В места лишения свободы Василий Клопов попал по собственной глупости. Если бы он каялся на суде, клялся, что исправится и будет впредь честно трудиться на благо советской Родины, то отделался бы условным наказанием, а так…

В 1952 году Клопову исполнилось двадцать лет. Паспорт на имя Дацюка Василия Даниловича он получил по метрикам[4], прихваченным из дома. Он жил в Киеве, работал на заводе разнорабочим. Кем ему еще работать, если он не окончил даже начальной школы?

В субботу и воскресенье играл в бильярдном клубе на деньги. Иногда проигрывал, но чаще всего возвращался в рабочее общежитие с карманами, набитыми червонцами. Девушки любили молодого щедрого рабочего. Денег Вася на женщин не жалел. Он вообще был нежадным человеком. После крупного выигрыша мог устроить пир для всей бригады, друзьям в общежитии никогда не отказывал — одалживал до получки.

Воскресным летним вечером Клопов, как обычно, был в клубе. Незнакомый молодой человек предложил ему сыграть партию в «американку». Василий был почти профессионалом в этой разновидности бильярдной игры и легко согласился, предварительно оговорив с незнакомцем денежную ставку.

Выиграл Клопов. Партнер по игре платить отказался. Василий, недолго думая, врезал обманщику в челюсть и отобрал у него ровно ту сумму, которую он должен был получить за выигрыш. Незнакомец заявил в милицию, возбудили уголовное дело.

Бригада разнорабочих письменно поручилась за своего попавшего в беду товарища, и до суда Клопова оставили под подпиской о невыезде. Перед судом нанятый за большие деньги адвокат наставлял Клопова: «Кайся! Рви на себе волосы, слезу пусти. Судья должна видеть, что ты случайно попал в такой переплет и больше с тобой такое не повторится».

В судебном заседании председательствовала судья Орлова, муж которой накануне проиграл в карты почти всю зарплату. Прокурором в процессе выступал бывший фронтовик, мужчина строгих правил, считающий бильярдный клуб сборищем бездельников и тайных врагов народа.

Клопов был уверен, что его приговорят к условному наказанию. Но все пошло не так, как рассчитывали Василий и его защитник. Прокурор обрушился на подсудимого с такими обвинениями, словно Клопов не выигрыш в клубе отобрал, а покушался на устои советской власти. Встав со своего места, прокурор зачитал заранее приготовленный текст:

— В то время, когда наш народ в поте лица трудится над восстановлением разрушенного войной народного хозяйства, отдельные граждане, скажем прямо, сомнительные личности, просаживают сотни рублей за бильярдным столом. Откуда у них деньги? Честным трудом лишнюю сотню не заработаешь! Я считаю, что Дацюка надо судить не только за грабеж, но и за незаконное обогащение. Он — паразит на шее нашего общества!

Слова о проигрыше в бильярдном клубе задели судью Орлову за живое. Она предоставила слово Клопову, и тот вместо того, чтобы покаяться, возмутился:

— Гражданин прокурор! Я не прохожего на улице ограбил, а забрал свой честно заработанный выигрыш.

— Ах! Даже так… — изумилась судья и дала Клопову пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере строгого режима. В приговоре, обосновывая чрезмерно суровое наказание, судья отметила, что Дацюк В. Д. не раскаялся в содеянном преступлении и его исправление может быть только в условиях строгой изоляции от общества.

Василия взяли под стражу в зале суда. После месяца скитаний по этапам он прибыл в исправительно-трудовую колонию строгого режима, располагавшуюся в Мордовской АССР.

ИТУ «ТК-160/4» было организовано перед войной. Основной профиль хозяйственной деятельности колонии — производство пиломатериалов из сырья, поступающего из других колоний Мордовии. После войны в колонию стали поступать бандеровцы, осужденные за различные преступления. По состоянию на 1 января 1948 года в колонии содержалось 400 заключенных. Половина из них были бандеровцами, остальные — обычными уголовниками, осужденными за тяжкие преступления.

Уголовники и бандеровцы ненавидели друг друга и были готовы в любой момент пустить в ход ножи и заточки, которые в колонии, несмотря на частые обыски, не переводились.

Пропасть между контингентами осужденных лежала и в идеологической плоскости. Бандеровцы мнили себя идейными борцами за свободу Украины, а уголовники считали их предателями Родины, которых надо было расстрелять немедленно после поимки. Массовых беспорядков в зоне удавалось избегать только благодаря крутому нраву начальника колонии майора Грищенко, имевшего авторитет в областном управлении МВД по делам мест лишения свободы и поселений. По его требованию в колонию были завезены ручные пулеметы, которые установили на вышках по периметру зоны.

Каждый понедельник на общелагерном построении Грищенко говорил зэкам:

— Мои пулеметчики свой паек не зря получают! Если в колонии начнутся беспорядки, они будут стрелять по всем подряд без разбора. Всех выкосят: и правых, и виноватых.

Подавив любое возмущение угрозой применения оружия, Грищенко столкнулся с трудностями бытового, так сказать, характера. Кто займет блатные должности в зоне? Кто будет хлеборезом, а кто — помощником хлебореза? Если хлеборезом в столовую поставить русского уголовника, или татарина, или узбека, осужденного по уголовной статье, то бандеровцы взвоют: «Москали нас объедают! Своим корешам они жирные куски хлеба нарезают, а нам такие тонкие дают, что через них небо видно!» Если поставить хлеборезом бандеровца, то смута пойдет среди уголовников. Кроме столовой, в зоне было еще много блатных мест: художник при клубе, дневальный в штабе, библиотекарь, кочегары. Кого назначать на эти должности, чтобы соблюсти интересы всех сторон?

На счастье Грищенко, в зону по этапу пришел уникальный человек — Николай (Мыкола) Сиплый. Этому прожженному зэку было около пятидесяти лет. Он был худощавым высоким мужчиной, имевшим на теле отметины от пулевых ранений. Сиплый — это была не кличка, а его фамилия.

Воровать Коля Сиплый начал еще в подростковом возрасте, когда жил с родителями в городе Львове. К началу войны он имел за спиной четыре ходки за кражи, грабежи и угон автотранспорта. В местах лишения свободы панской Польши Сиплый почувствовал тягу к политической деятельности и в один прекрасный день объявил себя идейным украинским националистом-бандеровцем.

В 1939 году Сиплый отбывал очередной срок в колонии вблизи города Тернополь, но отсидеть до конца срока ему не пришлось — началась Вторая мировая война. Панская Польша в считаные дни была разгромлена немецкими войсками. На Западную Украину вступили части Красной армии.

В неразберихе первых дней Коля Сиплый сбежал из лагеря и снова стал воровать. Его вновь поймали и посадили, на сей раз в советскую тюрьму в городе Львове.

В 1941 году после поспешного отступления советских войск из Львова местные националисты захватили тюрьму и освободили всех содержащихся там заключенных. Оказавшись на свободе, Мыкола Сиплый объявил себя стойким и непримиримым борцом за свободу Украины, пострадавшим как от польских жандармов, так и от кровавых палачей из НКВД.

Летом 1941 года украинские националисты провозгласили создание независимой Украинской республики. Немецкие власти тут же разогнали самозваное правительство и пообещали, что если еще раз услышат о независимой Украине, то бандеровцев будут расстреливать наравне с евреями и коммунистами.

Опасаясь репрессий, Сиплый перебрался в Винницу. Должности в оккупационной администрации ему не нашлось, и он ушел в лес, к бандитам, высокопарно именующим себя Армией освобождения Украины. После разгрома немецко-фашистских войск на Украине Сиплый остался не у дел: скрываться в лесах от войск НКВД ему не хотелось, честно трудиться он не желал и не умел. В 1949 году Сиплый был арестован за грабеж, осужден и, как опасный рецидивист, направлен для отбытия восьмилетнего срока в «ТК-160/4». Он бы получил более строгое наказание, но советский суд не стал учитывать судимости, полученные им в Польше.

При первом же знакомстве начальник колонии и Сиплый нашли общий язык. Сиплый стал посредником между уголовниками, бандеровцами и администрацией колонии. Его положение было уникальным. С одной стороны, он был матерым уголовником, осужденным в очередной раз за грабеж. С другой стороны, он был бандеровцем, воевавшим как против немецких войск, так и против Красной армии. Как двуликий Янус, Сиплый стал иметь два имени: уголовники звали его Николаем, а бандеровцы — Мыколой. Жить он стал не в бараке, а в каморке при клубе, что подчеркивало его особое положение. Распорядок дня Сиплый не соблюдал, в столовую ходил когда хотел, на производстве не работал. Ему ловко удавалось улаживать конфликты и находить самые необычные решения в сложившейся ситуации.

Бараки в колонии были заселены по национальному принципу, если, конечно, считать уголовников отдельной нацией. Бараки с левой стороны жилой зоны принадлежали бандеровцам, с правой — уголовникам.

Как-то два уголовника украинской национальности решили переметнуться во вражеский лагерь и стать бандеровцами. Такой измены в зоне не прощали. Обоих ренегатов на другой день нашли зарезанными на лесопилке в промзоне. Сиплый, осмотрев трупы, сказал, что «ребятки повздорили из-за пайки хлеба и порезали друг друга сами». Тут же нашлись свидетели, которые лично видели обоюдную поножовщину. Начальника лагеря такой расклад устроил, и он доложил в областное управление МВД о бытовом конфликте, закончившемся смертельным исходом.

«Никакой политики! — заверил руководство Грищенко. — Я провел расследование. У меня есть свидетели. Эти осужденные не поделили хлеб, украденный в столовой».

После прибытия в лагерь очередного этапа офицеры колонии проводили совещание, на котором решали, в какую бригаду отправить осужденного: к националистам или к уголовникам. Личное дело осужденного Василия Дацюка заинтересовало их особо. Они вызвали новичка в штаб.

— Слышь, Дацюк, — сказал один из офицеров, — ты за что такой срок схлопотал? Тебе по уму должны были условно дать, а ты к нам попал. Признавайся, что натворил? Судью на три буквы послал или в зале суда голый зад всей честной компании показал?

— Погоди! — перебил его другой офицер. — Куда его девать будем? Он уголовник, а родился в Виннице. Ни то ни се, ни рыба ни мясо. Слышь, Дацюк, ты кто по нации?

— Отец — украинец, а мать — русская, — ответил Василий.

— Тьфу ты, мать его! — выругался начальник штаба колонии капитан Остроухов. — Лучше бы тебя свинья под забором родила, все понятнее было бы. Пошел бы в свинарник на хоздвор хрюкать, и делу конец!

Офицеры засмеялись. Василий подобострастно улыбался. Он уже знал, что возражать лагерному начальству смертельно опасно. Дацюк не был ни матерым уголовником, ни известным националистом, так что его удел был молчать и ждать, какое решение примут в штабе.

— Направь его в отстойник, — распорядился Остроухов. — Вечером пускай с ним Сиплый поговорит и скажет, куда его определить.

Отстойником были отдельные камеры, где новичков содержали перед тем, как выпустить в зону.

Вечером, после скудного ужина, к Дацюку зашел немолодой, потрепанный жизнью мужчина в новенькой лагерной робе, чистой, отутюженной. По здешним меркам это означало, что незнакомец принадлежит к элите осужденных: он был или вором в законе, или неформальным лидером бандеровцев. Сапоги у вечернего гостя были кирзовые, начищенные до блеска. В зубах он держал папироску, а не самокрутку с махоркой.

Осмотрев Дацюка с ног до головы, незнакомец выплюнул недокуренную папиросу на пол и спросил сиплым голосом:

— Ты кто такой? Как в зону попал?

У Николая Сиплого был действительно сиплый голос — следствие вовремя не залеченного сифилиса. По этой же причине он уже несколько лет не интересовался женщинами. Импотенция — страшная штука, когда ты на воле, а в местах лишения свободы она больших неудобств не доставляет.

Сиплый допрашивал Дацюка до поздней ночи. К удивлению Василия, вечернему гостю охранники принесли кружку дымящегося чифиря, изготовленного по высшему разряду: пачка черного грузинского чая на кружку кипятка. Отпивая чифирь крохотными глоточками, Сиплый курил папиросу за папиросой и задавал вопрос за вопросом.

— Кем твой отец работал? Сапожником? Кого из его артели ты знаешь? А-а-а, понятно. Ты еще совсем мальцом был и друзей отца не знаешь. В какую школу ты ходил? Кто был ее директором?

Дацюк быстро смекнул, что вечерний гость задает вопросы не из праздного любопытства, а с каким-то скрытым умыслом. С каким? Под конец допроса выяснилось.

— Как твоя мамка? Жива и здорова? — спросил гость.

— Ее немец убил, — мрачным голосом ответил Дацюк. — У нас на постое был фельдфебель, или как там его, точно не знаю. Он хотел старинную икону с собой забрать, мать не давала, и он ее…

Дацюк замолчал, с трудом сглотнул ком в горле. Сиплый понял состояние молодого человека и на подробностях гибели матери настаивать не стал. Задав еще несколько вопросов, вечерний гость сказал:

— Вот что, Вася! Не стану я ходить вокруг да около, скажу напрямик: знал я твоего отца! Редкой мразью был твой родитель. Он воевал за свободную Украину в моем отряде. Ненадежный был мужичок, с гнильцой! Но ты за него не отвечаешь. Он сам по себе, ты — сам по себе. Завтра тебя определят в отряд к уголовникам, но помни, что ты наших кровей и должен меня во всем слушаться. Как бы то ни было, твой отец — мой боевой товарищ. Мы с ним три года бок о бок с врагами Украины сражались, пока наш отряд не распался на части. Освоишься в отряде, осмотришься, тогда еще поговорим.

После ухода Сиплого Дацюк долго не мог заснуть.

«Ты молодец, Вася! — хвалил он себя. — Про мать ты все правильно сказал. Отец ведь наверняка не стал позориться и рассказывать дружкам в банде, что его жена была беременной от немца».

На следующее утро для Дацюка наступила новая жизнь.