Полгода Дацюк работал в промзоне на лесопилке, потом освободилось место дневального по штабу, и Сиплый похлопотал перед начальством о переводе туда Василия. Работа в штабе считалась в зоне блатной, но менее престижной, чем, например, должность банщика или библиотекаря. Как бы то ни было, работа в штабе позволяла сохранить силы и здоровье до освобождения.

После лесопилки, где под пронзительный визг циркулярной пилы осужденные в зной и лютый мороз целыми днями ворочали доски и бревна, работа в теплом, уютном штабе показалась Дацюку раем. Дневальный по штабу исполнял обязанности курьера, мыл полы, приводил помещения в порядок и чистил сапоги старшим офицерам, когда они возвращались с улицы в помещение. Ничего унизительного в такой работе не было. Наоборот, вся зона завидовала Дацюку, сумевшему так ловко пристроиться.

Перед тем как выйти в первый раз на дежурство, Дацюк выслушал инструктаж Сиплого.

— Запомни! Все, что говорят офицеры, ты слово в слово должен передавать мне. Даже если разговор между офицерами покажется тебе неинтересным, ты все равно должен его запомнить.

С первых дней работы в штабе Дацюк переселился в бараке в «блатной» угол, где располагались спальные места осужденных, не занятых на общих работах. Здесь жили банщик зоны, два парикмахера, руководитель самодеятельного оркестра осужденных, дневальные по отряду и свинарь, кормивший хрюшек на хозяйственном дворе. Зэки, с кем Дацюк успел сдружиться на лесопилке, теперь стали сторониться его, получившего доступ к хозяйской кормушке.

Штаб колонии представлял собой двухэтажное кирпичное здание довоенной постройки. На первом этаже штаба располагались офицерская столовая с буфетом, комната отдыха и бильярдная. Увидев бильярдный стол, Дацюк от неожиданности вскрикнул: «Оба!»

— Что с тобой? — недовольно спросил офицер из производственного отдела.

— Как что? — удивился Василий. — Я сижу за этот стол!

— Шары на деньги гонял? Так тебе и надо, тунеядцу!

Офицер из производственного отдела в бильярд играть не любил и к бильярдистам испытывал стойкую неприязнь. Другие офицеры, напротив, заинтересовались новичком. Развлечений в колонии было немного, играть друг с другом надоело, и они стали приглашать Дацюка сгонять партию, пока время есть. Василий стал играть по вечерам и в выходные дни. Поначалу он поддавался, а потом заиграл на полную мощь и стал своеобразным чемпионом зоны.

В 1954 году с Дацюком сыграл московский проверяющий. После трех напряженных партий он достал кошелек и бросил смятые купюры на стол.

— Забирай! Заслужил.

Начальник колонии бросился к столу.

— Не вздумай, падла, прикасаться к деньгам! — крикнул он Дацюку на ходу. — Товарищ полковник пошутил.

— Цыц! — рявкнул столичный гость. — Игра есть игра! За бильярдным столом нет зэков и начальников, а есть только игроки. Я проиграл две партии из трех и по законам бильярда должен заплатить за проигрыш. Забирай деньги! Не бойся, после моего отъезда их у тебя не отберут.

Выигрыш Дацюк принес Сиплому, но покровитель Василия взять подношение отказался.

— У меня, Вася, столько денег, что я мог бы автомобиль «Победа» купить. Оставь деньги себе. Зря их не трать, побереги до освобождения.

Дацюк не послушался покровителя и устроил в «блатном» углу пир на весь мир. Через вольнонаемных работников он достал бутылку спирта. В ларьке при зоне Василий отоварился колбасой, конфетами с повидлом, тушенкой и белым хлебом. Всю ночь до утра в «блатном» углу «гужевали», отмечая неожиданный фарт. Сиплый на другой день попенял Дацюку на такое расточительство, но ругаться не стал.

С тех пор офицеры, подражая московскому начальнику, стали небрежно бросать на стол деньги, если проигрывали, а если выигрывали, то заставляли Дацюка вставать на четвереньки и хрюкать как свинья или выть волком. Было очень смешно.

Как-то в зону напросился двоюродный брат начальника штаба колонии капитана Остроухова, известный саранский мастер игры в бильярд. Он выиграл у Дацюка все три партии, лаять на четвереньках не заставлял, а напротив, угостил рюмкой коньяка из офицерского буфета.

— Ты классно играешь! — сказал он. — У тебя хорошо поставленный удар, отличный глазомер, но ты не видишь игрового стола. Ты мыслишь сиюминутной позицией, а надо видеть игровое поле в перспективе, а не отдельным кадром.

Начальник штаба Остроухов любил выпить на рабочем месте. Иногда, приняв на грудь, он заваливался спать на диван в комнате отдыха, а иногда шел наводить в зоне порядок. Когда Остроухов в распахнутой шинели выходил из штаба, все встречные зэки прятались от него, кто куда мог. Василию прятаться было некуда, и он не раз получал от Остроухова затрещины за нерасторопное поведение.

Как-то раз Остроухов выпил, разгорячился, взял черенок от лопаты и пошел в зону — проверить, не отлынивает ли кто от работы. Дацюк вошел в его кабинет протереть пыль в отсутствие хозяина и увидел, что Остроухов забыл ключ в замочной скважине сейфа. Сам не зная зачем, он открыл сейф, просмотрел его содержимое, на самом дне нижнего отдела нашел пачку бланков справок об освобождении. Аккуратно, чтобы не было заметно, Василий отсоединил один бланк и спрятал его в укромном месте.

Всю ночь Дацюк решал, как ему лучше поступить с похищенным бланком, и к утру понял, что эта сиреневая продолговатая бумажка обеспечит ему в дальнейшем новую биографию, не запятнанную ни холуйской службой в штабе, ни знакомством с Сиплым.

Остальное было делом техники. У штабного писаря Василий выпросил свою фотографию из личного дела.

— С женщиной переписываться начал, — объяснил он писарю. — У меня с ней все серьезно, а какие серьезные отношения без карточки?

Писарь вошел в его положение, тайком вынул из личного дела лишнюю фотографию и отдал будущему жениху.

Еще через некоторое время Остроухов напился и пошел спать, оставив печать колонии на столе. Василий воспользовался моментом и поставил печать колонии на справку об освобождении, в которую заранее вклеил свое фото. Теперь у него был главный для освободившегося зэка документ, с его фотографией и печатью, но с незаполненными графами. Справку об освобождении Дацюк спрятал в бильярдной так, что найти ее не смогли бы даже при обыске.

В зоне постоянно проводили дезинфекцию, посыпали углы помещений ядом от крыс и тараканов. После ухода дезинфекторов Василий стал аккуратно собирать белый порошок, и скоро крысиного яда у него стало столько, что можно было всю зону отравить, если высыпать порошок в общий котел в столовой.

В январе 1955 года Дацюк пожаловался в медчасть на долгий непрекращающийся кашель и боль в груди. Начальник медицинской части колонии заподозрил недоброе и направил Василия под охраной в Саранский противотуберкулезный диспансер. Рентгенография выявила в правом легком Дацюка активно развивающийся инфильтративный туберкулез.

— Нам надо от него избавляться! — сказал начмед Грищенко. — Если мы оставим его в зоне, то он нам половину контингента заразит, и мы все перезаражаемся. Пока у него туберкулез не перешел в открытую стадию, его надо сактировать.

Грищенко было жалко расставаться с услужливым и расторопным дневальным по штабу, но делать нечего! Специализированная колония для туберкулезников находилась в другой области, и для того, чтобы направить в нее заключенного из «ТК-160/4», требовалось согласие Москвы, а кому охота из-за какого-то зэка к высокому начальству обращаться? Начнутся ведь расспросы: «Почему у вас осужденный заразился туберкулезом? Сколько еще больных в вашей колонии на данный момент?»

Грищенко пригласил врачей из тубдиспансера, и они, посмотрев больного и его рентгеновские снимки, дали заключение, что Дацюк Василий Данилович должен быть сактирован (освобожден от отбытия оставшейся части наказания) по состоянию здоровья.

Что должен был делать Дацюк — ликовать или плакать? С одной стороны — свобода! Выйди за ворота зоны и иди куда хочешь! А с другой — туберкулез, смертельно опасное заболевание.

«Плевать! — решил Дацюк. — Если меня папаша не пристрелил, то туберкулез уж точно не убьет».

Подготовка к освобождению много времени не заняла. В штабе Дацюку выписали справку об освобождении, в которой указали данные его паспорта, изъятого после ареста. По существовавшей в СССР системе у осужденного к лишению свободы паспорт изымался и подлежал уничтожению. При освобождении из мест лишения свободы бывшему осужденному выдавалась справка об освобождении, временно заменяющая паспорт. Данная справка изготавливалась из бумаги с водяными знаками. На ней была фотография осужденного, скрепленная печатью ИТУ. В справке указывались анкетные данные бывшего зэка, статьи, по которым он был осужден, начало и окончание срока. По прибытии на место постоянного жительства бывший осужденный сдавал в паспортный отдел милиции справку об освобождении и получал вместо нее паспорт, в котором указывалось, что он выдан на основании справки об освобождении. Таким образом, любой человек, взявший в руки паспорт бывшего зэка, мог легко обнаружить в нем сведения о судимости владельца паспорта.

Дацюк не зря рисковал, похищая бланк справки об освобождении. Узнав о предстоящем освобождении по состоянию здоровья, он собственноручно печатными буквами заполнил справку об освобождении, написав текст несмываемыми чернилами. Василий решил взять фамилию Рябинкин. Так звали одного из грузчиков в его бригаде в Киеве. Дату рождения он поменял зеркальным образом: вместо «12 февраля» в справке он записал «2 декабря». Год рождения исправил с 1932-го на 1934-й. Отчество с Даниловича поменял на Дмитриевич.

Дацюк знал, что его новые анкетные данные должны в любой момент вызвать у него ассоциации с прошлой жизнью — так не запутаешься и в любой ситуации вспомнишь, почему у тебя фамилия Рябинкин и ты родился именно в декабре, а не в феврале.

Слабым местом в новой биографии были документы, на основании которых выдали справку. Но и тут Дацюк нашел выход! В графе «место рождения» он указал город Брянск, в котором никогда не был, а в графе о прежних документах поставил прочерк. Так делали, если место первоначальной выдачи документов находилось в зоне немецкой оккупации и архивы ЗАГС были уничтожены во время войны.

Вечером в день перед освобождением Дацюка вызвал к себе в каморку Сиплый. Старый зэк долго втолковывал Василию, что если бы не он, то Дацюк сгинул бы на общих работах. Василий подобострастно поддакивал ему и был готов поцеловать руку Сиплого в знак благодарности.

— Запоминай, чем ты меня отблагодаришь, — сказал Сиплый.

Бывший бандеровец оказался не таким уж и бывшим. Он велел Василию записать на клочке бумаги несколько адресов во Львове и Виннице.

— Приедешь в Винницу, легализуешься, получишь паспорт, устроишься на работу и будешь жить тихо и неприметно. Наши люди сами найдут тебя в нужное время. Они скажут тебе, что дальше делать. Ты, Вася, крепко повязан с нами одной веревочкой, и если попробуешь соскочить с поезда, мы тебя всегда найдем и головенку отрежем, чтобы другим неповадно было с нами в дурацкие игры играть.

Как Дацюк клялся в верности бандеровским идеалам и Сиплому лично, это надо было видеть! Его выступление заслуживало присвоения звания народного артиста РСФСР. Во время монолога у Василия на глазах даже слезы выступили и губы задрожали.

— Как вы могли подумать такое… да я… да я всем вам обязан! Я жизнью вам обязан! Вы для меня и отец, и мать, и все родственники скопом…

— Успокойся! — перебил его Сиплый. — Завари чай. Нам еще долгий разговор предстоит. Мне до утра надо тебе еще много чего рассказать.

Дацюк приготовил кружку чифиря, в нее незаметно высыпал крысиный яд из бумажного пакетика, который в последнее время постоянно носил при себе. По зэковскому обычаю друзья пьют чифирь по очереди, делая глоток из кружки. Василий и тут все рассчитал. Когда Сиплый сделал первый глоток и протянул ему кружку, он отказался.

— Не могу! Я не могу подвергать вашу жизнь опасности. Я заразный и через общую кружку заражу вас туберкулезом.

— Тогда завари себе в другую кружку! — велел Сиплый. — У меня чай для друзей всегда есть.

Пока Дацюк готовил еще одну кружку чифиря, Сиплый сделал несколько глотков, схватился за горло, забился в агонии и замер. Василий поставил лишнюю кружку на место, проверил тело. Сиплый был мертв.

— Хрен тебе, старый козел! — с презрением сказал Дацюк. — На воле я ни перед кем шестерить не буду. Пока, дядя! Желаю тебе скорой встречи с сатаной!

Утром Дацюку вручили справку об освобождении, 115 рублей денег (среднюю зарплату неквалифицированного рабочего) и направление в тубдиспансер для госпитализации. Выйдя за ворота колонии, Дацюк низко поклонился зоне и пошел в новую жизнь. С собой у него была еще одна справка об освобождении и почти пятьсот рублей, накопленных за время отбытия наказания.

Справку об освобождении и направление в больницу на имя Дацюка Василий сжег на пустыре, пепел растер ногой.

«Все, амба! Концы в воду! — с удовлетворением подумал Василий. — Кончился Дацюк. Исчез. Испарился. Теперь я — Рябинкин, бывший осужденный, вставший на путь исправления».

В колонии отсутствие Сиплого обнаружили только к вечеру. Осмотрев тело, начальник медицинской части решил, что старый зэк скончался по естественным причинам. Грищенко согласился с ним и велел захоронить Сиплого на полигоне № 12, специально отведенном участке местности, где находили свой последний приют безродные бродяги и осужденные, умершие в местах лишения свободы.