Служанка трижды подходила к её постели, интересуясь, не соблаговолит ли госпожа встать. Она говорила почтительно, но Адела видела в глубине опущенных глаз нарастающее раздражение. Этим утром у них – девушки с окраины, взятой в дом из милости, и её госпожи, жены одного из влиятельнейших людей континента, – было, во всяком случае, нечто общее.
Отослав её, Адела повернулась к стене, натянула на голову одеяло. Под одеялом было душно и темно, зато можно было сколько угодно представлять, что снаружи – не усадьба Ассели, а её прежний дом, заставленный старинной мебелью, заваленный стопками книг – и оставшийся в прошлом…
Он даже не принадлежал им по-настоящему, этот дом, дом её детства. После смерти отца матери пришлось его продать и остаться жить там за небольшую арендную плату – теперь они с Аделой и Доркером занимали лишь южный флигель. В большей части комнат поселились другие квартиранты, а в алой гостиной и кабинете отца стараниями нового владельца разместился антикварный магазин. Хозяин магазина, и сам антикварного вида, седобородый, сгорбленный господин Холстон, часто угощал Аделу и её брата печеньем и позволял им посидеть в отцовских креслах, когда покупателей не было поблизости.
С остальными соседями отношения не складывались – как поняла Адела годы спустя, по большей части из-за непримиримого, гордого характера матери, которая никак не могла смириться с тем, что их положение изменилось навсегда.
– Ничего, – бормотала мать вечерами после бесконечных уроков геральдики и манер, которые она давала детям сразу после их возвращения из школы и до самого вечера. После этого она отправляла Доркера спать и, разместившись перед старинным зеркалом, расчесывала длинные золотые волосы дочери, заплетая их то так, то эдак, пока девочка не начинала засыпать прямо на стуле. – Ничего… Всё ещё изменится, они все увидят… Делла сказала, что даст мне соли только под расписку, потому что я никогда ничего не возвращаю. Как она смела такое сказать? Грязная, мерзкая старуха… Все они ненавидят нас. Думают, всё теперь ушло, всё закончилось? – Она сильно тянула Аделу за волосы, и та, вздрагивая, просыпалась. – Вот оно. Вот то, что всё вернёт. То, что всё вернёт!
– Перестань говорить ей это, мама, – сказал однажды Доркер, когда они стали старше. – Никто из соседей не ненавидит ни нас, ни тебя. Мне жаль, что ты лишилась того, что тебе было дорого… Но Адела тут ни при чём. Она не обязана…
Тогда мать разозлилась так, что в конце концов им в стену стали стучать – и это привело её в ещё бóльшую ярость.
– Ты в своём городском училище совсем потерял всякое представление о том, что значит быть динном! – кричала она. – Счастье, что твой отец не видит, во что превратился его сын! Наш род – от крови самих Химмельнов. Они могли и позабыть об этом… – Даже так, наедине с детьми, она боялась произнести, кто именно эти «они», презиравшие обедневших родственников. – Но мы – все ещё родня тем, кто веками занимает кьертанский трон! Для тебя, видно, слова «честь» и «долг» ничего не значат! Хоть твоя сестра, к счастью, что-то понимает в них! Она знает, чем обязана своему роду! И знает, что должна будет сделать!
Адела знала, конечно, знала – но долгое время надеялась, что всё это разрешится как-то само собой. Выслушивая бесконечные наставления матери, она витала мыслями далеко – в основном на страницах прочитанных книг. При первой же возможности сбегала вместе с братом туда, где так весело играли ребята, не разбиравшие ни происхождения, ни достатка, – в городской парк, во дворы, даже на большую свалку, где из уважения к Доркеру ей позволяли принимать участие в забавах – или хотя бы наблюдать за ними.
Подобрав под себя юбку, разложив на коленях прихваченные книги, она следила за Доркером, переполненная гордостью, любовью и тревогой. Никто не прыгал через канавы, затопленные нечистотами, ловчее него, никто не дрался отчаянней.
– Мне кажется, отец бы гордился тобой, – заметила она через несколько дней после той ссоры, надеясь подбодрить. Доркер как раз одолел особенно сильного противника, после чего тот с восхищением пожал ему руку, улыбаясь щербатым ртом.
– Как и тобой, – отозвался тот. – Только не бросай учиться и не слушай, прошу, всего того, что несёт наша матушка.
Ей бы и в голову не пришло бросить учиться – школа, а вслед за ней пансион, куда её устроила мать, воспользовавшись старыми отцовскими знакомствами, были её главной радостью после чтения. Адела совершенно не замечала издёвки пансионерок над ее поношенными платьями и старомодными причёсками, над которыми корпела по утрам мать. Она давно уже привыкла ограждать себя воображаемым толстым куполом, под который никому, кроме брата, не было доступа.
Там, под этим куполом, она могла сколь угодно долго развлекаться со своей излюбленной игрушкой – информацией. Чем больше предметов изучалось в пансионе, тем шире становился круг её интересов. На втором году она свободно говорила на вуан-форе, который пансионеры изучали в качестве «умственного упражнения», и уже начинала осваивать рамашский – самостоятельно, по добытым в библиотеке текстам и грамматикам. Ей нравилось решать задачи и конспектировать исторические и философские труды, перерисовывать географические карты, заучивать наизусть особенно длинные и сложные стихи. Она была блестящей ученицей – что не прибавляло любви других пансионерок, зато обращало на себя внимание учителей.
– Ты должна пойти учиться в университет, – заявила ей однажды госпожа Мелли, обычно строгая и немногословная. – У тебя талант, и глупо будет запрятать его под лёд.
– Благодарю вас, госпожа. Но не думаю, что моя мать сумеет это позволить.
Та лишь фыркнула.
– Всегда есть пути. Конкурс задач, гранты, места для детей погибших препараторов… Твой отец не в Стуже погиб, нет? Досадно. Но тут уж ничего не поделаешь. Думай, девочка. Думай, это ведь твоё будущее.
Доркер, когда она заговорила об университете, пришёл в восторг и пообещал помочь всем, чем сможет. Он тогда уже закончил училище и, умолчав о возрасте, работал на заводе, чтобы покупать дорогие лекарства из хаарьих желёз для матери, сдававшей с каждым годом всё сильней.
Сама мать, услышав их разговор, закатила истерику.
– Я не для того тебя растила, чтобы ты загубила свою юность среди пыльных книг! – шипела она. – Юность проходит быстро, красавица Адела, о да, очень быстро, ты и оглянуться не успеешь, раз – и её нет! Что у тебя тогда останется? Жалованье преподавательницы – или кем ты там собралась становиться? Не смеши меня!
И всё же после окончания пансиона Адела отправилась на вечерние курсы при университете. Днём она подрабатывала в библиотеке. Утилизировала старые книги – чаще всего они, впрочем, перекочёвывали к ней под полу, – снабжала карточками новые, переписывала от руки старые архивные тетради, папка за папкой, ящик за ящиком…
Она едва успевала пообедать перед курсами. Устраивалась на скамейке в университетском сквере – книга в одной руке, хлеб с сыром в другой – и торопливо читала и ела, не замечая, что ест.
Там-то и увидел её впервые Рамрик Ассели.
– Госпожа… Динн Ассели ждёт вас к завтраку. Он недоволен.
– Передай динну, что я скоро приду. Скажи, что у меня… болит голова.
Служанка даже молчала неодобрительно. Адела дождалась, пока стихнут за дверью шаги, прежде чем стащить с головы одеяло.
Снаружи не было дома детства, где она была счастлива, потому что там были книги, и уроки, и печенье в антикварном магазине. Потому что там был Доркер.
Муж предлагал недавно купить тот дом – очередная бессмысленная попытка улестить её, заслужить прощение. Адела отказалась – зачем он ей теперь? Тот дом, с запахом книжных страниц и ласковым голосом брата, остался теперь только в её воспоминаниях.
Адела долго принимала душ – невозможно было заставить себя выйти из-под горячих струй, обжигающих кожу, в холод нового дня.
Она оделась, как всегда, в зелёное, цвет дома Ассели. Глубокий вырез платья, струящаяся юбка, пышные рукава – всё, как любит муж. Сама она не интересовалась тем, во что одета.
Перед дверью в столовую Адела помедлила, комкая в руке платок. Она должна это выдержать – по крайней мере, потому, что этот день закончится, а впереди вечер, который принесёт ей что-то хорошее. В этом она не сомневалась – но чтобы добраться до вечера, надо пересечь дорогу дня, кажущуюся отсюда нескончаемой.
Адела толкнула створку двери и вошла. Её муж, динн Ассели, заканчивал завтрак – судя по объедкам на тарелке и блестящим от жира губам.
– Вот и вы, жена. Всё-таки решили присоединиться ко мне. Какая честь. – Но тон не соответствовал словам. Адела чувствовала: он как будто боится её, хотя она не может причинить ему никакого вреда. Стыдится – того, что сделал с ней, или того, что теперь никак не может совладать с собственной женой?
Это тоже её больше не волновало.
– Доброе утро.
Она села напротив, приняла из рук слуги чашку кофе, поблагодарила кивком.
– Ну, не такое уж и доброе, не так ли? – Он придвинул к ней утреннюю газету. – Адела, вы должны объясниться.
Этого следовало ожидать, и всё-таки она вздрогнула. В последнее время они с Рамриком так редко разговаривали, что Аделе хотелось верить: всё так и будет идти само собой и муж не захочет нарушать молчаливое перемирие.
Очевидно, она ошиблась.
– Я вас слушаю.
Рамрик шумно задышал. Лицо его покраснело. Он всегда приходил в ярость именно так – резко, почти мгновенно… Впрочем, обычно так же быстро и отходил от гнева.
– Вот как… Очень, очень мило с вашей стороны. – Он махнул слугам, и те мгновенно удалились, оставив супругов одних.
– Очевидно, это должно показать мне, что дело серьёзное, – сказала она, стараясь говорить иронично, как говорили, должно быть, своим мужьям другие, смелые, яркие и насмешливые женщины, одной из которых, что бы ни пыталась вылепить мать, она никогда не была.
– Нет. Это должно показать, что я о твоей чести забочусь. Забочусь о репутации нашего дома… Хорошо бы, если бы и ты отвечала тем же.
Адела пожала плечами:
– Я отвечаю тем же. Разве не долг любого знатного динна – заботиться о судьбе Кьертании и её благополучии?
– Не заговаривай мне зубы, Адела, – буркнул он, свирепо вонзая вилку в упругий бок свиной сосиски, сочащейся жиром. – Я пекусь о судьбе Кьертании похлеще твоего. Все наши заводы, развитие добычи… Показатели дравта за третью четверть как никогда…
– И Химмельны должны быть этим очень довольны. – Адела уже чувствовала усталость, заранее зная: он даже не попытается понять, что она говорит. – Но при чём здесь Кьертания? При чём здесь люди Кьертании? Показатели дравта для них – просто цифры в газетных передовицах. Их убеждают гордиться этими цифрами, но ведь их жизнь никак не улучшается, благосостояние не растёт. Но вот долг препаратора… это то, что их касается, касается всех без исключения, и…
– Я так и знал, что к этому придёт. Так, может, с этого и стоило начать? – Рамрик шумно вздохнул, и лицо его раскраснелось сильнее. Набирая больше воздуха перед новой тирадой, он взмахнул вилкой, и кусочек сосиски приземлился на скатерть, оставив жирное пятно. – Я ведь дал тебе всё, что ты хотела! Библиотеку, учителей, платья, кость и серебро – тебе грех жаловаться! Я дал тебе столько свободы, сколько ты хотела. Разве ты утруждаешь себя заботами о доме? Ты даже на приёмы со мной ходишь редко! – Голос Рамрика звенел обидой, которая так обескураживала её в первые годы брака: обидой мальчика, который привык получать желаемое. – А разве это так уж сложно? Ты не выходишь к моим гостям. Тебе не интересны ни охоты, ни балы, ни…
– Но ведь и я никогда не бывала против твоих… увлечений, – выговорила она, тщательно подбирая слова. – И я думала, что нас обоих устраивает сложившееся положение вещей. Я занимаюсь тем, что мне важно. А ты…
– Устраивает? – Рамрик отбросил вилку – звякнуло серебро – и впился пальцами в край стола так, что, казалось, вот-вот отхватит от него кусок. – Я давал тебе всё это не потому, что меня всё устраивает, Адела… а потому, что мне было тебя жаль.
– Вот как, – медленно произнесла она, – тебе – меня?
– Да. Мне – тебя. Я ведь не заставлял тебя идти за меня, красавица Адела, разве нет? – Его руки разжались, и она с изумлением поняла: он и в самом деле старается успокоиться. – Нет. Ты пошла по своей воле. И я делал всё, чтобы ты была счастлива. Делал всё, что обещал, – в чём клялся на незримых святынях. Но разве ты хотя бы пыталась…
– Пыталась, – прошептала она, и, видимо, что-то такое было в её голосе, что Рамрик умолк. – О, я пыталась.
Она и в самом деле пыталась.
Даже несмотря на то что их свадьба – богатая, собравшая под сводами главных городских храмов весь цвет города – была омрачена для Аделы тем, что Доркер на неё так и не явился.
Зато мать сидела в первом ряду и просто сияла от счастья и гордости.
– Моя умница, моё сокровище, – повторяла она, пока золотую копну Аделы убирали в высокую причёску. – Я верила, верила, всегда верила…
Вид у неё был цветущий, здоровый – не в пример последним месяцам, когда она, казалось, таяла на глазах. Ей становилось тем хуже, чем твёрже дочь отвергала ухаживания динна Ассели. В день, когда Адела сказала ему решительное «нет», мать слегла.
– Неужели ты не понимаешь, что она притворяется? – говорил Доркер, пришедший домой с завода, ещё не вымывший лица и рук – чёрный, взъерошенный, злой. – Мир и Душа, Адела, повзрослей, перестань ты её слушать. Не можешь же и ты и в самом деле позволить…
Но она позволила. Мать продолжала угасать, и приглашённые лекари боялись худшего. Матери нужны были дорогие лекарства, и хороший уход, и замена пары органов кропарями – всего этого они не могли себе позволить.
Зато дом Ассели мог.
– Ваша дочь ни в чём не будет нуждаться, – говорил Рамрик, пришедший в их тесные комнаты и с порога сбивший на пол старинную отцовскую вазу. – Она хочет учиться? Я дам ей эту возможность. Дам ей всё, чего она пожелает… – На Аделу он не смотрел.
Впервые он посмотрел ей в глаза в их брачную ночь – и это был ещё и первый раз, когда они оказались вдруг по-настоящему вдвоём, без подавальщиков в ресторанах, куда он её водил, прохожих в парке или жалобного взгляда матери.
Тогда она на миг поверила, что сумеет однажды его полюбить. Его тело было неповоротливым и крупным, но ещё и сильным, а большие руки оказались неожиданно осторожными и нежными, когда он благоговейно освобождал Аделу от свадебного платья, а потом долго распускал её волосы, дрожа от возбуждения и любуясь ею в сиянии сотен свечей – будь её воля, свечей могло быть и поменьше.
Адела боялась, что не сумеет скрыть, как ей противно. Но противно почти не было, и были в ту ночь – и некоторые последующие ночи – даже моменты, быть может, и не принёсшие удовольствия, но обещавшие удовольствие в будущем.
В те первые месяцы она пыталась разделять увлечения мужа – или, по крайней мере, выдумать что-то такое, что могло бы их объединить.
Ей не нравилась охота – но, может быть, Рамрика заинтересуют долгие пешие прогулки? Он редко читал – но, может, выберет что-то, что они могли бы обсудить за завтраком? Она не любила балов – но сопровождала его и не была против, если он танцевал с другими.
Тогда Адела ещё не мечтала, чтобы эти «другие» заняли его мысли и побудили мужа раз и навсегда оставить её в покое. Тогда она не думала, что до этого дойдёт.
Да, она пыталась его полюбить – или хотя бы стать хорошей женой, такой, какую мечтала выбрать для своего сына свекровь, с которой Аделе не довелось познакомиться, но чей парадный портрет – цепкие ледяные глаза, упрямая линия плотно сжатого рта, пальцы на трости с костяным набалдашником – встретил её в первый же день в поместье.
Свекровь, даже умершая, незримо присутствовала в их жизни с первого дня, и её присутствие становилось тем более ощутимым, чем чаще Рамрик бывал разочарован тем, как складывается их брак.
Адела, пленившая его своей красотой, оказалась недостаточно весёлой, недостаточно игривой, недостаточно гостеприимной. Она довольно быстро устала изображать вежливый интерес во время его бесконечных рассуждений о делах вовсе не потому, что не могла в них разобраться. Совсем напротив – она разбиралась в них даже слишком хорошо. Однако весь её ум, стремление поучаствовать в решении задач или желание по-настоящему в них вникнуть были Рамрику совершенно ни к чему, и он быстро дал это понять. Он не имел ничего против её стремления к знаниям, но воспринимал его как милое увлечение вроде вышивания – и не желал понимать, почему это должно хоть как-то влиять на течение их совместной жизни.
А течение это было задано давным-давно наставлениями его матери. Красивая жена с безупречным происхождением должна была молчаливо поддерживать мужа во всех начинаниях, а красноречие проявлять на многочисленных празднествах, вечеринках, балах, хозяйкой которых она должна была стать и в столичном особняке, и в пригородном поместье. Всё это – вместе с перерывами на рождение наследников дома Ассели – и должно было составить теперь её жизнь.
…И может быть, составило бы. Адела не обладала ни ярким темпераментом, ни врождённым упрямством. Не было у неё и больших амбиций, которые тщетно пытались пробудить её наставники или брат. Должно быть, со временем она смирилась бы с тем, что не сумела добиться душевного родства с мужем, нашла бы утешение в самостоятельных занятиях – и, возможно, публикации каких-то из своих трудов, – а ещё в детях, если бы им суждено было появиться.
Со временем…
– Я пыталась, – повторила она, глядя Рамрику прямо в глаза. Этого он терпеть не мог. – Ты знаешь, что пыталась. И я пыталась бы лучше. Я бы ходила на все твои балы… делала бы всё, что ты хочешь, если бы…
– «Если бы», – повторил Рамрик, насупившись, – «если бы», «если бы»… Вечно, когда об этом заходит речь, ты говоришь так, как будто это я его убил.
Адела вздрогнула. Вот оно. Она зря сдерживалась – Рамрик сам грузно и просто ступил на запретную территорию.
– Я не хочу говорить об этом. Я…
– Нет уж, придётся поговорить! – рявкнул он, привстав со стула; тот жалобно скрипнул под его весом. – Ты делаешь из меня дурака перед всем Химмельборгом, и мы будем говорить об этом. Твой брат погиб, Адела. Погиб, выполняя долг перед страной! Так же как и я сам выполнил бы его, если бы усвоение…
«Да. Разумеется».
– Как и каждый из нас. Любой!
– Если бы он был твоим братом… или сыном…
– «Сыном», – отозвался Рамрик с неожиданной тоской и подвинул к себе кувшин, ставший с некоторых пор обязательным атрибутом его завтрака. – Да только никакого сына нет и не будет, если дальше всё так и будет идти между нами, а, Адела? Разве нет?
– Это здесь ни…
– Конечно, ни при чём. – Он поболтал сниссом в рюмке. – Важно, что ты чувствуешь, важно, чего тебе надо, так? Твоего брата нет, а твой муж – вот он, живой, рядом, но тебе это совершенно неинтересно, а, моя красивая Адела? Тебе интереснее позорить себя и меня на этих… собраниях, чем выполнять свой долг!
– Позорить? – повторила она, дрожа. – Чем же, по-твоему, я тебя позорю? Тем, что из-за меня поползли слухи: Ассели пожалел денег, чтобы выкупить родню?
Рамрик опрокинул рюмку, не поморщившись, и тут же налил ещё.
– В самом деле так думаешь? Такая умница – и такая глупышка. Пожалел денег? Нет. Твой брат не сказал бы мне спасибо, и ты это знаешь. Он меня терпеть не мог. Думаешь, снова полюбил бы тебя? Как бы не так. Возненавидел бы и меня, и тебя заодно – за то, что заставила принять деньги. Ты всё равно лишилась бы брата. А я – целого завода в придачу.
– В этом и дело, так? – сказала она язвительно, пока что-то слабое, измученное билось и дрожало у неё в груди, умоляя сдаться. – Заводы, деньги…
– А тебе деньги совсем не нравятся, так, детка? – вкрадчиво поинтересовался он, закусывая куском сосиски. – Хочешь знать, чем ты себя позоришь? Почему тебя, с твоими сумасбродными идеями, никогда не допустят выступить на заседании Совета? Изволь, я скажу. Все там только посмеются над тобой, потому что и вправду потешно: богатенькая динна в шелках на защите бедных, страдающих препараторов. Ты вообще видела наших препараторов? Они могут за себя постоять. И уж точно им не нужна защитница вроде тебя – поэтому они и воротят от тебя нос. Или, может, кто-то верящий в такие же завиральные идеи поддерживает тебя открыто?
Рамрик бил по больному и прекрасно это знал. Но это было к лучшему: теперь Адела с радостным облегчением почувствовала, как сильно его ненавидит. И как будто даже сильнее – из-за тех давних времён, в которые пыталась полюбить.
– Нет. Потому что дружба с тобой и их выставит такими же лицемерами. Выступаешь на Совете – что ж с себя не начнёшь? Каждое утро проводишь по часу в ванне, которую я для тебя заказал, – а сколько препаратов надо, чтобы вода в ней была такой горячей, как ты любишь, а? Посчитай. Каждый вечер просиживаешь…
– Я не собираюсь всё это…
– Нет уж, придётся. – Теперь он раскраснелся так, что Адела бы за него испугалась, не будь она настолько зла. – Потому что я устал от всего этого, Адела, сыт по горло. Либо веди себя, как положено жене, либо…
– Либо что? Угрожаешь разводом?
Адела знала: Рамрик никогда не позволит разводу бросить тень на дом Ассели, и он знал, что она это знает.
– Никакого развода не будет, – пробурчал он, сбавив тон. – Но я найду способы сделать твою жизнь неприятной, очень неприятной, уж поверь. Хочешь иметь мои деньги, жить в этом доме? Придётся давать что-то взамен. Если бы ты больше интересовалась тем, как устроен этот мир, а не только горланила красивые лозунги, ты бы это понимала.
– Я понимаю побольше твоего. Всё, что я предлагаю, я подкрепляю…
– Может быть, может быть, только знаешь что? Всем плевать. Хочешь менять мир – учись играть по правилам. И бросай уже злиться на меня. Думаешь, мне охота жить так, как мы теперь живём? – Возможно, Адела заметила бы что-то новое в его голосе, не думай она в это время о другом. – Я всё ещё могу стать тебе другом, Адела. И мужем, какого ты хотела. Другого-то не будет.
«Никакого мужа я не хотела. И уж точно никогда не захотела бы тебя!»
Матери не стало три года назад – незадолго до того, как Доркер прошёл через Арки. И, вспомнив о ней, о её дрожащих от радости руках, горящих глазах на бледном, изнурённом болезнями и лечением лице, Адела промолчала. Рамрик выпил ещё, вытер губы салфеткой.
– Вот и ладно, – сказал он неловко – видимо, не ожидал, что жена сдастся так скоро. – Ты подумай о том, что я сказал, Адела. Я тебе зла не хочу – никогда не хотел.
Проводив его взглядом, она наконец поднесла к губам свой кофе. Остывший, он показался ей отвратительным, но Адела допила всё до последней капли, и в самом деле думая о том, что сказал Рамрик, – и о том, какой её, должно быть, действительно видели многие…
И о том единственном, кто – Адела верила в это – видел её другой.
– Вы хотите изменить мир, не так ли?
В читальном зале библиотеки имени Адоркера Химмельна разговаривать было запрещено, поэтому он шептал уголком губ, ни на миг не отводя сосредоточенного взгляда от страниц тяжёлого фолианта в обложке из оленьей кожи. Его левая рука бесконечно, размеренно перебирала тяжёлые четки из тёмных камней. Адела засмотрелась на их тусклое мерцание – и на белизну длинных сильных пальцев.
– Разве хоть кто-то не хочет?
Он улыбнулся.
– Мне нравится ваша… вера в людей, госпожа Ассели. Но я вот уверен ровно в обратном: абсолютное большинство менять мир не желает. Более того: готово всеми силами противиться любым изменениям.
– Почему вы так думаете?
– Изменения – всегда неизвестность, а неизвестность пугает. Хаос – это океан. На поверхности оказываются самые смелые, упрямые и ловкие. И даже они не всегда доберутся до суши. Многие утонут в пути – никаких изменений без этого не бывает… А кому по собственной воле захочется тонуть?
– Ради прекрасного будущего…
– Чужого? Ну что вы.
– Но…
Библиотекарь в полосатом форменном пиджаке смотрел на них в упор, хмуря брови, и Адела виновато опустила голову.
– Непросто будет менять мир, если вы боитесь нарушать правила, – заметил он, но это прозвучало ласково. – Пойдёмте прогуляемся?
Ей следовало бы сказать «нет», потому что одно дело – шёпотом переговариваться, сидя посреди читального зала, где каждый увлечён своим делом и не отвлёкся бы, наверное, даже на снитира, ворвавшегося в библиотеку средь бела дня… Совсем другое – выйти в библиотечный сад, выпить чая за одним из столиков на веранде или в сени деревьев на скамейке.
В се-ни, в се-ни, в се-ни – стучало её сердце. От этих слов – «в сени деревьев» – веяло чем-то романным, таинственным… обещающим.
Разумеется, ей, супруге одного из богатейших диннов Кьертании, в сторону которой всегда были и будут устремлены сотни осуждающих, любопытных, жадных до сплетен глаз, стоило сказать «нет».
Она шепнула:
– Да. Но не идите за мной сразу.
Они встретились в саду – на одной из скамеек с высокой спинкой, из-за которой их не сразу заметили бы желающие пройтись по этой уединённой аллее.
Он поднёс ей чай в высоком стакане, достал из кармана крудль, завёрнутый в бумажную салфетку.
– Один момент… Вот так. Пожалуйста. Не испачкайте руки.
Это напомнило ей время ученичества – тогда она вот так же перехватывала что-то на скамейке в парке между занятиями. Жизнь не была простой – она разрывалась между работой, учёбой, помощью матери, характер которой, казалось, портился с каждым днём… И всё-таки жизнь была замечательной, потому что будущее было тогда ещё совсем не ясным, не оформившимся. В нём могло случиться что угодно – и хотя она слишком уставала, чтобы мечтать о чём-то конкретном, само ощущение этого бесконечного числа вероятностей дарило ей куда более прочную опору, чем все богатства дома Ассели.
– Благодарю вас.
– Я рад, что вы согласились посидеть со мной здесь, госпожа. – Он не сказал ни слова о том, почему им приходится прятаться, как двум студентам, в кустах. – Наши беседы в читальном зале влекут меня туда в последнее время не меньше собственно объекта исследований… Но сегодня я вдруг понял, что всегда слышу только ваш шёпот. Мне захотелось услышать, как вы ведёте себя, не боясь быть услышанной.
Он заигрывал с ней. Ей стоило немедленно встать и уйти.
Или нет? С Аделой никогда никто не заигрывал. Мальчишки, товарищи детских игр, слишком боялись её брата, про которого каждый знал – в драке он не сдерживает себя, когда разозлится по-настоящему, и любит пустить в ход кулаки. Позже, на учёбе, к ней не решались подходить – слишком она была серьёзна и слишком неприступно-красива.
Рамрик никогда не заигрывал с ней. Он присматривался к ней, потому что хотел сделать своей женой, – они оба знали, чего именно он хочет, и в конкретности этого знания не было места ни намёкам, ни игре, которые могли бы взволновать её сердце, бьющееся всегда при появлении динна Ассели ровно-скучающе.
Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.
Он был очень красив – как-то не по-здешнему, нечеловечески красив. Когда-то Адела увлеклась авденалийскими легендами и подолгу читала о волшебном народе, якобы живущем среди бескрайних холмов и лесов, таких густых, что солнце не проникало сквозь кроны. Он был похож на одного из сынов этого народа – с его рыжеватыми волосами, падающими на задумчивое, мечтательное лицо, и прозрачными глазами, зелёными, как озёрная ряска. В голубоватом свете валовых ламп читального зала его лицо выглядело иначе – строже, спокойнее, а здесь, в парке, усыпанное солнечными бликами, пробившимися к ним сквозь зазоры в листве, по-настоящему ожило.
– Госпожа Ассели, я не должен был отрывать вас от чтения. Но…
– Вы не оторвали. Ничуть. – Она умолкла, на миг удивившись собственной смелости, а потом добавила: – Мы всё это время говорили как-то в общем… Я до сих пор не имела случая спросить вас, что вы изучаете у Адоркера. – Она произнесла «у Адоркера» по старой студенческой привычке, и он улыбнулся.
– В последнее время в основном я изучаю вас. – Он сказал это очень спокойно, просто, и снова Адела не поняла, заигрывает он или нет – и нужно ли уйти.
И снова осталась.
– Ходить для этого в читальный зал как будто необязательно.
– Где же ещё я мог бы вас увидеть? Но да – поначалу я пришёл туда, чтобы узнать кое-что о дравте.
Снова дравт. Адела вспомнила о муже, и солнечное сияние померкло – дрогнул лиственный полог, перекраивая узор света и тени.
– В самом деле?..
– О да. С недавних пор мне принадлежит небольшая дравтовая скважина. Всё началось с малого – я хотел быть хорошим хозяином имуществу, случайно доставшемуся мне. Но, – он улыбнулся как-то потерянно, – некоторые люди не меняются – мне кажется, так сказали бы мои братья, узнай они, как идут дела. Я собирался больше узнать о методах обработки и добычи, чтобы повысить выработку скважины… но увлёкся секретами дравта, а дело бросил на управляющих. Стал дневать и ночевать здесь – а потом встретил вас.
– Значит, дравт, – пробормотала она. Видимо, скважина незнакомца располагалась где-то за пределами Химмельборга – всех здешних дравтодобытчиков она знала. Все они регулярно бывали у Рамрика в гостях. Все были богаты и самодовольны – а её муж был самым богатым и самодовольным из всех.
– Вы выглядите разочарованной, – сказал он напрямик. – Мне жаль. Бывали дни, когда я приходил сюда за редкими сборниками поэзии или грамматиками кагадкини или кориталийского… но сейчас меня занимает только дравт. И, боюсь, пока не разгадаю всех его загадок, не успокоюсь.
– Я думала, дравт достаточно хорошо изучен.
– Так только кажется, пока не углубляешься в вопрос, госпожа. Вы знали, что некоторые учёные сходятся в наличии связи между путями валов и расположением дравтовых жил?
– Нет. Этого я не знала.
– Как и я – ещё совсем недавно. А слышали ли вы о том, что в ходе недавних исследований в составе дравта было обнаружено разжиженное серебро? В следовых количествах, и всё же…
– Нет. Я не знала и этого.
Он осёкся – и улыбнулся.
– Простите. Я увлёкся. Вероятно, мне захотелось защититься – убедить вас, что мой нынешний предмет не менее интересен, чем ваш.
– Мой?
– Препараторы, не так ли? – Он покаянно улыбнулся. – Пожалуйста, поверьте: я не заглядывал вам через плечо. Просто читаю газеты – чаще прочего, когда там попадается новая заметка о вас, госпожа Ассели. По тому, что я читал, и по нашим беседам в зале вы показались мне человеком, постоянным в этом своём интересе. Я предположил, что вы ищете нечто новое для своих выступлений.
Она наблюдала за ним искоса, пытаясь обнаружить насмешку – и не находя. Он смотрел на неё спокойно, почтительно.
– Это не… интерес, – отозвалась она. – Это… моё дело. То, чем я должна заниматься.
– Я вас понимаю. И отчасти завидую вам – и вашему упорству. Я многое перепробовал – и ничто не занимало меня так надолго, как хотелось бы.
Адела подумала о Доркере – но не успела ощутить привычную вспышку боли, потому что он вдруг наклонился к ней и очень просто, естественно накрыл её руку своей.
– Я что-то не так сказал? Прошу, простите. Я не хотел вас обидеть.
– Вы… не обидели. – Стоило убрать руку, но вот беда – от прикосновения по всему телу пробежала могучая горячая волна, подобной которой Адела никогда не знала. Убрать руку, отказаться от неё – при одной мысли об этом она ощутила в себе одиночество размером со Стужу.
– Расскажите мне, Адела, – шепнул он. – Поверьте… мне вы можете рассказать всё.
Он назвал её по имени.
– Мой… мой интерес к препараторам обусловлен личной историей. Я хочу помочь – потому что ощущаю это как свой долг по отношению к…
И она вдруг рассказала всё – и говорила так долго и так пылко, как не говорила уже давно, даже в зале Совета – особенно в зале Совета. Там не было места её страданию, её утрате – только цифрам, только фактам, которые не могли рассказать ничего о глазах Доркера, о его смелости и весёлости, о том, как он смеялся и таскал её на плечах, как влезал в драку – и добродушно утешал проигравшего.
Это всё та волна – горячая могучая волна, покрывшая кожу мурашками, – это она заставила Аделу быть столь откровенной. Высказав всё незнакомому человеку, она вдруг почувствовала облегчение, такое огромное, будто Доркер мог вернуться домой, будто всё действительно можно было исправить.
Несколько мгновений собеседник молчал – только смотрел на неё внимательно и прямо, как не принято было смотреть ни при дворе, ни в богатых усадьбах.
Адела не помнила, когда в последний раз кто-то смотрел на неё так.
– Я ожидал этого, – тихо сказал он наконец. – Ещё до всех наших разговоров в зале, до того, как вы сказали мне это, я знал, какая вы – настоящая. Именно потому, что у вас есть рана, а я чувствую… раны. Да, вами движет боль, а не праздность. Именно такие люди способны изменить мир. Способны… заплатить положенную за это цену. – Он всё не убирал руку, и Адела поймала себя на том, что неосознанно придвинулась ближе. Забытый крудль лежал на скамейке в раскисшей салфетке, и к нему подбирались муравьи. Адела скользнула по крудлю взглядом – он показался ей нереальным, как и весь мир вокруг – эта скамейка, деревья над ней, каменная стена библиотеки. Только декорация – и на фоне этой декорации лишь человек напротив оказался вдруг настоящим. Пусть он коснётся второй её руки, пусть привлечёт ближе, вопьётся губами в губы или возьмёт её прямо здесь, на этой скамейке. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного, никогда, и ей стало безразлично, что она, супруга динна Ассели, сидит среди бела дня в компании чужого мужчины и этот чужой мужчина держит её за руку.
– Я даже не знаю вашего имени, господин…
– Прошу, зовите меня Арне.
– Арне, – повторила она тихо. – Я никогда прежде не слышала такого имени. Вы не из Кьертании родом, господин…
– Просто Арне. Да, можно сказать и так. – По его лицу пробежала неясная тень. – Это было так давно… Иногда мне кажется, в прошлой жизни. Давным-давно я появился на свет в краю, который, я уверен, поразил бы вас… Но уже не помню то время. Адела… госпожа Ассели… мне кажется, будто знаю вас с тех пор. Будто мы знаем друг друга сотни лет… Мне хочется довериться вам. Я хочу вам помочь. Мне кажется, то, что я узнал о дравте, может оказаться полезным и вам. Кроме того… я знаю людей, связанных с Советом. Я знаю, сейчас на вас там смотрят косо… Но думаю, что смогу помочь. Я хочу помочь.
Сердце Аделы стучало как бешеное – никогда прежде не стучало оно так быстро, и собственная кровь никогда не ощущалась такой горячей, такой живой, как будто всё это время, с первых дней брака с Рамриком, она лежала, погребённая заживо, в ледяном гробу среди снегов, – но вот теперь пришла весна и коснулась её губ, души, сердца. Она уже почти ничего не понимала, и перед глазами смешались зелёная дрожь листьев, и огоньки в его глазах, и рыжина волос. Солнечные блики – и тусклые переливы чёток, и она сама была как чётки в его руках – распадалась на части, чтобы потом…
– Почему вы хотите помочь? – прошептала она, бессильно оседая в его руки, чувствуя, как жарко слабеет тело. – Почему? Мы едва знакомы. Я… Почему?
– Потому что я люблю вас, – просто сказал он и снова улыбнулся этой странной, растерянной улыбкой. – Простите за это. Мне не хотелось навлечь на вас беду. На самом деле я этого не планировал… но так случилось, госпожа.
– Ну что вы, – прошептала она, сама не понимая толком, что говорит. – Я… рада.
И тогда он коснулся второй её руки – а потом привлёк к себе её всю, и Адела Ассели приникла к нему, растерянная, ошеломлённая, – а над ней дробилось беспощадное, яркое солнце, дрожали листья на тонких черенках и торжествующе, пронзительно пела и пела какая-то незнакомая ей птица.