И передал.

— Соколов? — услыхал я знакомый голос, одновременно властный и доброжелательный.

— Я, товарищ генерал.

— Доложи о ходе расследования.

Я доложил, стараясь ничего не упустить. Длилось это минут пять. Питовранов слушал, не перебивая. Сказал, когда я закончил:

— По фактам ясно. Предложения?

— Просьба, товарищ генерал.

— Слушаю.

— По возможности надо бы установить двух упомянутых мной. Они москвичи. Скорее всего, преступники новой формации. Почти наверняка — связаны со спортом. Но известны только клички и словесные портреты.

— Это, как я понял, Таран, и… как его?

— Шарк.

— Да, — слышно было, как генерал усмехнулся. — Акула, значит?

— Именно так. Кстати, он у нас так в мертвецкой и лежит на покое. Можем фото сделать.

— Не помешает.

Видимо, Питовранов стал записывать, придерживая телефонную трубку плечом.

— Хорошо, — повторил он. — Постараемся выяснить. А теперь предложения.

Я рассказал о мерах, принятых по установлению Жмыха. Здесь-то как раз реальные шансы имелись.

— Понял, — завершил беседу Евгений Петрович. — Впредь информируйте меня регулярно. Не стесняйтесь звонить в любое время.

— Есть.

— Дайте Быстрова.

Владея Эзоповым языком бюрократии, я отлично понял Абакумова: по пустякам меня не дергать. Зато по важным пунктам сообщать немедленно. Какие пункты важные, какие нет — определяй сам, Соколов. Это часть управленческого искусства, коим владеть необходимо.

Что касается выявления личностей Шарка и Тарана, то я не сомневался: Питовранов подключит Лощилина. Старик — живой компьютер, правда, с одной программой. Зато превосходной.

Закончив разговор, Быстров брякнул трубку на рычаги.

— Что ж, поле задач есть, — улыбнулся он. — Работаем.

Тут же затрещал другой телефон. Начальник Базы схватил трубку, сперва слушал, лицо его мрачнело. И он разразился критикой:

— А теперь ты меня послушай. Работать ты еще не умеешь, вот что. Ты зачем мне звонишь? Слезы тебе вытереть? Так я вроде нянькой не работаю. Стоп! Молчи и слушай. Вопрос не моего уровня. Ясно? Решай сам. Голова у тебя как будто на месте. Образование? Высшее, все правильно. Вот и решай. А не решишь — освободим. Незаменимых у нас нет. Все!

Он с силой брякнул трубку. И тут же зазвонил третий телефон. Быстров чертыхнулся, сдернул трубку и с него.

— Анатолий Михайлович, — с легким металлом в голосе напомнил я. — Мы не закончили. А я спешу.

Быстров кивнул, отрывисто бросив в трубку:

— Слушаю! Кто?.. Алексей Федорыч, я сейчас занят. Освобожусь, сразу же перезвоню. Будь на линии. Понял? Никуда не отлучайся. Я перезвоню.

И отключился.

— Извините, Владимир Павлович! — развел руками. — Хозяйство огромное.

— Понимаю. Вот что: мне нужны личные дела на некоторых ваших сотрудников. Спокойно, без суеты просмотреть все, продумать. Но только так, чтобы никто не знал. Ничего! Ни одна лишняя душа.

— Будьте спокойны, — уверенно прозвучал ответ. — Начкадров у нас — кремень. На него можно положиться как на гранитный фундамент.

— Даже так.

— Да вы сейчас сами увидите. Пригласить его?

— Конечно.

Немолодой начальник отдела кадров — разумеется, чекист в штатском — Петр Пантелеймонович Лямзин действительно оказался из таких мужиков, на которых держится Вселенная. Незаметный Атлант. Он ничему не удивлялся, никаких вопросов не задавал. Вообще почти ничего не говорил. Слушал и вникал.

Я распорядился доставить мне в кабинет ряд личных дел. Так, чтобы в курсе этого был только он, начальник отдела.

— Значит, Петр Пантелеймонович, мне нужны дела следующих лиц…

И я назвал десять фамилий — и тех, которые меня в самом деле интересовали, и для отвода глаз. Дополнил:

— И сделать это надо так, чтобы никто, кроме нас с вами, об этом не знал.

Это было совсем не лишнее. Да, он и без этих слов все бы сделал без сучка-задоринки, кто же спорит. Но не сомневаюсь, что ему приятно было услышать от меня подтверждение его причастности к сфере, доступной только посвященным.

— Будет исполнено, — с достоинством сказал кадровик.

Сказал — сделал. Через недолгое время зашел ко мне в кабинет с портфелем.

— Ну, Петр Пантелеймонович, — поощрил я, — вы товарищ четкий. Правила знаете.

— А как же, — с неуловимой усмешкой сказал он. — Давно в системе. И без нареканий.

Услышав, что с ним приятно иметь дело, Петр Пантелеймонович ушел довольный. А я взялся просматривать документы.

Что мне это могло дать? Я пока и сам не знал, надеясь, что золотая искорка сама блеснет среди пустой породы. Всматривался, вчитывался, листал страницы.

Анкеты, фотографии, автобиографии, характеристики, копии дипломов… Все стандартное, обыденное, все сухим суконным языком. Родился, учился, защитился, женился… Имею, не имею, участвовал, не участвовал… Член партии, б/п…

Анкетные данные у всех чистейшие. Оно и понятно — сюда всем отборам отбор. Лишь разок у физика-теоретика Алексея Каргопольцева я встретил краткую отметку: отец осужден по статье 58 УК РСФСР. А вот какая мера осуждения — высшая, лишение свободы, ссылка? — указано не было.

В данном случае это могло значить лишь одно: молодой ученый… ага, 1919 года рождения — представляет собой очень ценный кадр. Закрыли глаза и на анкетное пятнышко, и на беспартийность. Взяли.

Я задумался, глядя на пласты бумаг, разложенные по столу.

Несмотря на фотографии, эти лица и имена не сливались для меня в живой человеческий образ, позволяющий судить о мотивах. Иначе — о демонах, живущих в той или иной человеческой душе. И не сольются. Нет у меня такой роскоши — запасов времени для тонкого психологического анализа. А документы вряд ли дадут больше, чем уже дали. Можно больше не листать.

Но все же я листал. Всматривался в лица — явно лица интеллектуалов, образованных людей, не имевшие в себе ровно ничего подозрительного. Вчитывался в строки анкет, характеристик, автобиографий. Тоже ничего подозрительного. Все, как на подбор, стали первыми учениками уже в начальных классах, рано проявили изрядные способности, закончили школы с блестящими аттестатами, поступили в вузы… Вообще, биографии отличников куда скучнее, нежели у преступников и авантюристов. Те иной раз читаешь как приключенческий роман.

Я улыбнулся этому, и тут же мой глаз зацепился за что-то не совсем то. Какой-то маленький заусенец. Ага, вот он. День рождения — 29 февраля 1921 года. Угораздило родиться в Касьянов день.

Кто это у нас? Ага, Ольховский Валерий Дмитриевич. Инженер-химик. Москвич. Попал в мой список, но не в список Трунова. Интересно…

Стоп. Стоп! Черт, как же я сразу не догнал⁈

Меня одновременно окатило жаром и холодом — совершенно дивное ощущение. Возможно, такое переживали гиганты мысли в момент самых великих открытий.

Я не гигант, но открытие совершил.

В 1921 году никакого 29 февраля быть не могло! Это же не високосный год. Високосный был предыдущий — 1920.

Так. Это анкета. Я полез смотреть автобиографию. Хм! И здесь то же самое: «Я родился 29 февраля 1921 года в городе Москве…»

Минут пять я сидел отрешенный, осмысливая информацию. И по правде сказать, до конца не осмыслил.

Случайной ошибки здесь быть не может. Какая-то странная, упорная ошибка. Либо Ольховскому скостили год по документам, либо родился он в двадцать первом году то ли 28 февраля, то ли 1 марта. А какие-то балбесы-паспортисты, с похмелья, что ли, вкатили ему в документы чушь, и так она поехала с ним по жизни. Но он-то почему тогда не исправил? Странно.

А ну-ка в паспорт к нему глянуть, там-то что написано?

С этой мыслью я продолжил просмотр, но больше ничего интересного не нашел. Вызвал начальника отдела кадров:

— Петр Пантелеймонович, спасибо, вы мне очень помогли. Еще просьба: нельзя ли под каким-то предлогом просмотреть паспорта нескольких персонажей? Только так, чтобы никаких подозрений у них не возникло.

— Да проще простого, — приосанился Лямзин. — Запустим общую проверку паспортов. Поголовно. Кстати, полезно будет. Да и проверку документов военнослужащих тоже можно учинить.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда вы делайте это по своей линии, а мне негласно покажете паспорта нескольких человек. Лучше не записывать. Запомните?

— На память не жалуюсь.

— Тем лучше. По алфавиту: Барашков, Демьянов, Каргопольцев, Ольховский, Юрченко. Это все научные сотрудники. Запомнили?

— Барашков. Демьянов. Каргопольцев. Ольховский. Юрченко.

— Так. Документы забирайте. Все в целости и сохранности. О наших разговорах и действиях…

— Знать никто не должен.

— Вы настоящий специалист. Человек на своем месте. Всем бы так!

Умело польстить — тоже часть нашего профессионализма. Можно не сомневаться, что Лямзин отныне горы свернет.

Надо признать, что и Быстров с Рыжовым ушами не хлопали. На следующий же день Рыжов мне позвонил, и голос был торжественный:

— Владимир Павлович, мы срочный запрос в Златоуст сделали, ответ уже пришел…

— Ясно, — прервал я. — Сейчас зайду.

Произнес это я вежливо и бесповоротно. Дергать к себе местных руководителей первого ранга незачем. Слухи разлетятся в течение дня. А кроме лиц, поименованных в номенклатурном списке, никому знать о моих полномочиях незачем.

Спустя несколько минут я был в кабинете Рыжова.

— Вот, — несколько помпезно произнес он. — Ответ на наш запрос.

Я принял у него листок с несколькими строчками. Сел, стал читать.

Жмыхов Егор Ефимович, 1908 г.р. Проживает по адресу… Состоит в промысловой артели «Златоустовский охотник». Руководством артели характеризуется отрицательно. От поручений уклоняется, либо же выполняет формально. Имеет низкий заработок.

— Однако, — сказал я. — Зачем ему иметь низкий заработок?

— Чтобы для порядка где-то числиться, — тут же ответил Рыжов. — Потому-что где-то в другом месте он имеет заработок высокий.

— В целом логично, — сказал я. — Только не заработок, а добычу. А сам-то он сейчас на месте? По адресу?

— Специально не уточняли, — признал полковник. — Но судя по всему, никуда не делся. Должен быть.

— Так.

На размышление мне понадобилось секунд десять.

— Златоуст — это же недалеко?

— Километров сто с небольшим.

— Отлично. Состояние дороги?

— Сейчас более или менее. Вот осенью пойдут дожди…

— Пока не осень, слава Богу. Едем немедля. Мне одного-двух офицеров и с пяток бойцов. Да! Старшину Лапина обязательно. Он из наряда вышел?

— Должен.

— Его обязательно. Остальных подберите по уму. Машину и водителя тоже.

— Додж-¾ с тентом.

— Самое то. Выезд через сорок минут.

За эти сорок минут я успел наладить весь свой привычный походный набор, включая фляжку со спиртом. Автомат дополнительно брать не стал, все же не банду брать едем. Решил обойтись «Вальтером». А бойцы и так вооружены превосходно.

Из офицерско-полуофицерского состава, кроме Лапина в команде очутился лейтенант Варфоломеев. Я его прежде вроде бы и не видел никогда. По крайней мере, не вспомнил. Высокий худощавый парень с очень серьезным, почему-то слишком бледным лицом. Какое-то меланхоличное впечатление он производил — однако Рыжов успел уверить меня, что молодой офицер чрезвычайно исправен по службе, предельно дисциплинирован, собран, невозмутим. Вообще такой военный робот, что ли.

Ну, ладно… — подумал я, присматриваясь к невеселому лейтенантскому лицу. Когда человек по службе как машина — это не так уж плохо. Но странно то, что молодой человек, который в силу возраста должен излучать энергию, задор, движуху — уже таков, как будто старость к нему приперлась с опережением всех возможных графиков.

Но морочить себе голову, конечно, я не стал.

— Ну готовы? По машинам! То есть, по машине, — улыбнулся я.

Поехали по горно-таежной дороге, нырявшей и взмывавшей, но в общем, приемлемой. Шофер — не солдатик, а серьезный дядька средних лет, наверняка из местных, гнал аккуратно и уверенно, и менее, чем за три часа мы достигли Златоуста.

— Ну вот, Лапин, — я обернулся с переднего сиденья в грузо-пассажирский отсек, — твои родные места!

— Да, товарищ майор, — деликатно откликнулся он.

— Где управление милиции?

— Пока держим прямо, а там я скажу.

Подъехали к зданию Управления.

— Лапин, со мной, — скомандовал я. — Варфоломеев, вы за старшего. Из машины никому носа не высовывать.

— Есть, — глухо откликнулся лейтенант.

Мы со старшиной взбежали по ступеням в фойе, предъявили документы — и дежурный сразу же отправил нас в кабинет начальника.

Тот также принял нас мгновенно.

— Вы со спецобъекта под Кыштымом?

— Приблизительно.

— Ну, проходите, присаживайтесь. Лицо знакомое?

— Лапин я, товарищ майор. Василий, — усмехнулся старшина. — Сын Василия Никодимовича.

— А-а, точно! — просиял майор. — Как же я не узнал!..

Я не дал разрастись радостям встречи, объяснив, что времени нет. Сказал, что нас интересует Егор Ефимович Жмыхов. Майор кивнул:

— Как же, как же. Звонили ваши. Василий, а ты Егорку-то помнишь?

— Помню, — кивнул тот, — как маялись с ним.

— Так и сейчас не лучше. Я с председателем артели на короткой ноге — это необходимо, народ к нему разный прибивается. Вольница как-никак таежная. Глаз да глаз нужен. Но он мужик прочный, у него не забалуешь. Один только Жмыхов чудит.

— Поясните, — попросил я.

Начальник милиции достал «Казбек», закурил:

— Филонит. Делает вид, что работает, а сам номер отбывает. Пойдет в лес вроде за добычей, а принесет ерунду. Пяток белок каких-нибудь. Нет, задание-то выполнит. Но он же может не пять, а двадцать их принести! Значит? Значит зачем-то шатается по лесу, по своим делам каким-то. Темным.

— Так зачем его в артели держать?

Майор поморщился, нещадно дымя:

— Ну, товарищ…

— Майор.

— Да, верно. Пойми: Кондратьич-то, председатель, этого Егорку вот с таких соплей знает. Жалеет. Да и все же специалист-то он по лесным тропам непревзойденный. Не знаю, может, считает — одумается. Хотя, на мой взгляд, горбатого могила исправит. За сорок лет не исправился — чего от него ждать-то…

— Мы его прибыли исправлять, — сказал я. — Будем брать.

— Наша помощь нужна?

— Только сведения. На месте он?

— Да. Наш агент сходил, глянул незаметно. Василий, ты помнишь, где он жил?

— Точно нет. Примерно.

— Тогда я дам провожатого.

— Давайте, — я встал. — И поедем. Скоро уже темнеть начнет.

Провожатый — младший инспектор угрозыска — оказался совсем юным улыбчивым парнем. Он быстро и дельно вывел нас на адрес.

— Во-он там, видите, товарищи чекисты? Вон тот дом. Кстати, под наблюдением, до вашего приезда.

— Дельно. Где наблюдающий?

— Тут недалеко. Привести его?

— Давай. Подъезжать не будем, можем спугнуть.

Пока инспектор бегал за коллегой, я успел оценить ситуацию. Непросто. Добротный частный дом с огромным, несколько запущенным садом, и все это фактически упирается тыльной стороной в лес. Не окружишь. Один выход: брать нахрапом.

Вернулись милиционеры.

— Здражелаю, товщмайор, — скороговоркой выпалил наблюдатель.

— Тебе тоже не хворать. Объект на месте?

— Ага! Не отлучался, я наблюдал внимательно.

— Один он живет?

— Нет. С бабой одной. Не расписаны, так сожительствуют, — ухмыльнулся инспектор.

— Она дома?

— Да. Выходила, потом вернулась, я все прослеживал.

— Молодец. Все, ребята, спасибо вам. Ваша миссия закончена. Если хотите, подождите.

— Да мы с вами! — воскликнули оба. — Что вам, две единицы лишние⁈

— И то верно. Тогда все слушай мою команду.

Я расписал план действий, примитивный до крайности. Иного просто быть не может. Подлетаем на машине, выскакиваем все враз. Вышибаем калитку. Часть бойцов огибает дом и блокирует заднюю сторону. Часть врывается в дом. Кто-то блокирует передние окна. Вот и весь план.

Распределили роли. Кто куда.

— Вопросы? — сказал я.

Вопросов не было.

— Прыгайте в отсек, — велел я сыщикам угро. — В тесноте, да не в обиде. И еще раз: брать без применения оружия. В крайнем случае — стрелять по ногам. Вперед!

Теперь все решала скорость. Наш шофер это отлично понимал. Он понесся, насколько позволяла немощеная улица. Подлетели вихрем. И тормознул шофер эффектно. Не ради эффекта. А ради быстроты.

— Пошли!

Засов калитки снесли пулей — без риска. Деревянная дверца отлетела прочь.

Отчаянно залаял пес, крутясь на цепи и гремя ей.

— Варфоломеев, в обход! — крикнул я.

Лейтенант с двумя бойцами бросился влево, между домом и забором.

Лохмато-хвостатый герой, видать, решив, что долг исполнил, поспешил юркнуть в будку от греха подальше.

— Милиция, окна держим!

А я, Лапин и еще два бойца взлетели на крыльцо. Рванули дверь — вместе с ней, держась за щеколду, вылетела растрепанная, низенькая, крепко сбитая тетка. Она чуть не сшибла с ног одного из наших ребят, но в итоге сама грохнулась на крыльцо.

— Егор! — возопила она лютым голосом. — Егорушка! Беги, облава!

Невдалеке поспешно звякнуло стекло.

Я ринулся в глубь дома, густо насыщенного запахом деревенского жилья, уверенный, что Егорушка не уйдет. Трое вооруженных ребят скрутят его как миленького.

Воздух распорола автоматная очередь — и вслед за ней какой-то невнятный шорох.

Ворвавшись в дом, я ощутил, как потянуло сквозняком. Бросился вправо, увидал распахнутое окно.

За ним звучали растерянные голоса.

Меня враз охватило нехорошее предчувствие.

Подбежав и выглянув в окно, я понял: сбылось, черт возьми.

В зарослях кустов, несуразно перегнувшись пополам, полулежал-полувисел на ветвях мужской труп. А офицер и двое солдат, остолбенев, смотрели на него.