Петр Пантелеймонович с многозначительным видом, с прямой осанкой прошел, сел. В руках у него был ученический портфель.

— Проверка паспортного режима, — объявил он так же торжественно.

Из краткого разговора выяснилось, что кадровая служба затеяла тотальную проверку паспортов — абсолютно ничего подозрительного. Как бы сверка данных, наведение порядка… Рутинная шаблонная процедура, к каковым все привычны.

— Но под этим видом… — провозгласил Лямзин.

Он, как видно, был любитель важно и загадочно обставлять самые простые вещи.

— Ближе к делу, Петр Пантелеймонович, — сказал я.

Кадровику хотелось еще немного поважничать, но он был слишком вышколен службой и жизнью. Мгновенно и безошибочно он понял, что в текущем случае куражиться не стоит. С солидным видом расстегнул портфель, полез в него, сопровождая это словесными пояснениями.

Вряд ли Петр Пантелеймонович был слишком речист в жизни, но сейчас, видимо, он считал должным обосновывать свои действия. А именно — выражаться как можно помпезнее. Получалось это у него не очень. Там, где можно было обойтись одним-двумя словами, он мусорил пятью. Выходило следующее:

— Ну и это, значит… Вы же распорядились провести общую паспортную сверку, так?

— Так.

— Да. Так, значит, под видом общей проверки… я ж понимаю, нам надо установить данные, являющихся…

Тут докладчик осознал, что заплутал в синтаксисе, постарался выпутаться:

— Короче, вот. Пофамильно. Согласно вышепоименованного списка. И еще дополнительно. Как бы отвлекаюий маневр.

Положил на стол с десяток паспортов.

Я не стал уточнять, что там вышепоименованное, вежливо улыбнулся:

— Благодарю, Петр Пантелеймонович. Отличная работа.

Здесь никакой иронии не было. Кадровик Лямзин не очень удачно пытался быть Цицероном, но это пустяк. А вот свою работу он знал действительно на пять. В кратчайшие сроки организовал проверку, что само по себе полезное дело, помимо моих оперативных мероприятий. Исправно предоставил нужные документы. Все быстро, точно, разумно. Ну и разве не молодец?

Я попросил его зайти через час. В общем-то, на уточнение мне нужно было секунд десять, но подчиненные должны чувствовать вескость начальственной работы. А кроме того, я решил пройтись и по другим паспортам. По принципу «мало ли что».

Лямзин осанисто удалился, а я сразу же развернул паспорт Ольховского.

Есть! И тут такая же информационная клякса. Дата рождения: 29 февраля 1921 года.

Я подумал, что если кто до меня и заметил огрех, скорее всего, не стал в этот геморрой ввязываться. Плюнул — хрен с ним, пусть так и будет. Так оно и катится по сей день.

С интересом я всмотрелся в фотокарточку. Ольховский, значит. Валерий Дмитриевич. Самое обычное, я бы сказал, заурядное молодое лицо. Скучное. При том, что талантливый ученый… да, я взглянул в установку: кандидат наук. Все тот же физфак МГУ. Ну, оттуда половина наших физиков.

Далее я просмотрел прочие документы, взятые для проформы. В них ровно ничего интересного не усмотрел. Отложил. Задумался.

В том-то и засада, что не подойдешь, не спросишь просто так: товарищ Ольховский, а почему у тебя такая шняга в документах? Может, пустяк, конечно. А может, и нет.

Тут я обругал себя: ну и зачем надо сознательно такую чушь вносить в документы? Конечно, дурацкая случайность. Но все равно с расспросами лезть незачем. Я пока для всех здесь человек-загадка. Так и должно быть.

Только я успел так поразмыслить, как раздался стук в дверь.

— Войдите!

В дверном проеме очутился сержант:

— Разрешите, товарищ майор?

— Входите, слушаю вас.

Парень оказался из спецохраны Матвеева. Тот по-прежнему содержался под стражей. Из доклада выяснилось, что охраняемый рвется ко мне на разговор.

— Говорит, что-то очень важное хочет сказать.

— Ну, если так, — я усмехнулся, — ведите… Стоп! Одну минуту. Как он вообще себя ведет?

— Смирно. Жаловаться не приходится. Можно сказать, тише воды, ниже травы.

— Если тише-ниже, это хорошо, — с подъемом заключил я. — Давайте его сюда.

И через недолгое время Марат предстал передо мной.

Лишение свободы, даже такое щадящее, как в его случае, не фунт пряников. Выглядел он каким-то тусклым, обесцвеченным, что ли. Несвежим — в том числе одежда. Но движенья быстрые, блеск в глазах лихорадочный. На самом деле какая-то идея посетила.

— Здравствуйте, Владимир Павлович, — культурно обратился он.

— И тебе примерно того же. Садись. Что осенило?

Он поспешил улыбнуться:

— Точно говорите, осенило. Я вспомнил…

И рассказал, что память вдруг прислала то, что он забыл. Было! В рассказе Максима.

Когда он говорил о весенней схватке на кладбище. Там якобы Пистон в злобе крикнул Тарану: «Это ты на Рогожке у себя копытом бей! А тут ты перхоть лобковая!» — после чего и отхватил пулю.

— Понимаете? — кипятился от догадки Марат. — Он про Рогожку говорил!

— То есть, Рогожскую заставу, — спокойно перевел я. — Сейчас застава Ильича.

— Ну конечно! Конечно! Складывается картина?

— Шаг за шагом. Но пояснить надо.

Марат пояснил: Таран очевидный спортсмен, отличный стрелок. Проживает где-то в районе Заставы Ильича. Где он может заниматься спортом? Да в спортклубе завода «Серп и молот»! Скорее всего. Не факт, но заслуживает внимания. Стрелковая секция там есть.

Я слушал внимательно, ничем не выдавая своих мыслей. А они вовсю напирали.

То, что сказал Матвеев, правдоподобно. Но вовсе не значит, что это правда. Может, он на самом деле вспомнил. А может, выдумал. Сидеть взаперти сильно надоело, вот и сочинил сказку, демонстрируя свою лояльность. Или даже рассчитывая на то, что отправят в Москву опознавать этого Тарана.

Между прочим, второй случай вполне может состояться. Если персонаж не врет, конечно.

— Послушайте, Матвеев, — сказал я нарочито официально. — Все это звучит не без интереса, но странно. Почему только сейчас вспомнили? Спустя несколько дней? Почему молчали?

— Да сам не знаю, Владимир Павлович, — искренне ответил Марат. — Шок, наверное. После той перестрелки. Там, знаете… Я потом удивлялся: почти ничего не помню из того, как вы нас брали. Представляете? Как будто сгорела память! Помню, как мы там находились, в том доме. Со скуки подыхали. В карты играли, оружие разбирали-собирали. А потом провал. Уже нас взяли. Что там было, как шло боестолкновение? Ничего не помню.

Я кивнул.

Это в самом деле было похоже на правду.

В академии ФСБ у нас психологическая подготовка была на уровне. Много занятий, и теоретических, и практических. И вот один профессор с увлечением втолковывал нам как раз об этом. О свойстве памяти забывать стрессовые переживания. Что-то крайне неприятное, острейшая ситуация на грани жизни и смерти — и человек может начисто забыть это.

Профессор объяснял данный эффект глубоко научно: следствием выбросов не то эндорфина, не то адреналина в кровь. Что в общем-то, неважно. Важно понимать, что это правда.

По мере Маратова рассказа я отслеживал его невербальные реакции. Фальшь, наигранность я бы уловил. Но не было. Абсолютно точно. Он на самом деле запамятовал рассказ покойника Максима о «Рогожке», и вдруг вспомнил.

Так. Но если это правда, то информация весьма ценная. Круг поисков сильно сужается. И глядя на Матвеева, я счел нужным его приободрить:

— Хорошо. На самом деле тема интересная. Спасибо за сведения. На всякий случай будь готов.

— К чему? — враз навострился он.

— Ко всему, — я не стал вдаваться в детали. Тем более, что сам их не знал. — Как с питанием у тебя? Вообще с бытом?

— Ну как… — скривился он. — Не курорт.

Так, парень. А не оборзел ли ты от добрых слов? И вообще от нашего гуманизма.

Я посуровел:

— А ты чего-то иного ожидал? Царских апартаментов? За все ваши дела похабные?

Он тут же присмирел:

— Да нет, ну что вы… Нет, конечно. Я просто сказал. Что есть, то есть.

— Кормят по норме, в помещении тепло и сухо. Задача — ждать распоряжений. Все!

И отправил его обратно. А сам стал думать: ну и что предпринять при таких раскладах? Думал недолго, потому что раздался телефонный звонок.

Звонил адъютант Быстрова:

— Товарищ майор, вас просят через десять минут подойти. Срочное дело.

— Иду.

И через десять минут был в кабинете начальника Базы.

По некоторым мельчайшим повадкам полковника Быстрова я уже научился различать нюансы текущей обстановки. Сейчас вид у него был напряженно-торжественный. Это значило: у него либо только что состоялось, либо предстояло общение с начальством.

Оказалось — второе.

— Звонили из Москвы, — сообщил он. — Сказали, должен позвонить генерал Питовранов. Обязательно должен будет поговорить с вами. Ждем.

Связку слов «генерал Питовранов» он произнес с особым почтением, возможно, не заметив того. Я заметил. Но никак не дал этого понять.

Вскоре раздался резкий звонок. Полковника дернуло. Схватил трубку:

— Слушаю! — и после паузы: — Так точно, товарищ генерал.

Разговор длился порядка пяти минут, причем говорила больше Москва, а Быстров подтверждал: да, принято к исполнению, будет сделано… Лицо при этом напряженное, взгляд сосредоточенный, а правой рукой начальник Базы что-то черкал в блокноте. Наконец, взгляд метнулся в мою сторону.

— Здесь, товарищ генерал. Понял. Передаю трубку.

— Соколов? — услышал я знакомый голос. — Докладывайте.

Я обстоятельно доложил о текущей ситуации. Похвастаться пока было нечем, но я не вилял, излагал все как есть. Генерал слушал молча, совершенно ничего об его реакции сказать было нельзя.

— Доклад окончил, — сказал я.

— Ясно, — без эмоций отозвался Питовранов. — Еще раз, как можно детальнее — сегодняшний рассказ Матвеева. Это ведь сегодня он сообщил?

— Не больше часа тому назад.

— Повторите.

Я слегка напряг память. Вроде бы все подробно изложил? Но у генерала своя колокольня, он смотрит с нее. Я добросовестно постарался все вспомнить, заново рассказать.

Питовранов, выслушав, помолчал. Самая небольшая пауза, не больше пяти секунд. Сказал:

— Какое впечатление производит Матвеев? Дайте ему краткую характеристику.

Что я мог сказать? Тип не ахти. По слабости, по юной страсти повлекся во все тяжкие. Вроде бы и не плохой парень, не уголовник, не преступник. Но неустойчивый. Из тех, кто готов ради своей слабости пуститься во все тяжкие, потом горько раскаиваться, когда уже исправлять что-то поздно…

Не самый лучший получился психологический портрет. Но я старался объективно. Питовранов слушал не перебивая, и надо полагать, очень тщательно вникал в мои слова. Самую малость помолчав, спросил:

— Ваше мнение: может быть использован в оперативных мероприятиях?

— Под жестким контролем. Толк от него может быть, если держать на коротком поводке.

— Ясно, — мне показалось, что впервые за всю беседу Евгений Петрович усмехнулся. — Значит, так и будем держать.

И распорядился: мне и Матвееву срочно прибыть в Москву.

— Транспорт обеспечат, здесь встретят. Остальное в личной беседе. Вопросы?

— Матвеева в Москве где разместим?

— Пока в Лефортово. Подберем временную жилплощадь. А дальше видно будет.

И генерал-майор вроде бы вновь ухмыльнулся. Повторил:

— Еще вопросы?

— Не имею.

— Дайте Быстрова.

Похоже на то, что полковнику Питовранов отдавал распоряжения насчет того, как организовать отправку нас в Москву. Завершив разговор, Быстров задумчиво посмотрел на меня.

— Генерал Питовранов велел организовать срочную отправку вас в Москву.

— И задержанного Матвеева, — дополнил я.

— Да.

Полковник слегка побарабанил пальцами по столу.

— Организуем, — твердо сказал он. — Силами малой авиации в Челябинск, а оттуда в Москву.

— Отлично, — сказал я и пошел собираться.

Часа через полтора мы мчались на машине в Кыштым. В тамошнем маленьком аэропорту нас ждал транспортно-связной самолетик Як-10, предназначенный для ближних перелетов. Взмыли, взяли курс на Челябинск. Уже смеркалось.

Марат был бледен и тих. Я сказал ему, что летим в Москву — таким тоном, что сразу же отбил охоту к расспросам. Он и не спрашивал. И я не заводил речей. Молча ехали в «Эмке», молча летели в «Яке». Приземлились под вечер.

В Челябинском аэропорту нас вмиг приняли в товарищеские объятия сотрудники МГБ. Извиняясь, предупредили, что придется подождать. Спецрейс в Москву готовится, происходит утряска многих деталей. Не хотят ли уважаемые пассажиры перекусить?

На Матвеева коллеги косились странноватыми взглядами, не очень понимая его статус. Однако, зная правила игры, ни о чем не спрашивали. А я не спешил с разъяснениями. От ужина не отказался.

Пока ужинали, ожидали рейса, стемнело. Наконец, погрузились. В «Дугласе» помимо нас оказались два фельдегеря — старшина и сержант МГБ, подполковник нашего же ведомства, несколько штатских. Все молчаливые до крайности, то есть ни единого слова. Я, впрочем, сразу же уснул.

Проснулся от ощущения снижения. Действительно, пошли на посадку. Казань. Заправились, проверили узлы и системы самолета. Два пассажира вышли.

Минут через сорок взлетели. Потихоньку начало светать. На рассвете мы приземлились на Центральном аэродроме Москвы. Бывшем Ходынском поле с печальной славой.

К самолету подъехали сразу несколько машин, разбирая пассажиров. Ко мне тоже подошли двое молодых вежливых людей в штатском:

— Товарищ Соколов?

— И товарищ Матвеев, — кивнул я на Марата.

— Очень приятно. Имеем распоряжение доставить вас по адресам.

И доставили меня в знакомую ведомственную гостиницу. Матвеева повезли в Лефортово.

Я отоспался после перелета, и к обеду был в кабинете Питовранова. В штатском. Генерал, впрочем, тоже был в штатском, в элегантном темно-сером костюме.

Встретил он меня суховато-приветливо.

— Присаживайтесь, майор. Буду краток. По вашим сообщениям мы привлекли к работе товарища Лощилина. Вы его знаете.

— Да, — я кивнул.

— Надеюсь, продолжение знакомства будет успешным. Ходить к нему не нужно. Он сам навестит вас в гостинице. Там и потолкуете, — он глянул на часы, — в семнадцать ноль-ноль.

— Есть.

Евгений Петрович чуть приметно улыбнулся.

— А теперь немного побеседуем. Все-таки телефонный разговор — это не то.

И он пустился в расспросы о Предприятии № 817. Разумеется, в основном о системе контрразведки. Ну и, конечно же, о нездоровой ситуации в недрах личного состава Предприятия. Разговор носил несколько отвлеченный, теоретический характер. Я уже успел понять, что генерал Питовранов во всем происходящем всегда пытался добраться до сути. Вывести некие универсальные рецепты и правила. Я бы сказал — концепцию работы спецслужб.

Тем не менее, концепция концепцией, а перед нами стояла задача совершенно конкретная: найти и обезвредить. В итоге — обеспечить бесперебойную работу Завода № 817. Эту задачу я должен либо решить, либо…

О другом «либо» даже думать не хотелось. Решить — и все.

Ровно в семнадцать ноль-ноль в гостиницу ко мне заявился Лощилин. Точность — одно из главных достоинств старикана. Из чего вытекают многие другие.

Выглядел он отлично. Опрятный, подтянутый, бодрый. Улыбнулся:

— Рад видеть, молодой человек.

— Взаимно.

— Думаю, сразу к делу, без околичностей?

— Конечно.

— Тогда так. Ваше руководство сориентировало меня на поиск предполагаемых преступников по кличкам Таран и Шарк. Действующих совместно. Хорошо. Я поднял свои резервы. Кое-что интересное всплыло. Между прочим: косвенно обнаружил нечто очень любопытное для МУРа. Сообщил, разумеется. Но к нашему делу это отношения не имеет. Побочный эффект, так сказать. А вот что касается дела нашего…

Тут старик все-таки взял мелодраматическую паузу. Я не перебивал, не подгонял. Слушал внимательно.

Степан Семенович рассказал, что особое подозрение у него вызвал тип по имени-фамилии Михаил Тарасов.

— … молодой парень. Спортсмен. Не воевал. То есть как? Призвался. Но отсиделся в тыловой части. ПФС — продовольственно-фуражное снабжение. Московский округ. От фронта сотни километров. И так всю войну. Почти. Демобилизовался в апреле сорок пятого. Как тебе такое? Мы штурмуем Берлин, Вену, а здоровяка-спортсмена втихомолку списывают на гражданку.

— Уже интересно, — прокомментировал я.

— Дальше еще интереснее будет, — пообещал он. — Вчера поступают дополнительные сведения из этого… как его? Кильдыма вашего.

— Из Кыштыма. И не совсем из него.

— Неважно. Не суть. Значит, дополнительные сведения: про Рогожскую заставу и завод Гужона.

— Заставу Ильича и завод «Серп и молот», — перевел я на советский лад.

— Э-э, молодой человек, — сморщился Степан Семенович, — ну что вы говорите? Я ведь москвич в неведомо каком поколении. Это не фигурально, я вправду не знаю, кто и когда из моих предков здесь очутился. Может, с Юрием Долгоруким пришел, шут его знает. Так вот, я уж привык по-старому… Ну да ладно! Когда эти сведения пришли, все мои сомнения отпали. Это он! Таран — не кто иной, как Михаил Тарасов.

Старый сыщик вновь взял паузу. Любил он театральные эффекты. В молодости, наверное, из МХТ не вылезал. От Станиславского и Немировича. Я не подгонял, зная, что сейчас последует нечто ударное.

И оно последовало.

— А теперь главное, — торжественно объявил Лощилин.