Прошло несколько часов с известия о гибели Кьерки. Препараторы собирались в кабаке недалеко от Гнезда, чтобы почтить его память. Оставаться в Гнезде, там, где чашка Кьерки заняла место в созданном некогда им самим мемориале, не хотелось никому.
У нас с Эриком не было времени поговорить. Почти сразу после того, как мы вышли на улицу, Эрик ушёл – между нами не было сказано об этом ни слова, но я понимала: он вернётся к господину Мессе, чтобы завершить интервью. В одиночестве будет куда проще оторваться от слежки, а она наверняка установлена за ним.
– Побудь дома, Иде, – сказал он и, не обращая внимания на выходивших из Гнезда препараторов, на мгновение крепко обнял меня, поцеловал в макушку. – Я бы хотел остаться рядом с тобой.
И я тоже больше всего хотела бы тогда быть рядом с ним.
Я не пошла домой, не отправилась в кабак вместе с теми, кто вызвался подготовить всё к вечеру в память о Кьерки. Я видела, что Томмали уже почти ничего не соображает, что Маркус никак не может перестать плакать, как и некоторые другие бывшие рекруты, обязанные Кьерки столь многим… Им не помешало бы дружеское плечо. Я знала: не было способа почтить память Кьерки лучше, чем позаботиться о ком-то другом.
Но мне хотелось побыть одной.
Я шла по Химмельборгу куда глаза глядят и пыталась осознать безумную новую мысль: Кьерки нет.
Но Кьерки всегда был здесь.
Кьерки, мгновенно отдавший свой билет на бал, лишь бы меня утешить. Кьерки, бравший рекрутов под крыло. Устраивавший музыкальные вечера. Следивший, чтобы всем на пирушках было весело.
Это он часами выслушивал пьяные излияния отчаявшихся. Он не имел врагов – одинаково любил всех и обо всех заботился. Неудачи каждого он переживал как собственные, чужим успехам радовался как своим.
Он помогал всем и во всём – от выбора платья до внеочередного выходного. Он был в каждом уголке Гнезда… Он сам был Гнездом – домом, который можно обрести только в тепле другого человека.
Без него Гнездо станет просто общежитием. Зданием, относительно уютным.
Томмали сказала, он собирался покончить со службой – и это делало всё ещё более ужасным, несправедливым.
Будь мы все героями одной из книг о битвах и приключениях, какими зачитывался в детстве Унельм, Кьерки погиб бы иначе. Он мог бы принять участие в забастовке, защищать кого-то из бунтовщиков, закрывать собой случайных прохожих… Мог бы пожертвовать собой ради прекрасного будущего.
Но он и защищал – всех и всё в нашем жестоком, зыбком, странном мире. И погиб, жертвуя собой, – гораздо более просто и буднично, чем принято в героических песнях.
А Химмельборг не заметил потери. Люди на улицах всё так же смеялись, болтали, толкали друг друга локтями, спорили. Всё так же колыхались цветущие ветки деревьев. Так же налетал порывами то тёплый ветерок, то прохладный отголосок далёкого дыхания Стужи – как будто механикёры из погодного контроля никак не могли определиться.
Мир не рухнул, и я подумала, что вот так же спокойно город жил бы, не стань на охоте меня самой. Поплакали бы друзья, погудело бы Гнездо, заливаясь хмельными слезами, – причём многие оплакивали бы скорее собственную непростую участь, чем замкнутую, холодную девушку из Ильмора… а уже через несколько дней жизнь вошла бы в прежнюю колею.
Не для Ласси и Ады. Не для Эрика Строма. Я представила, что стало бы с ними, и похолодела.
В то утро жизнь казалась хрупкой до неправдоподобия. И странно было, что всё, чего хочется большинству из нас и чего хотелось, должно быть, Кьерки, – осчастливить всего несколько человек… Но даже в такой мелочи мы часто бессильны.
Я брела по улице, машинально вглядываясь в лица людей, редкие рисунки на стенах домов. В последнее время их как будто стало больше – не успевали закрашивать. Дерзкие надписи, недвусмысленные карикатуры – и контуры бесчисленных белых мотыльков, легко порхающих со стены на стену, со здания на здание. Я подумала о Биркере Химмельне – чем он сейчас занят? Плетёт паутину хитрого замысла, выслушивает шпионов, что-то читает в приглушённом свете, прячась в тени ползучих растений, обвивающих беседку в глубине дворцового парка… На миг мне вдруг стало его жаль. Тяжело не иметь достаточной власти, чтобы защитить тех, кто тебе дорог. Но, быть может, тяжелее иметь эту власть – и ни о ком по-настоящему не заботиться.
Кабак, где нам предстояло поминать Кьерки, был за поворотом, и я замедлила шаг. Вовсе мне не хотелось поминать его, не хотелось утешать других и утешаться самой. Больше всего мне хотелось сделать вид, что известие о его гибели было просто сном. Можно славно жить и не думая об этом – притворяться, что он просто задерживается на охоте или поехал навестить сестру.
Я увидела Строма и Томмали издалека и остановилась под защитой высокого крыльца одного из особняков. Не хотелось мешать им – а ещё, хотя я и не собиралась подслушивать, моего обострённого эликсирами слуха хватало, чтобы улавливать обрывки беседы.
– …Это ведь из-за меня, Эрик.
– Не неси… – При мне Стром никогда не позволял себе выражаться так грубо. – Он первый не хотел бы, чтобы ты…
– Ох, да брось. Хотел, не хотел… Мы этого теперь никогда не узнаем, так? Он вообще ничего не хотел для себя, Эрик, никогда ничего не хотел – разве только меня. И стоило мне пообещать ему… Знаешь, я подумала: мне ведь всё равно совсем некого больше теперь любить, а никто так, как он, любить меня не будет. – Её голос звучал так спокойно и безжизненно, что меня мороз подрал по коже. – Я подумала: почему не спасти его, раз уж я не сумела спасти никого другого? И я пообещала ему, что если он оставит службу…
Стром молчал, но мне казалось, я могу слышать его тяжёлое, хриплое дыхание.
– В том, что он погиб, нет твоей вины, Томми. Ты сделала его счастливым.
– Счастливым? – Она горько рассмеялась. – Я сделала его слабым. Я дала ему надежду, и это его убило.
– Томмали. Мне действительно нужно, чтобы ты взяла себя в руки. Мы все не раз теряли. Мы оба знаем: если хочешь лечь заживо в гроб рядом с тем, кто был тебе дорог, ляжешь. Это нетрудно. Но ты нужна нам живой. Нужна, чтобы спасти многих.
– Слова, слова, – певуче отозвалась она. – Эрик, твои слова всегда так меня вдохновляли… всех нас. Но время идёт, и становится только хуже. Ты велел мне держать благородного Рамсона ближе к телу, потому что – мы оба знаем – если бы не я, он бы не стал тебе помогать. – Томмали усмехнулась. – Я исполняла твою просьбу так усердно, что, когда его не стало, думала, сойду с ума. – Она помолчала. – И ведь потому его и не стало, верно, Эрик? Из-за того, что он нам помогал? Он был таким молодым, таким красивым. Хорошо, что я не знала его матери и не могла взглянуть ей в лицо. Как думаешь, кто из дравтодобытчиков станет на нашу сторону теперь?
– Томми. Я прошу в последний раз – потерпи ещё немного. Я не смогу справиться, если и ты…
– Ты что, подслушиваешь?
Я вздрогнула, резко развернулась на каблуках. У меня за спиной стоял Маркус. Лицо его было заплаканным, и он силился улыбнуться, но выходила только ломаная гримаса.
– Подслушиваю. Но я уже закончила.
Шаги Томмали удалялись – она зашла в кабак. Эрик остался стоять у входа, и больше всего на свете мне хотелось его обнять.
– Как мы будем без него? – спросил тихо Маркус. – Его даже не удалось вытащить из Стужи, Сорта…
– Как и многих до него.
– Его семья приедет через пару дней, и тогда – для них – похоронят пустой гроб. Я не пойду. А ты?
Я молчала.
– Он был единственным, кому было до меня дело. До всех нас.
На этот раз я рискнула ответить.
– Ты прав. Он был необыкновенным. – Говорить оказалось трудно. – Он показал, каким может быть препаратор… Каким может быть человек. Он в любом случае не был бы рядом вечно. Но… он научил нас, какими можно быть, не зря, верно? Теперь кто-то должен занять его место. Может быть, ты.
Маркус ничего не ответил, но глаза его как будто немного посветлели. Я хлопнула его по плечу и пошла к Эрику.
– Подслушивала? – спросил он устало, взяв меня за руку, и я кивнула.
– Да. Извини. Решила, что лучше вам не мешать.
– Может быть, лучше было и помешать, – пробормотал он. – Знаешь… иногда мне кажется, я приношу людям только горе.
Никогда прежде он не говорил так, и никогда прежде я не видела у него такого погасшего взгляда.
– Это не так, – сказала я, крепче сжимая его руку. – Пойдём… в Шагающие сады?
– Они скоро начнут.
– Я вообще не хочу там быть. А ты?
Шагающие сады – тысячи тысяч мельтешащих лапок васок несли на себе многоярусные платформы, величественно и медленно двигающиеся по кругу. С яруса на ярус вели винтовые лестницы, увитые плющом так густо, что не видно было перил.
Первый ярус – с концертным залом у искусственного озера – был забит гуляющими, и мы поднимались выше, пока не оказались на предпоследнем, который я любила больше всего. Он был особенно густо засажен растениями. Вьюны и плющ свисали с верхнего яруса в таком изобилии, что даже средь бела дня здесь всегда было бы темно, если бы не сотни валовых светильников. Стараниями механикёров они были развешаны тут и там на жгутах из валового уса, столь тонких, что казалось, тёплые мерцающие огни парят в воздухе.
Здесь, на этом ярусе, было тише всего. Ни музыки, ни визгов играющих детей – в тёмных уголках прятались в основном парочки, и оттуда то и дело доносились вздохи, негромкий смех или торопливый шёпот.
На одной из скамеек, как будто забыв о мире вокруг, сидел тощий юноша с альбомом. Его руки лихорадочно порхали над листом, и, когда мы с Эриком проходили мимо, я увидела, что на листе очень точно изображена ближайшая к юноше клумба. Я вспомнила о Горре – наверное, и он начинал с чего-то в этом роде.
Шагающие сады перемещались так медленно и плавно, что их движение было почти незаметным. Пожив в Химмельборге достаточно долго, я знала теперь, что садам нужен по меньшей мере час, чтобы сделать полный круг по намеченной механикёрами траектории и вернуться на то же место. Побывав здесь впервые, я изрядно растерялась, спустившись с платформы и обнаружив, что не понимаю, как вернуться в Гнездо.
Всю дорогу Эрик молчал, но, когда мы наконец устроились на одной из скамеек, надёжно укрытой большим розовым кустом, я почувствовала: ему стало легче; должно быть, даже просто от движения, оттого, что мы пошли куда-то, где горят огни и играет музыка… оттого, что не пошли оплакивать Кьерки.
– Он бы не обиделся, – сказал Стром, словно прочитав мои мысли. – Ты как?
Я пожала плечами:
– Лучше, чем ожидала. То есть… что-то внутри умерло – но как будто я начинаю к этому привыкать.
– Я не хочу, чтобы и ты к этому привыкала.
– Всё будет хорошо, – сказала я. Перед лицом мелькнули глаза Кьерки, и сама мысль об этом лишилась всякого смысла, но я повторила: – Всё будет хорошо, и больше никому не придётся к этому привыкать. Ты… ты закончил с ним?
– Да. Завтра утром всё будет готово.
Выяснять подробности было не время и не место.
– Прости, что я… сомневалась в тебе вслух. Но всё-таки… Ты ведь видел тех людей. Зачем рисковать?
Эрик расправил плечи. Кажется, он рад был отвлечься на разговор о чём-то, что приближало всеобщее благоденствие, в котором никому не придётся привыкать к постоянным утратам.
– Это не риск. Это заявление, Иде. Время секретов прошло. На этот раз я хотел, чтобы они услышали. Чтобы знали: мы идём.
– Разве это не даёт им время подготовиться?
– Скорее, понервничать. Подумать, куда именно я собираюсь ударить. Осознать, что возможностей для этого куда больше, чем им казалось.
– Но теперь они видят, что это ты. Знают, что ты…
– Они и раньше догадывались, Иде. Если хочешь что-то изменить, нельзя вечно прятаться в тени. Рано или поздно придётся выйти на свет.
Я подумала о Магнусе – и Эрик понял меня без слов.
– Он начал это. Не хочу сказать, что мы зашли в тупик… – Я поняла, что он говорит о Сердце. – Но, если получится разозлить его достаточно сильно, может быть, получим подсказку и дело пойдёт быстрей.
Из-за укрытия куста было видно, как молодой художник поднялся, с досадой скомкал рисунок и щелчком отправил в корзину.
– Я только подумала, – сказала я после секундного колебания, – что то, о чём ты говоришь, работает в обе стороны.
Он молчал, и я продолжила, ободрённая:
– Ты заставляешь их поволноваться, и они начинают действовать более… импульсивно. Ты пугаешь их, потому что они не знают, чего ожидать. Но ты тоже… становишься эмоциональнее. А ведь любому игроку, который тревожится, сложнее просчитать противника.
– С чего ты взяла, что я тревожусь? Да я спокоен, как вал.
– Чувствую твой пульс.
– А пульс вала хоть раз слышала?
Я улыбнулась, и на миг жизнь снова стала обычной, хорошей жизнью, в которой не было ни речи Строма в Гнезде, ни известия о гибели Кьерки.
– В какой-то степени ты права, – неохотно признал он. – Но, как я уже говорил, рано или поздно в любом противостоянии наступает… активная фаза.
«И у нас, значит, она наступила».
Я боялась за него – и за себя, я боялась за препараторов. Сегодняшний день напомнил, как хрупко существование любого из нас, – как будто этот факт нуждался в лишнем напоминании. И как будто мало было Стужи, охоты, болезней, разрушающего действия эликсиров, мы собирались навлечь на них ещё бо́льшую опасность.
– Тогда, возможно, тебе стоило бы чаще посвящать кого-то в свои планы. Не меня, так другого. Если вдруг что-то случится… – я запнулась, не сумев заставить себя произнести это «с тобой», – остальным придётся непросто.
– Что ж… Возможно, мне стоит чаще прислушиваться к тебе, – задумчиво произнёс он, беря меня за руку.
– Ты – мой ястреб, – пробормотала я, вспыхивая. – Я не хотела…
– Я говорю серьёзно. Я тоже человек, и я могу ошибаться. У тебя ясный ум и холодное сердце – ты знаешь, что я имею в виду. Ты умеешь владеть собой и рассчитывать наперёд… Кроме того, как я уже говорил когда-то, у нас с тобой разная толерантность к рискам. Но, может быть, иногда твои идеи вернее. Жертвы неизбежны, однако… – Его взгляд затуманился, и я поняла: он думает о Кьерки. Возможно, винит себя: если бы мы уже совладали с Сердцем, тот был бы сейчас жив.
Эрик заговорил снова:
– Что до ястреба… и того, что я сказал в Гнезде. Мне жаль. Ты знаешь, что жаль.
Я знала: он слышит, как неистово бьётся моё сердце.
– Когда всё получится, – продолжил он, – мы, я верю, перестанем быть охотницей и ястребом. Перестанем быть препараторами… – Его голос дрогнул, и я почувствовала: эти слова даются ему непросто. Он был препаратором так долго, бо́льшую часть прожитых лет. Ему непросто будет стать кем-то другим. – Но я надеюсь, что радужки орма не единственное, что нас связывает. – Эрик улыбнулся неожиданно неловко – впервые я видела его таким.
– Ты ведь сам знаешь, что…
– Я хочу, чтобы ты осталась со мной, моя милая… Иде. Даже когда всё будет позади. – Он произнёс эти слова очень быстро, и только много времени спустя я поняла: он так спешил быстрее выговорить их, потому что, должно быть, боялся моего ответа.
Эрик Стром всегда казался мне уверенным, спокойным; я любила его так сильно, как только могла. Иногда я думала, что люблю его сильнее, чем сестёр, и от этих мыслей становилось жутко – неожиданно властно являлись мне ильморские суеверия… Впрочем, должно быть, не одни ильморцы считали, что слишком сильная любовь – всегда вызов судьбе. Слишком часто в старых легендах смельчаки, решившиеся на неё, кончали плохо.
Эрик Стром был моим ястребом, наставником, лучшим другом, возлюбленным. Я бы отдала ему всё – поэтому тогда мне не пришло в голову, что когда он просит меня о чём-то, то может бояться отказа.
– Я буду с тобой, пока не захочешь меня прогнать.
Он тихо рассмеялся и крепче сжал мою руку.
– Знаешь, – сказал он негромко, – отец рассказывал мне, что именно в Шагающих садах попросил мою мать стать его женой. Быть рядом с ним всё время. Теперь я прошу тебя… когда всё будет позади.
– Я буду с тобой, – повторила я, чувствуя, как уплывает земля из-под ног, как крутится над головой – быстрее, быстрее – высокое синее небо, скрытое от глаз верхним ярусом садов.
В те мгновения мне казалось, что весь мир стал этим небом – сияющим, беспредельным, невероятным.
«Знаменитый ястреб дерзко срывает покровы! Не ищите такой откровенности на страницах „Голоса Химмельборга“ – там вы её не найдёте.
Отважный герой Кьертании, заслуженный препаратор, легенда среди ястребов и большой друг нашей газеты, бывший одним из Десяти, господин Эрик Стром побеседовал с нашим корреспондентом впервые со времён своего несправедливого заточения в Каделе.
Кто из знаменитых диннских домов находил способ освободить отпрысков от службы в Стуже? Читайте дальше на стр. 2.
Глава Совета Десяти и его непопулярные решения. Самостоятельный игрок – или фигура? Читайте дальше на стр. 3.
Замершая дравтовая вышка: кому на самом деле было выгодно, чтобы управляющие замолчали? Читайте дальше на стр. 4.
Какие тайны скрывает дворцовый парк? Самые громкие романы прошлого сезона. Есть ли у юных препараторов право на отказ? Читайте дальше на стр. 5…»
Мы с сёстрами отправились в больницу на следующий день после похорон Кьерки – и, садясь в поезд, я чувствовала себя ужасно из-за того, что не думаю толком ни о Кьерки, ни о статье в утреннем «Таинственном и необъяснимом», весь тираж которого, по слухам, был сметён с прилавков в тот же день, как будто химмельборгцы боялись, что Химмельны позаботятся о нём.
Так и случилось – второму тиражу не суждено было появиться на свет. К господину Мессе на порог явились охранители – но старика в доме уже не было. Узнав от сети препараторов-наблюдателей, что Охрана на подходе, друзья Эрика, несмотря на его протесты, перевезли редактора в надёжное убежище, точное местонахождение которого было известно немногим.
Его драгоценный станок забрали, отпечатанные номера, которые не успели распространить, уничтожили – но это больше не имело значения.
Рассказанные истории не удержать. Они, как кипяток, играли крышкой котелка, лились на шипящие городские угли… Люди говорили о них, кто громко, а кто – подозревая опасность – торопливым шёпотом.
Но даже на этом прямо сейчас я не могла сосредоточиться – и на Ласси, хмуро молчавшей с момента, как я забрала её и Аду из пансиона, тоже. Я пыталась воскресить в памяти лицо Кьерки, вчерашнее собрание в Гнезде, но всё было тщетно.
Единственным, о чём я могла думать, были слова Эрика Строма в Шагающих садах, а ещё всё то, что случилось между нами позже, когда мы добрались до дома.
Стать ему женой. Быть настоящей семьёй – прежде я не задумывалась над тем, что нечто подобное возможно.
Должно быть, из-за детства в Ильморе, Матиса и матери.
Мы с сёстрами никогда не голодали, но при этом постоянно чувствовали острую нехватку чего-нибудь. Тёплая куртка, или бумага для школы, или новая рубашка – не штопаная-перештопаная, не донашиваемая за кем-то, а купленная специально для тебя… Новое покупали разве что для Седки.
Впрочем, без всего этого можно было обойтись. Куда более серьёзной была нехватка маминых объятий, или тёплых, ободряющих слов, или просто времени, которое она могла провести с кем-то из нас один на один. Отцовского внимания никто никогда не жаждал.
Может быть, поэтому я никогда не мечтала ни о замужестве, ни тем более о детях. Это никогда не приходило мне в голову. В центре внимания были мысли о безопасности для себя и близких и о деньгах и славе – как двух главных средствах получения этой безопасности…
Мечта стать знаменитым ястребом, если вдуматься, тоже сводилась к желанию раз и навсегда покинуть Ильмор, избавить от него мать и сестёр – когда-то, в совсем ещё детских мечтах, к нам присоединялись Улли и Гасси с семьями – и никогда больше не возвращаться.
Я никогда не хотела ничего для себя самой, потому что любые личные мечты откладывались до достижения главной, единственной цели.
Так было до Эрика Строма.
Что с того, что пока я понятия не имею, кем стану в мире без Стужи, что боюсь смуты, а быть может, и войны, которые могут обрушиться на Кьертанию после победы над вековым холодом?
Я справлюсь со всем, если рядом будет Эрик.
Наверное, девчонки, проводившие долгие часы за чтением романов о любви, нашли бы, с чем сравнить это чувство, – но то, что было между нами, казалось не похожим ни на одну из знакомых мне историй. Мы были соратниками, он учил меня, делал лучше, защищал… И несмотря на то что мне, казалось, нечего было дать взамен, хотел стать моим мужем.
Я не выспалась, потому что уснула уже под утро. Снова и снова один из нас говорил другому, что пора засыпать, потому что впереди тяжёлый день, и снова и снова мы приникали друг к другу.
– Мне кажется, я могла бы проводить так бо́льшую часть времени, – сказала я в какой-то момент, пока Эрик подбрасывал в камин дров. – Засыпать, просыпаться… Быть с тобой, опять засыпать. Мне хорошо с тобой. Я не думала, что это… будет так хорошо.
Прежде я не решилась бы сказать ему что-то в этом роде, но разговор в Шагающих садах придал мне смелости. Эрик улыбнулся.
– Мне немного неловко, Иде. Ведь тебе не с чем сравнить. Но я уж постараюсь, чтобы ты об этом не пожалела.
– А тебе, – спросила я после недолгого колебания. – То есть… много у тебя было женщин? До меня?
– Довольно-таки, – ответил он спокойно, – но это неважно. Надеюсь, тебе тоже.
Тогда я наконец решилась спросить о Рагне.
– Рагна была мне важна, – сказал он. – Она была моим лучшим другом. То, что было между мной и Рагной, не было похоже на то, что есть у нас. Но да, она была мне очень важна – и остаётся важна.
Я крепко обняла его, когда он вернулся ко мне, и почувствовала, как ровно, глухо бьётся под моей рукой его сердце.
– Спасибо.
Утром, когда его уже не было дома, я обнаружила на столе – между чуть тёплым хлебом и заваренным кофе – ту самую газету.
…Поезд тронулся. Ада, разодетая по случаю вылазки в город в бархат и шёлк, прижалась носом к стеклу. Ласси – в скромной пансионерской форме, начищенных до блеска серых туфлях с круглыми носами – осталась сидеть смирно, отвернувшись и от меня, и от сестры.
– Эй, – сказала я, придвигаясь ближе к ней. – Брось дуться… Пожалуйста. У меня и так хватает забот.
Ласси молчала, и я сделала ещё одну попытку.
– Слушай, я знаю, ты не хотела идти. Но так продолжаться не может. Тебе нужно учиться, и…
– Оставь, Сорта, – сказала вдруг Ада, отрывая нос от стекла, – она тебя не слышит.
Правдой ли это было, или она только выручала младшую сестру, я сдалась. Остаток дороги Ласси провела молча, пока Ада в красках расписывала мне свой триумф – её выбрали на главную роль для школьной постановки, а ещё платье из розового шёлка, увиденное ею в витрине модного магазина во время организованной прогулки, а ещё грядущий бал, на который, по слухам, собирались привести юношей из пансиона для мальчиков и куда её, если я подпишу какое-то разрешение, наверняка пустят…
Я слушала её вполуха, угрюмо укоряя себя за эгоизм. Пока я думала об Эрике, Ласси, моя сестра, всё сильнее замыкалась в себе – и даже сейчас, пытаясь помочь, я не была уверена, что всё делаю правильно.
Больница, в которую мы направлялись, как и многое другое в городе, носила имя Адоркера Химмельна. Высокие прямые колонны, украшенные узорами из клыков вурра и лепных шипастых веточек, поддерживали широкую белую крышу главного здания. Разномастные корпуса и флигели, которые достраивались из года в год, лепились к белоснежным стенам со всех сторон – одни из красного кирпича, другие из серого камня, третьи почти целиком из разноцветного стекла и металла. Больницу окружал довольно запущенный парк, разбитый на неровные квадраты каменными дорожками. По ним сновали туда-сюда кропари в серой форме, лекари в светлых халатах, поправляющиеся больные, с нарочитой бодростью прыгающие на костылях или несущие на перевязи забинтованную руку. В дальнем краю парка виднелись приземистый храм Мира и тонкая, хрупкая башенка храма Души. Видимо, как бы ни были искусны служившие здесь, помощь высших сил и им бы не помешала.
Я не успела растеряться – у самых ворот нас встречал Солли.
– Сорта, вот и ты! Как глаз, не беспокоит? Шов на бедре не воспалился? Прекрасно! А это, видимо, твои сёстры. – Он подмигнул Аде, и она улыбнулась в ответ. – В чём именно проблема, красавица?
– Это я – проблема, – прошелестела вдруг Ласси, и это было первое, что я от неё услышала за весь день. Голос её звучал по-новому, приглушённо и неразборчиво, и у меня заныло сердце.
– Дело в её ушах, – сказала я, принуждённо улыбаясь и думая: зачем я улыбаюсь? к чему эти игры? Солли прекрасно знает, каково мне. – Осложнения после…
– Да-да, Эрик упоминал. Что ж, прошу за мной. Держитесь рядом, милочки. Тут немудрено потеряться. Здание достраивалось почти целый век – и продолжает достраиваться. Видите леса, вон там? Это будет ещё один корпус, для тяжёлых больных. К тебе, дорогуша, это не относится.
Когда оперировали нас со Стромом, это каждый раз было не здесь. Никогда не афишируя это разделение, химмельборгцы, которых миновала наша участь, не стремились лечиться в одних зданиях с препараторами – возможно, из-за суеверного страха. Многие малообразованные жители окраин верили, что прикосновение к препаратору может им навредить. Жители столицы, конечно, были куда прогрессивнее – и всё же никогда нельзя знать наверняка.
А может, они просто не желали лишних напоминаний – криков боли из-за неплотно закрытых дверей, препараторов, шаркающих по коридорам после очередного вживления или реабилитации.
Все здесь – неловко ступившие на скользкую ступеньку или подцепившие морь, так или иначе случайные страдальцы, жертвы обстоятельств, – были в одной лодке, но препараторы – дело другое.
– Не стоило отвлекаться и встречать нас, – сказала я негромко, поравнявшись с Солли. – Мы нашли бы дорогу, и…
– О, не сомневаюсь. Вряд ли у охотников бывают с этим проблемы, – отозвался он. – Но, поверь, вам лучше пройти через отделение со мной. Сама увидишь.
И я увидела. Отделение протезирования было не просто заполнено – переполнено. Люди сидели на ступеньках, по углам на полу, на перилах и тумбах, с которых их время от времени сгоняли облачённые в светлую форму люди – но лишь затем, чтобы уже через пару секунд тумбы оказались облеплены вновь.
Здесь были люди без ног и без рук, одноглазые и безухие, перекошенные и перевязанные… Став препаратором, я отвыкла думать о том, что и среди людей, не имеющих усвоения, есть те, кто нуждается в дарах Стужи не из прихоти.
Завидев Солли в его серой форме кропаря, эти люди не решались что-то сказать открыто, но сразу после того, как мы проходили мимо, их тихие, но полные раздражения голоса пускались за нами в погоню.
– Сколько можно…
– Почему опять без очереди? Я здесь тоже с ребёнком…
– Мы вообще с пяти утра здесь – пришли ещё до открытия, и вот…
– Не слишком пока радуйтесь. У меня вот четвёртый отказ. Пишут: «Нет явной необходимости»…
– А у меня…
– А я…
«Я», «у меня», «мне»… Я узнавала эти интонации, понимала жадность и отчаяние в их глазах как собственные. Слишком похоже всё это было на то, что я чувствовала, пытаясь добиться переезда Ласси и Ады в столицу. Тогда мне помог Стром – и теперь это снова был он, его связи и влияние, которое сохранялось, несмотря на утрату расположения Химмельнов, несмотря на потерю членства в Десяти.
Вот только в прошлый раз мне не приходилось пробираться через толпу тех, кто привилегий не имел, кому некому было помочь. Я не должна была слышать, что они шепчут у меня за спиной, видеть их раздражение, чувствовать самую настоящую ненависть – потому что у многих здесь тоже были дети, некоторые не старше Ласси, и дети эти, с посеревшими от усталости страдальческими личиками, не были одеты в бархат и шёлк.
Я думала об этом – но и о том, что совсем недавно и я, и мои сёстры спали в комнатушке по соседству с курятником, сбиваясь в кучу под одним одеялом, чтобы согреться. И о том, что шов на бедре снова воспалился, – просто не до того было, чтобы беспокоить Солли ещё и этим.
А ещё о том, что прямо сейчас дворцовый парк украшают статуи из препаратов, многие из которых можно было бы использовать для помощи этим людям. Что гости Химмельнов используют костную пыль, для создания которой растирались возможные основы будущих протезов, чтобы придать коже лица мягкое, нежное сияние.
Я страдала ради того, чтобы пройти со своей сестрой мимо угрюмых, погасших людей в очереди, и это делало меня много лучше тех, осыпанных пылью, тративших множество препаратов ради особенно горячего душа или изысканных украшений… или нет?
Так или иначе, прямо сейчас мне нужно помочь Ласси – и как можно скорей.
Солли подвёл нас к тёмной двустворчатой двери – из такой удобно выкатывать каталку. За ней оказался маленький приёмный покой – к моему облегчению, там никого не было. У стены стоял пухлый зелёный диван, лежало на маленьком круглом столике несколько старых газет, усыпанных сухими лепестками от древнего букета в вазочке из мутного стекла.
– Вам придётся подождать. Проведём несколько исследований – это будет быстро и совершенно не больно…
Ласси, тихая, безучастная, последовала за ним, не оглянувшись.
Ада, вздохнув, плюхнулась на диван, вытащила сухой цветок из вазы и принялась крутить в руках.
– Как думаешь, – спросила она, – если всё это и вправду будет быстро, мы могли бы потом зайти куда-то поесть? Я умираю с голоду.
Но я не собиралась давать ей заговорить мне зубы.
– Что происходит, Ада? Скажи мне.
– Не понимаю, о чём…
– О Ласси. Я говорю о Ласси.
– Может быть, тебе лучше спросить…
– Она мне не отвечает. Так что, будь добра, ответь ты.
Я села рядом с ней, уронила руки на колени. Рядом с Адой в розовом платье и сиреневом пальто я была похожа на большую чёрную ворону, нахохлившуюся рядом с яркой птичкой из Зверосада. Я вдруг показалась себе очень взрослой и очень усталой и подумала: наверное, Эрик часто чувствует себя так.
Я думала, что не дождусь от неё реакции, но ощутила лёгкое прикосновение к своему обтянутому чёрным камзолом локтю.
– Надеялась, что ты понимаешь, – сказала она неожиданно мягко, и тон, которым она говорила, не шёл ни к розовому платьицу, ни к недавнему показному легкомыслию. – И я обещала ей не говорить, но… она не хотела никакого протеза из-за тебя, Сорта.
– Из-за… Мир и Душа, при чём здесь я?
Ада опустила глаза:
– Мы с ней уже не дети, Сорта…
Мне отчаянно хотелось оспорить это, но я заставила себя промолчать.
– Мы обе знаем, сколько всего ты делаешь ради нас, ради всех… И Ласси, ну… она вроде как не хотела пользоваться препаратами, ведь мы с ней знаем, какой ценой они достаются.
– Мир и Душа, – беспомощно повторила я, потому что не могла позволить себе произнести при Аде те слова, которые на самом деле вертелись на языке. – Она что же, думает, я выберу помогать кому-то другому, но не ей? И почему ты не…
– Не вправила ей мозги? – Ада улыбнулась с прежним лукавством. – Ты, может, не заметила, но Ласси успела стать себе на уме. Если б я могла её уговорить, я бы уговорила.
Я опустила лицо на руки, глубоко вдохнула – один раз, другой. Так или иначе, мы здесь. Ласси вылечат, хочет она этого или нет. И однажды – когда у меня найдётся время – мы поговорим с ней по душам, и всё между нами станет лучше прежнего.
– И знаешь, – снова заговорила Ада, – про тебя я ведь тоже вижу и понимаю больше, чем ты думаешь. И волнуюсь за тебя…
– Мне не нужно, чтобы ты волновалась за меня. Это я волнуюсь за тебя и Ласси. Это моя работа.
– Да к дьяволу, – отозвалась нежным голоском моя сестрица. – Я – твоя сестра, как и ты – моя. Если у тебя такая работа, то у меня тоже. Не только Ласси не хочет, чтобы ты постоянно ради нас собой жертвовала… Я хочу, чтобы ты и о себе позаботилась. Думаешь, мы не хотим видеть тебя довольной и счастливой?..
– Ада, с чего вы вообще взяли, что…
– И не хотим постоянно чувствовать, что из-за нас тебе вечно приходится делать то, что тебе не хочется.
– Я препаратор, Ада. Это моя служба. Не вопрос того, чего хочется, а…
– А я и не про твою службу говорю, – буркнула она и, вспыхнув, добавила: – Я прекрасно поняла всё про тебя и господина Строма.
– Чего?
– И не нужно было ради того, чтобы перевезти нас, или ради того, чтобы помочь Ласси, делать это с ним, потому что…
Я не выдержала и засмеялась, нервно, но неприлично громко.
– Ада… какая же ты дурочка.
Она надулась от обиды, но поймала мой взгляд и вдруг расхохоталась в ответ – и мы смеялись, смеялись, как когда-то в нашей комнатушке под бормотание кур, пока в приёмную не вернулся Солли.
– С Ласси всё будет в порядке, – сообщил он спокойно и деловито. – Ребята сейчас занимаются. Ей не понадобится протез. Мы и так её поправим. Левое ухо будет слышать чуть хуже другого, некритично, но здесь ничего не поделаешь… Зато правому мы точно сможем вернуть слух полностью…
Он пустился в долгие путаные объяснения, рисовал внутреннюю часть уха на полях газет, но я уже не слышала – только повторяла про себя: «Ей не понадобится протез», и радостный голосок Ады звучал далеко-далеко, как будто нас разделяла Стужа.
– Рад, что всё прошло хорошо, – сказал Эрик, когда автомеханика подвезла нас к вратам дворцового парка. Не к главным – но и не ко входу для прислуги. Не оскорбление – и не капитуляция.
– Как и я. Но Ласси так со мной и не говорит. А я даже не могу понять почему. То есть… ведь это мой выбор – помочь ей.
– Ласси – ребёнок. Она поймёт… позже. Пока что важнее всего её здоровье.
Возможности нашей связи сильно выросли за последние месяцы – мне почти без усилий давался ещё один параллельный диалог между нами.
«Думаешь, меня пустят на встречу?»
«Маловероятно. Жди. В этот раз не заговаривай ни с кем, если получится».
Это мы уже обсуждали дома. Очень может быть, что моё приглашение не было случайностью. Кто-то мог хотеть, чтобы я здесь оказалась.
«А если нет?»
«Лишний вопрос. Не нервничай. Ты со всем разберёшься».
Мне хотелось верить в себя так же, как он в меня верил.
Молчаливые стражи обыскали и меня, и Эрика – прежде ничего подобного не случалось, – и в их сопровождении мы пошли по одной из главных аллей, обсаженной ровно подстриженными розовыми кустами.
«Ты уверен, что безопасно?»
«Мы об этом говорили. Владетель будет утверждать свои позиции перед отъездом. И я уверен, что прошлый ход был сделан с подачи владетельницы, но не его самого».
Я молчала – вслух рассказывая что-то о том, как Ласси и Ада вели себя по дороге в пансион.
Мы уже обсуждали всё это перед приездом сюда. Наша беседа была только спектаклем для молчаливых стражей в паре шагов от нас. Если владетель – или кто-то другой – захочет знать, как мы держали себя по пути к нему, скажут, что мы непринуждённо болтали.
«Ладно, у меня были сомнения до того, как нас пригласили. Теперь нет. Это переговоры. Иначе…»
Он мог бы не продолжать.
Иначе всё было бы по-другому. Иначе охранители ворвались бы в наш дом посреди ночи – а потом пролилась бы кровь… много крови. Потому что, как бы безрассудно это ни было, несмотря на приказ Эрика не лезть, если что, на рожон, на этот раз я не дала бы им просто увести его.
Вышло бы у меня убивать не снитиров – людей?
Меня замутило – стоило плотнее позавтракать, но от волнения я ограничилась сухарем к кофе.
– Здравствуйте, господин Стром. Госпожа Хальсон. – Путь нам преградил человек – судя по богатству костюма и аккуратно подстриженной седой бороде, приближённый владетеля.
Стром поклонился, и вслед за ним – я. Возможно, стоило надеть платье. Или хотя бы добавить что-то красное к костюму – не сочтут ли они, что я оскорбляю двор? Стром перед выходом из дома повязал алый шейный платок, но, когда я заметалась в поисках чего-то для себя, махнул рукой.
Что ж, возможно, я – его способ нанести им оскорбление. Или я просто слишком нервничаю – недостойно препаратора, недостойно охотницы Эрика Строма.
– Прошу. Пресветлый владетель ждёт. – Седобородый перевёл взгляд на меня. – Госпожа останется в саду.
Вот оно.
Что, если меня сделают заложницей? Учитывает ли Эрик такую возможность?
Я поклонилась.
– Где я могу…
Тот кивнул в сторону невысокого белого павильона, увитого плющом.
В сопровождении стражей я отправилась туда. Все силы бросила на то, чтобы ни разу не обернуться на Эрика, и, когда мы дошли до павильона, мои руки подрагивали.
Но зайти внутрь мне оказалось не суждено.
– Я забираю госпожу Хальсон.
Я сразу узнала подошедшего человека – этот слуга уже провожал меня во время моего первого дворцового бала к своему господину.
Биркеру Химмельну.
Конечно, я подозревала, что моё присутствие здесь – его рук дело. Однако Эрик всё ещё не знал о наших встречах – одна из немногих оставшихся между нами тайн, – и потому с ним я это не обсуждала. Почти машинально я закрыла связь между нами – и сразу же ощутила, как порозовели щёки.
С другой стороны, сам Эрик закрылся ещё раньше. Не хотел, чтобы я отвлекала его от разговора, – или не желал делиться опасными тайнами?
Я ожидала, что стражи начнут спорить с человеком Биркера, но те промолчали – и даже сделали шаг назад, как будто утверждая бесспорное право слуги увести меня.
Следуя за ним, я прошлась мысленным взором по своему телу. Заставила сердце биться ровно, мышцы – расслабиться.
Уже на подходе к беседке в глубине дворцового парка – в третий раз я должна была переступить её порог – я заметила неладное. В прошлом эта часть парка была тихой, безлюдной, почти пустынной. В этот раз было иначе. Чем ближе к тенистой беседке, тем больше людей попадалось нам по пути.
Динны в зелёном и бордовом бархате, с фамильными гербами, вышитыми золотом на груди, и купцы, и охранители, и какие-то совсем непонятные люди. Они перешёптывались, нервно смеялись, нагло улыбались, курили трубку, спорили… Их разговоры смолкали, когда я вслед за слугой Биркера проходила мимо, а за моей спиной начинались вновь.
Все эти люди пришли к нему? Или хотели держаться ближе? Он сам позвал их? Но вид у них не был ожидающим. Многие из них как будто сами не понимали, что именно повлекло их сюда, к новому дворцовому центру всеобщего притяжения. Как будто их звал сюда инстинкт, безошибочно подсказывавший дворцовым людям, на что – и на кого – стоит обратить внимание.
Рядом с самой беседкой никого не было. По сравнению с другими частями дворцового парка это место казалось запущенным, но я-то чувствовала: в тёмной сердцевине беседки жизнь кипела, как питьё Снежной девы, которым в старых сказках она потчевала детей, желая привязать к своему чертогу на веки вечные.
Слуга остался у входа, и в беседку я вошла одна. Биркер приветливо улыбнулся мне, махнул здоровой рукой.
– Вот и ты, добрая девушка из Ильмора. – Он внимательно взглянул мне в лицо, хмыкнул и позвонил в маленький колокольчик из желтоватой кости. Звон показался мне странно глухим, как будто даже язычок в здешней атмосфере двигался медленнее, чем положено. – Сейчас подадут завтрак. У тебя бледный вид. Переволновалась?
Я промолчала – признавать очевидное не хотелось, лгать не имело смысла.
– А как твоё здоровье?
– Благодарю. – Очевидно, отвечая, Биркер Химмельн руководствовался соображениями, схожими с моими. – Присядь, Сорта. Сегодня я не предложу тебе сыграть в тавлы.
Нелепо, но я ощутила лёгкий укол разочарования. Биркер был сильным, непредсказуемым противником. В прошлый раз, когда на кону стояла жизнь Эрика, мне было не до удовольствия от игры – но теперь…
– Жаль.
– Не сомневаюсь. Но, увы, нет времени – твой хозяин закончит говорить с моим отцом и тебя могут хватиться…
– Он мне не…
– Да, да… – Биркер вяло махнул рукой, и в этот момент в беседку вкатили столик под белой скатертью. На нём тесно стояли блюда с кусками окорока и свежими лепёшками, фруктами, яблочными крудлями, резаными варёными яйцами, пересыпанными зеленью и сладким перцем, кофейник, чашки и кувшинчик со сливками. Желудок свело.
– Пожалуйста, не стесняйся. На препараторах стоит Кьертания – мне не пристало жадничать…
Не дожидаясь, пока он договорит, я налила себе кофе, щедро плеснула в чашку сливок и принялась накладывать на тарелку яйца, окорок, зелень и лепёшки. Биркер наблюдал за мной с явным удовольствием.
– Есть особое очарование в девушках с окраины, – заметил он. – Когда поднимешься высоко, Сорта, смотри, не позволь никому убедить тебя в обратном.
– Ни в коем случае.
– Вот и славно. Сорта, Сорта… Как ты могла догадаться, я хотел порасспросить тебя об Эрике Строме.
– Как ты мог догадаться, я немногим смогу поделиться, – пробормотала я, вгрызаясь в окорок. – Я благодарна за твою помощь. Тогда я была в отчаянии. Ты знаешь, что мог поставить условия и мне пришлось бы их принять. Но ты этого не сделал.
– Справедливо. Я ведь и не требую ответов – так, хочу поболтать по-дружески. Не отвечай, если не хочешь.
– «Мудрому молчание скажет не меньше цветистых речей».
– «…Много больше цветистых речей». Во всяком случае, именно так было в переводе Гельстона. Мне вот любопытно, Сорта, у Эрика Строма такая богатая библиотека или это в Ильморе ты стала столь начитанной?
Я замерла, сделав вид, что прикидываю варианты.
– Думаю, на этот вопрос я не могу ответить.
Он рассмеялся.
– Неплохое начало… Сорта, твой ястреб стал играть неосторожно.
Я молчала, но, видимо, что-то такое промелькнуло в моём лице, что Биркер заговорил мягче.
– Бояться не нужно. Сегодня всё будет гладко.
– Да? – переспросила я быстро и тут же мысленно прокляла себя за эту поспешность.
Биркер рассмеялся.
– Да. Если бы дело зависело от моей прелестной мачехи, Стром отправился бы назад в Каделу, и на этот раз ни я, ни дьяволы, ни кто другой не сумел бы его вытащить. Но разговор ведёт мой отец… И если бы он не был так мягок, если бы не старался избегать обострения ситуации с препараторами, ему следовало бы поступить точно так же.
– Вот как?
– Именно так. Если бы твой рассудок не туманила преданность, ты бы и сама это признала. Эрик Стром опасен, Сорта. Для тех, кто его ненавидит, и ещё больше – для тех, кто любит. Его следовало бы устранить ради всеобщего блага ещё несколько ходов назад… Разумеется, так бы я рассуждал, будь я на месте отца. Дикого зверя нужно пристрелить или запереть, пока он не начал резать людей по ночам. Отец же до сих пор считает, что зверя можно прельстить ошейником побогаче.
– Если ты и в самом деле так думаешь, почему помог мне?
– Разве я говорил, что так думаю? Я лишь пытался поставить себя на место отца – и найти решение, которое было бы лучшим с точки зрения его позиции на полях.
«Ещё больше – для тех, кто любит».
Я подумала о погибших от руки Рорри отпрысках благородных диннов, о Рагне, о холодной, без кровинки в лице, Томмали, которой Стром говорил: «Ты должна взять себя в руки. Ты мне нужна». О себе и сёстрах.
Я та, кто любит Эрика Строма, – и Биркер, с его проницательностью, знает это наверняка или, по крайней мере, догадывается.
А потом я подумала о Кьерки – и его гибели в Стуже, подробностей которой мне не хотелось знать. Была ли Томмали права? Ослабил ли он – впервые – свою охотничью бдительность из-за того, что был слишком захвачен радостью, которую она после стольких лет бесплодных мечтаний наконец подарила ему?
Привязанность не только огромное счастье, но и огромная уязвимость – сейчас, сидя напротив Биркера Химмельна и подливая себе сливок недрогнувшей рукой, я ощущала это особенно остро.
– Что ж, хорошо, что твой отец мыслит по-другому.
– Для твоего ястреба – безусловно. Как и для тебя. И возможно, для меня тоже.
– Вот как? Но ты только что сказал, что Стром стал играть неосторожно…
– Да, сказал.
– …и что он опасен.
Биркер наклонился ближе ко мне, доверительно улыбнулся:
– Всё так, всё так. Но я не говорил, что мне это не нравится. Всё наоборот, Сорта. Мне очень нравятся опасные игроки. И чем неосторожнее они играют, тем больше мне нравятся. Таких куда труднее просчитать. Они вносят на поля куда больше хаоса – а я люблю хаос. Нет, Сорта, моё отношение к Эрику Строму определённо изменилось за последние дни.
– Потому что ты и сам стал играть иначе?
Я сказала это наудачу – вспомнив танец мотыльков на городских стенах, шепотки придворных у беседки, – но Биркер довольно улыбнулся.
– Возможно. Так или иначе, теперь я прошу тебя о дружеской услуге. Замолви за меня словечко своему ястребу. Я хочу побеседовать с ним – кто знает, вдруг мы сумеем пригодиться друг другу.
Я торопливо поднесла к губам чашку кофе, выигрывая время.
Если я заговорю с Эриком о Биркере, придётся рассказать о наших прошлых встречах, о роли Белого мотылька в его спасении из Каделы… После этого… будет ли Эрик верить мне, как прежде?
Биркер рассмеялся:
– Ах вот оно что! Боишься его разочаровать, потому что послушалась меня? Не рассказала ему о наших маленьких свиданиях? Забавно. Знаешь, я был уверен, что расскажешь – что сделаешь это много раньше. Ты с самого начала показалась мне такой… преданной ему. И так просто обманула его доверие? Только потому, что я попросил? Занятно.
Чашка в моих руках дрогнула, и я поставила её на стол.
– Я позабыла, чего именно ты хочешь. Попросить меня – не правда ли? Если так – придётся стараться лучше, Биркер Химмельн. Я не только «девушка из Ильмора», но и препаратор.
– Ну, ну. – Он примирительно покачал головой. – Не будем горячиться. Ты просто удивила меня, вот и всё. Я понимаю твоё затруднение. И не настаиваю на скорой встрече. Но ты подумай над моей просьбой, Сорта. Друзья среди препараторов… мне бы не помешали. – Он улыбнулся. – Хорошо, что один у меня уже есть, правда?
– Всего один?
Он рассмеялся.
– Кто знает? Не хочу, чтобы у кого-то были поводы ревновать. В моём положении друзьями не разбрасываются.
Биркер искал дружбы с препараторами – в то время как напряжение между ними и Химмельнами продолжало нарастать.
Кажется, придётся рассказать об этом Эрику, так или иначе.
– Уверена, многие будут рады руке дружбы, протянутой одним из Химмельнов, – осторожно сказала я. – Ты сам сказал, что пресветлая владетельница не слишком…
– Моя мачеха не слишком жалует препараторов, что да, то да, – перебил он, рассеянно поднимая мою чашку с недопитым кофе. – Какая нелепость, не правда ли? Злить тех, без кого не стоит Кьертания…
Я не стала напоминать, как Биркер сказал, что на месте отца давно устранил бы Эрика Строма, но, видимо, он угадал мои мысли.
– Те, кто меняет мир, и те, с кем потом приходится заключать сделки, – как правило, разные люди. Но, Сорта, разница между Кораделой и мной в том, что я с равным интересом отношусь и к тем и к другим.
Я лихорадочно думала, пока – благодарение эликсирам – лицо моё оставалось бесстрастным и спокойным.
Биркер Химмельн планирует переворот? И вот так спокойно намекает на это? Или дело вовсе не в этом – и ему известно что-то такое, чего пока не знает никто из нас?..
По большому счёту что такого он сказал? Ничего конкретного. Ничего, что поставило бы его под удар.
– Кажется, вы с мачехой не слишком ладите.
Я не надеялась, что это что-нибудь даст, но Биркер заговорил.
– Мачехе вообще нужно изрядно постараться, чтобы заслужить любовь ребёнка от первого брака, Сорта. – Он горько улыбнулся. – А она стала мне мачехой очень вскоре после гибели матери.
– Гибели, – повторила я.
Я ничего не знала о том, как именно умерла предыдущая владетельница. До первой встречи с Биркером я даже не помнила, что владетель был женат дважды.
– В старых газетах ты прочитаешь, что она скоропостижно скончалась вскоре после того, как подарила жизнь ещё одному наследнику Химмельнов, – сказал Биркер ровным голосом. – Странная хворь, так они писали… Ни её, ни младенца женского пола спасти не удалось.
«Ты прочитаешь…»
– Ты хочешь сказать, что на самом деле…
– Я всегда говорю только то, что хочу сказать. Ни больше ни меньше. Моя мать была чистокровной Химмельн, Сорта. Родственницей отца – достаточно близкой, чтобы результаты такой связи сказались… не лучшим образом. Так что у сторонников официальной версии есть простое и удобное объяснение. Просто ошибка… Корадела была способом исправить эту ошибку.
Химмельны нередко выбирали близкородственные браки. В этом не было ничего необычного; я читала, что кьертанская правящая династия – далеко не единственная, поступающая подобным образом.
– Пресветлая владетельница Корадела – не Химмельн?
– Очень далёкая ветвь. Достаточно далёкая, чтобы моя милая сестра оказалась средоточием всех совершенств, а меня самого можно было с чистой совестью убрать на дальнюю полку. – Поймав мой взгляд, Биркер улыбнулся. – О, не вздумай жалеть меня, Сорта. Мы с тобой оба знаем: по-настоящему крепко только дерево, познавшее зиму. Тепличный саженец погибнет от первого же ветерка.
И опять он сказал много, не сказав ничего, и махнул рукой, показывая: аудиенция окончена.
– Тебе пора. Подумай над тем, что я сказал, Сорта. Поверь, у нас с вами общие интересы.
– Общие интересы?
– Конечно. Ведь все мы – ты, я, твой ястреб Эрик Стром – печёмся о благе Кьертании, не правда ли?
Я поклонилась – а Биркер рассмеялся.
Слуга Биркера, не говоря ни слова, передал меня с рук на руки дворцовым стражам.
– Ваш ястреб ждёт. Следуйте за нами, госпожа.
Ничем не выдав облегчения, я повиновалась. Мы прошли через центр парка, где, заметный издалека по молочно-белому сиянию, вставал над аккуратно подстриженными деревьями столп Сердца Стужи, созданный когда-то дворцовыми препараторами во славу семейства Химмельн.
– Можем мы пройти там? – спросила я стражей. – Я хотела бы взглянуть.
Они переглянулись, после чего один из них, старший, кивнул:
– Конечно, госпожа.
Итак, Биркер был прав. Стром был на переговорах, и переговоры прошли успешно – иначе стражи говорили бы со мной совсем по-другому.
У Сердца Стужи, во время балов и празднеств притягивающего множество взглядов, сейчас было безлюдно. Однако я чувствовала присутствие стражей за спиной, пока всматривалась в движение неясных теней, вихрящихся в жемчужных глубинах.
Частица Стужи, пленённой, приручённой, прямо у ног владетелей… непредсказуемой, опасной Стужи. Я с трудом поборола желание протянуть к ней руку – защитное поле всё равно не дало бы мне приблизиться.
На миг мне показалось, что в ледяной глубине мелькают смутные силуэты – там сражался и снова умирал, умирал, умирал Кьерки; а вслед за тем – неясное тёплое сияние, как будто даже здесь, посреди побеждённой человеком природы, этих ровных дорожек и подстриженных ветвей, Стужа продолжала дразнить меня, напоминая о своём истинном Сердце, горячем, зловещем.
Я так надеялась, что стоит отыскать его, как решатся все наши проблемы… Но глупо было думать, что Стужа сама подаст нам себя как разделанную дичь, сама окажется ответом на все вопросы.
Чем бы ни была Стужа, она жаждала продолжать быть. И у неё были могущественные защитники…
На миг я задумалась: не мог ли и Биркер знать или хотя бы догадываться об их существовании? Пока у меня не было тому никаких конкретных доказательств, но мимолётное подозрение крепло.
– Госпожа Хальсон. – Я обернулась и увидела Магнуса. Он улыбался улыбкой радушного хозяина – будто весь Химмельгардт принадлежит именно ему.
Судя по тому, что мы успели узнать, возможно, так оно и было.
– Господин Магнус. – Я не кивнула и не поклонилась ему, но его это, видимо, не смутило.
– Вы тоже здесь. Какое приятное совпадение.
– Отойди от неё. – Эрик быстрым шагом направлялся к нам по одной из ведущих к Сердцу дорожек. Рядом с ним стражей не было.
– Эрик. – Магнус улыбнулся и ему – широкой, дружелюбной улыбкой, а потом властно кивнул стражам, всё ещё стоявшим у меня за спиной: – Все вон.
Не оборачиваясь, я услышала шорох гравия под сапогами. Они последовали приказу Магнуса, будто он был самим владетелем.
– Вот так, – сказал тот, поворачиваясь к Строму. – Давно мы не виделись, не так ли, Эрик? Должно быть, вам интересно было узнать, почему эта театральная пауза так затянулась.
– И вы, вероятно, собираетесь меня просветить. Но сначала – Иде, ты…
– О нет, Эрик, не стоит. Ни к чему отсылать девушку. Во-первых, я не задержу вас надолго. Во-вторых, ей неплохо бы понимать риски. Не так ли?
Магнус смотрел только на Эрика, и я сделала несколько небольших шагов, чтобы встать сбоку – на случай, если он вдруг решит атаковать. Я чутко прислушивалась, но не находила следов присутствия посторонних. Магнус пришёл один, и отосланные им стражи действительно ушли, а не затаились где-то в ближайших кустах.
– Она понимает риски.
– Не сомневаюсь. Вот как чутко прислушивается – ну что за прелесть. – Магнус снова улыбнулся, и на этот раз в его оскале мне вдруг явственно почудилось что-то нечеловеческое. – Милая девушка, вы, я уверен, достаточно хорошо осведомлены о том, что здесь происходит. Вы ходите в Сердце вместе с Эриком, вы слушаете его. Может быть, пока не знаете наверняка, но вы определённо догадываетесь, кто я такой. Если бы я хотел убить вас, Эрик, вы – со всеми вашими талантами, со всей вашей самоуверенностью – не успели бы даже глазом моргнуть… И уж тем более ничего не успела бы сделать ваша маленькая телохранительница.
Эрик молчал, но я заметила, что и он сделал шаг – в сторону, так, чтобы очутиться между Магнусом и мною.
– Я давно понял вашу идею. Не убиваете, потому что не хотите. Я очень рад. Но, быть может, вам есть что добавить?
– Само собой. И я буду краток. – Магнус больше не улыбался. – Вы правы в своих догадках, Эрик. Я не убиваю вас, потому что в этом нет необходимости. Пройдёт время – не слишком много времени, – и вы поймёте, что сами определили свою судьбу. Я предлагал вам всё на гораздо более… приятных условиях. Но вы отказались. Что ж… многие талантливые дети предпочитают набить собственные шишки, вместо того чтобы принять помощь взрослых. Хотите справиться с Сердцем самостоятельно? Попробуйте. Пробуйте опять и опять – вскоре вы поймёте, что оно сотворит с вами, если не одумаетесь. Есть другие, – Магнус сделал многозначительную паузу, – куда менее терпеливые, чем я. Они начинают склоняться к тому, что проще убрать вас с полей. В конце концов, успешный эксперимент всегда можно повторить… Но я верю своему чутью, Эрик. Вы всё ещё можете получить всё – влияние, право менять этот мир плечом к плечу со мной и такими, как я, даже Омилию…
«Даже Омилию».
Серебристая поверхность Стужи дрогнула – или это у меня закружилась голова?
Дело было не в том, как буднично Магнус произнёс эти слова. Нет – в том, как едва заметно дёрнулся в мою сторону Эрик Стром.
Он знал, что имел в виду Магнус. Они говорили об этом прежде, и Эрик ничего мне об этом не сказал.
– Что до вашей сегодняшней победы – не радуйтесь раньше времени. Неужели вам до сих пор не стало ясно, что всё это – просто ветер играет во льдах? Настоящие дела всегда делаются на глубине.
Магнус взглянул на меня.
– И по поводу вашей охотницы – не стоит так напрягаться, Эрик. Она нам неинтересна. Госпожа Хальсон.
Коротко поклонившись, он быстро пошёл в глубину парка, негромко насвистывая.
Мы с Эриком остались у Сердца Стужи вдвоём – и на мгновение мне показалось, что весь холод, сдерживаемый искусством механикёров, толчками выплёскивается наружу – и заполняет всё пространство между нами, беспощадно поглощая хрупкое тепло.
«Читайте дальше на стр. 2. Сроки службы препараторов будут пересмотрены».