

— Клянусь! Не знаю. Ведать не ведаю!

Я строго смотрел на него. Миша заерзал, как будто стул под ним раскалился.

— Смотри… — наконец, обронил я. — Смотри. Если выяснится, что врал — обижайся на себя. Так воспитаем, что каждую ночь будешь во сне под себя ходить.

И я с силой хлопнул ладонью по прилавку. Как пушка пальнула.

Мишу дернуло так, что внутренности могли перепутаться. Кишки, почки, какая там еще требуха.

— Не прощаюсь, — холодно сказал я и вышел.

Рябцева, скованного наручниками, усадили на заднее сиденье «Виллиса». Шляпу небрежно нахлобучили на затылок — так у Максима Горького на знаменитом портрете. Сам же задержанный выглядел насупленным, взъерошенным, но смирным — похоже, ребята с ним поработали.

— Документы при нем? — первым делом поинтересовался я.

Мне протянули паспорт.

Так. Рябцев Георгий Иванович. 1921 года рождения. Особых отметок нет.

— Оружие?

— Нет, — сказал Володько. — Больше ничего интересного при нем нет.

— Ясно, — сказал я и приступил к допросу.

Который, в сущности, ничего не дал. Где Полежаев мог скрываться, Рябцев не знал. Он даже не знал, что тот скрылся.

Ведя беседу, я психологически раскачивал Рябцева, не давал ему задуматься, собраться. И убедился: не врет. Это совпадало и с чисто логическим рассуждением: не тот тип Полежаев, чтобы делиться своими тайнами с подшефным контингентом. Поэтому я велел ребятам отправляться в Лефортово, где сдать задержанного тюремному начальству.

А вечером собрались у Локтева: он, я, Лощилин. Полковнику, видать, пришлось пережить неприятные минуты, хоть он и бодрился:

— Ну-с, господа сыщики, самое время поразмыслить. С чего начнем? Степан Семенович?

Тот пожал плечами:

— С чего начать? С того, что фигурант либо постарается убежать из Москвы, либо схорониться в ней. Что вероятнее?

— Одинаково, — скривился полковник. — Соколов, что скажешь?

— Согласен, — сказал я. — Теоретически вероятность равная. А практически… Тут надо исходить из личности Полежаева. Что бы он выбрал? Подумать надо. А параллельно работать с телефоном. Это же самая натуральная зацепка.

— Так-то оно так, — заметил Лощилин, — но скорее всего, это промежуточный номер. Сидит на нем человек, передает информацию. Хотя, безусловно, проверять надо. Какой номер?

— Ж-2–20–24.

— Таганка, — уверенно сказал Степан Семенович, — и окрестности. Ладно.

— А имена-отчества — шифр?

— Разумеется. Это известный трюк. Скажем, «передайте Ивану Иванычу» — значит, все нормально. А если там Петру Петровичу — значит, дела тревожные, надо срочно встретиться. А если еще какому-нибудь Фоме Фомичу — ну, стало быть, полундра, спасайся кто может…

Тут старик осекся. Застыл. И посмотрел на нас совершенно другим взглядом. И Локтев это заметил:

— В чем дело, Степан Семеныч?

— Ха, — медленно произнес Лощилин. — А вы что, ничего не замечаете⁈