Солнце палило вовсю, но под аккуратно подстриженными кронами дворцового парка Химмельгардта, как всегда, было сумрачно и прохладно. Омилия могла дойти до отцовского кабинета через одну из крытых галерей, но предпочла срезать через розарии. Там в воздухе разливался сладкий запах цветов и не было риска встретить ненароком владетельницу – у неё от этого аромата всегда болела голова и в период цветения роз Корадела сюда не захаживала.
«Неудивительно. Розы пахнут так ядовито, удушливо… всё заполняют собой, и другие цветы вянут рядом с ними. А Корадела никогда не терпела конкуренции…»
Но была и ещё одна причина. Огибая клумбы, притворяясь, что засмотрелась на куст в виде вала, выпрыгивающего из-под снега – снег изображали мелкие белые цветы, похожие на тесто с изюмом из-за обилия слетевшихся на них насекомых, – Омилия нет-нет да и поглядывала в сторону южной подъездной аллеи.
– Сегодняшний инструктаж для свиты отменён, пресветлая, – сказала Ведела, нёсшая её веер и накидку.
«Унельм не придёт. Значит, ещё по меньшей мере день без возможности увидеть его – хотя бы мельком увидеть».
– Ты могла бы сообщить мне сразу, как узнала, – отозвалась Омилия сухо. – Я ведь просила…
– Прошу прощения, пресветлая. Я узнала об этом с полчаса назад. Госпоже Усели нездоровится.
«Дохлая кошка, вечно ей нездоровится, как надо сделать что-то полезное. Зато когда речь заходит о балах за счёт казны, она чувствует себя отлично».
– Нужно будет пожелать ей скорейшего выздоровления. Отправь от меня карточку, пока я буду говорить с отцом.
– Да, госпожа.
Кто-то другой прекрасно справился бы с тем, чтобы растолковать сопровождающим тонкости дворцового этикета Вуан-Фо, но госпожа Усели прожила в Форе почти два года и, хотя это было давным-давно, очень этим гордилась. Омилия подозревала, что Унельм, которому Ведела передала разговорник и несколько книг о Вуан-Фо из дворцовой библиотеки, уже осведомлён куда лучше старухи.
– А потом, пресветлая? Встречать вас в синем зале?
– Нет, не стоит. Иди в мои покои. Займись вещами. И… – Омилия понизила голос. – Там, за картиной, шкатулка и несколько книг. Книги оставь – а вот шкатулку я хочу взять с собой. Упакуй хорошенько, поняла?
– Конечно, госпожа.
Шкатулка, главное сокровище Омилии, единственное, что она по-настоящему считала своим имуществом, была секретом, как и тайник за картиной. Никому, кроме Веделы, она бы не рассказала о них – но Ведела давно доказала свою преданность.
Стражи вытянулись по струнке, когда она проходила мимо, и Омилия кивнула им. Прежде это не пришло бы ей в голову – но многое изменилось после знакомства с Унельмом и вылазок в город.
У дверей кабинета она отпустила Веделу и зашла внутрь.
Её отец, владетель Кьертании, стоял, склонившись над чертежами, но поднял голову и улыбнулся, когда Омилия подошла ближе.
– Вот и ты. Проходи, садись. Приказать принести что-нибудь?
– Нет, спасибо. – Она утонула в мягком кресле – когда-то в детстве Омилия вот так же сидела в нём, но ноги ещё не доставали до пола. Под взглядом отца она села расслабленнее, подогнула под себя одну ногу – знак особого доверия, и владетель его оценил: заулыбался шире, отодвинул чертежи.
– Ты хотела о чём-то узнать. Это по поводу поездки?
– Да. – Омилия расправила складки синей юбки, глядя в пол – вот так, скромно, но не боязливо или робко. – Я знаю, что с нами уже едут Адела Ассели и Унельм Гарт, потому что я попросила. И знаю, что свита уже сформирована…
– Но? – Она услышала ободрение в его голосе, однако расслабляться было рано.
– Но я хотела бы попросить позволить служителю Маттерсону присоединиться к свите.
– Маттерсону? – Теперь отец нахмурился, и это было ожидаемо – он недолюбливал всех храмовых служителей за компанию с верховным Харстедом, приобретшим слишком большое влияние на владетельницу. – Замужняя динна без супруга, безродный парень-препаратор… теперь ещё и храмовый служитель. Я теряюсь в догадках, дочь: о ком именно мне как отцу и владетелю следовало бы побеспокоиться? – Он рассмеялся, и Омилия вежливо посмеялась тоже, но подумала: «Осторожнее».
Связь между ними крепнет с каждым днём, но Омилии хочется большего. Только по-настоящему ценная, редкая при дворце валюта – искренность – может это большее дать.
– Дело в этой… м-м-м… религиозной миссии, которая отправится с нами. Я, честно говоря, не совсем поняла зачем, но…
– Уступка твоей матери, – буркнул владетель, отводя глаза. – Она считает, что взаимопроникновение культур может пойти нам на пользу… Быть может, она и права. Но будь на то лишь моя воля, храмовников бы на борту не было. Однако владетельница… – Он не стал продолжать, но это и не требовалось. Омилия догадалась: мать, выходит, вела какие-то переговоры у него за спиной; без храмовников и, быть может, Магнуса здесь не обошлось.
– Я так и подумала, потому что служитель Харстед и остальные близки… Кораделе, – мягко отозвалась Омилия.
Она сказала «Кораделе», а не «матери», зная, что отцу это понравится, – и он и в самом деле повеселел. Омилия почувствовала это наверняка – хотя в его лице ничего не изменилось.
Корадела оказалась хорошим учителем.
Омилия ощутила укол вины – но достаточно отдалённый; такой можно проигнорировать.
– Всё так. Харстед собственной персоной – и с ним ещё несколько… – Владетель, видимо, собирался ввернуть крепкое словцо, но сдержался. – А ты, значит, хочешь навязать мне ещё одного?
«Осторожнее, дорогая дочь».
– Я хотела, скорее, посоветоваться… видишь ли, мы со служителем Маттерсоном часто общаемся после моей… помолвки.
– После твоей всем нам памятной помолвки.
Она знала, что упоминание провала Кораделы его развеселит.
– Да. Служитель Маттерсон тогда поддержал меня, а после предложил взять на себя труды по моему духовному совершенствованию – ну, знаешь, покаяние и исправление, всё как положено после совершённого греха. Тогда я надеялась, что смогу от него отделаться, но…
– Служители бывают на редкость назойливы. Продолжай.
– Я навела справки. Думала, что… – Омилия помедлила, но решила рискнуть. – Возможно, Маттерсон – человек владетельницы. Вёл он себя как будто ей и служителю Харстеду наперекор, они казались недовольными, но…
– Это могла быть уловка, да. – В его глазах мелькнула гордость за дочь, и Омилия поняла, что сделала верный ход.
– Но то, что мне удалось о нём узнать, звучало… интересно. Выходец из бедной семьи с окраины… Тамошний главный служитель отправил его учиться в столицу. И вот что любопытно… Его старый учитель был соперником Харстеда при назначении верховным, но проиграл, потому что Корадела тогда поддержала Харстеда.
– В самом деле, – медленно произнёс отец. – Удивительно, что он сумел продвинуться, несмотря на этот эпизод.
– Наверное, он и вправду ревностный служитель.
– Что ж, может быть, ближе к Миру и Душе чудеса и в самом деле случаются.
Она осторожно улыбнулась:
– В общем, я подумала, что такого человека полезно держать при себе. Он знает, что происходит среди храмовников. Всё это время по моему… по моей просьбе за ним следили. Он всё ещё не кажется приятелем Харстеда. Наоборот.
– И ты, значит, хочешь прихватить его с собой в качестве…
– Личного служителя, – быстро выговорила Омилия. – Если он будет при мне, Харстеду труднее станет лезть ко мне с душеспасительными беседами… и вообще вмешиваться в мои дела. А договориться с Маттерсоном будет куда проще.
Отец молчал, и Омилия поспешила добавить:
– Если ты прикажешь, им придётся включить его в состав религиозной миссии… может, мы больше узнаем о том, что планируют Харстед и тот, кто… за ним стоит.
Этот укол вины был более ощутим, чем предыдущий, но Омилия заставила себя проигнорировать и его.
Ей нужна свобода, нужно, чтобы в Вуан-Фо между ней и Унельмом не было преград. А Корадела наверняка сделает всё, чтобы следить за дочерью, – даже несмотря на стену молчания, вставшую между ними после разрыва помолвки.
Первые дни, последовавшие за этим, были наполнены эйфорией выросшего в неволе зверька, который сломал дверцу клетки. Но шло время, и Омилия начала беспокоиться.
Она ждала, что мать первой пойдёт на мировую, – в конце концов, это она пыталась навязать Омилии нежеланный брак.
В конце концов, дочь была её единственной ставкой.
Но недели шли одна за другой, и тишина между ними становилась лишь плотнее.
Омилия привыкла, что мать манипулирует ею, пытается подчинить, навязывает долг и вину, – но к тому, что для матери её не существует, не привыкла.
– А этот твой служитель Маттерсон… знает, что ты пошла просить за него?
– Нет. Я выяснила, что он был в первом списке миссии от храма, но потом его убрали. Думаю, Харстед.
– Откуда ты знаешь?
– Служитель Маттерсон сам сказал мне… в личной беседе. Про списки, конечно, – поспешно добавила она. – По поводу того, кто за этим стоит, я могу только догадываться.
Владетель нахмурился.
– Он ни о чём меня не просил, отец. Только сказал, что я могу писать ему письма, если понадобится… – Омилия хмыкнула, – духовное руководство или утешение.
Она и не ожидала, что ощутит раскаяние из-за этого нарочитого хмыканья.
Да, Омилия давно не боялась гнева ни Мира и Души, ни тех, кто говорит с людьми от их имени. Она не верила в речи храмовых служителей, их лицемерные заверения в преданности… но Маттерсон, которому она, конечно, вовсе не планировала доверяться, казался неожиданно искренним для служителя.
Он не был так навязчив, как она опасалась, и не заваливал её душеспасительным чтивом, как это делали материнские прихвостни. Он умел появиться, когда ей было особенно одиноко из-за того, что Унельм далеко, поездка – нескоро, а мать – так холодна, как не бывала она с самого раннего детства… Он умел развлечь беседой, а потом откланяться – ровно в тот момент, когда она начинала чувствовать, что скоро устанет от его общества.
Омилия исправно плела ему что-то о желании примириться с матерью, раскаянии из-за тайной связи с Эриком Стромом, про себя беспрестанно прикидывая, какую ещё кость можно бросить, а чем делиться не стоит.
Служитель Маттерсон был образован, скромен, предан своему делу. Он, казалось, искренне сочувствовал Омилии – или был очень хорошим притворщиком.
Он полагал, что Омилия пожертвовала выгодным и желанным браком, а также безупречной репутацией ради того, чтобы спасти ошибочно обвинённого – пусть даже бывшего любовника, – и, не льстя открыто, давал понять, что её поступок его восхищает.
Всё это время за ним следили – знакомые охранители Веделы получали за это щедрую плату.
Покидая Химмельгардт, служитель направлялся прямиком в храм Души, настоятелем которого был, или в уединённую келью неподалёку. Он исправно жертвовал доходы на помощь бедным, больным, препараторам, покалеченным Стужей, посещал школы и больницы.
Если уж без храмов Мира и Души никак не обойтись, какого-то такого человека Омилия предпочла бы видеть на месте служителя Харстеда.
– Что ж, хорошо, – сказал наконец владетель и улыбнулся. – В конце концов, думаю, Харстед будет в ярости, а любому служителю полезно обуздывать дурные чувства. Ведь так?
Есть.
Служитель Маттерсон будет благодарен – и прикроет её от других храмовников. Они с Ульмом будут свободны. Никто не помешает им разгадывать тайны Аделы и Магнуса…
И делать многое другое.
Отец внимательно наблюдал за ней – и, когда Омилия спохватилась, было уже поздно; он уловил проблеск того, что дочь предпочла бы скрыть.
– Я рад видеть, что наша поездка тебя так радует, – сказал он. – Но будь осторожна и внимательна, Омилия. Мы с тобой должны быть союзниками, верно?
Туманно – но обнадёживающе. Омилия улыбнулась и кивнула.
– И про этого Маттерсона… с ним будь внимательнее. Храмовники есть храмовники. Будь моя воля, их бы с нами не было, – повторил он, потирая бороду. – Но сейчас деваться некуда. Я слишком долго шёл на поводу у твоей матери. Ей многих удалось убедить в том, что сближение с храмами пойдёт всем нам на пользу. К тому же сейчас сама владетельница также желает этой миссии, этого обмена. Искусство дипломатии заключается в том, чтобы дать другому то, что он хочет, и так, чтобы тебе это не слишком дорого стоило, но…
Омилия незаметно поменяла положение на стуле – сдвинулась совсем немного, чтобы не затекла нога. Неужели, избавившись от бесконечных наставлений матери, она обрекла себя на новые?
– …когда мы вернёмся, я предприму несколько шагов, чтобы положить этому конец. Верхний трон – мой, и твоей матери придётся вспомнить об этом.
Омилия почувствовала, как встали дыбом тонкие, невесомые волоски на шее.
Отец собирается предпринять реальные шаги по ограничению влияния матери – и вот так прямо, доверительно говорит об этом.
Проверка? Возможно.
– Если это всё, можешь идти, дочь, – сказал владетель. Как узнать наверняка, заметил ли он её волнение?
Омилия слишком долго общалась с матерью. И пока что не так много знала об отце.
– Спасибо, папа.
– Рад помочь. А сейчас лучше поспеши – если не хочешь столкнуться с Эриком Стромом. – Он подтрунивал над ней, и Омилия покраснела.
– Эрик… Стром идёт сюда?
– Так и есть. Этот ястреб не робкого десятка. Другой бы радовался, что остался цел… По крайней мере, какое-то время. Он же опять умудрился вывести из себя и меня, и твою мать… которая снова, – он сделал особый акцент на этом «снова», – поспешила с ответными действиями.
Омилия лихорадочно думала. Чем мог Эрик Стром разозлить родителей не меньше забастовки?
Мать, значит, опять действует через голову отца – возможно, поэтому он собирается наконец «принять меры» на её счёт.
– У Эрика Строма проблемы?
– Что, если да? Мне интересно, какой спектакль ты придумаешь на этот раз, чтобы ему помочь.
Она рассмеялась.
– Твоя мать совершила ошибку, Омилия. Я планирую её исправить. Кьертания стоит на препараторах. Забывать об этом было бы неправильно – как и терять их расположение. Эрик Стром, нравится нам это или нет, – он вздохнул, – имеет большое влияние на препараторов. В своё время мы сами взрастили его – теперь пожинаем плоды. Препараторы недовольны. Их можно понять. Если в Вуан-Фо мы преуспеем, надеюсь, нам будет чем их порадовать. В конце концов, они тоже должны быть обязаны нам… Ты можешь идти, Омилия.
Больше не глядя на неё, он снова углубился в чертежи.
Омилия сама не заметила, как ноги вынесли её к беседке Биркера – в этой части парка, обычно уединённой, сегодня по странному совпадению было немало гуляющих, и, наверное, поэтому она не сразу поняла, где оказалась.
Омилия прикрыла глаза, медленно досчитала до пяти. Всё её детство и юность прошли в этом парке, она знала здесь каждый уголок, с закрытыми глазами по неровностям дорожек или газонов могла понять, в какой именно части Химмельгардта находится.
Нужно успокоиться.
Она добилась того, чего хотела. Отец делится с ней сокровенным. Всё идёт хорошо…
Но слишком изнуряет необходимость продумывать каждый шаг.
Одна клетка сменила другую.
Унельм – вот кого ей нужно увидеть прямо сейчас. Они соблюдали особую осторожность до отъезда, и она так давно не слышала его голоса, не смеялась над его шутками.
Их единственный поцелуй оставался единственным. Прямо сейчас ей ничего не хотелось больше, чем изменить это.
Быть рядом с ним – тем, кому – единственному в целом свете – нет дела до того, кто она. Быть живой.
Она приблизилась к беседке. Слуга Биркера поклонился ей:
– Я сообщу господину, что вы пришли.
Прежде здесь ей не приходилось ждать.
По крайней мере, в беседке ничего не изменилось. Телескоп из кости, отвёрнутый сейчас к стене, стол, заваленный книгами и уставленный чашками с забытым, остывшим чаем.
Биркер, улыбаясь, повернул к ней кресло, навалившись на рычаг здоровой рукой. Он выглядел хорошо – волосы отросли длиннее, чем обычно, и это ему шло. Ни мертвенной бледности, ни дрожащих пальцев.
Когда-то Омилии сообщали каждый раз, когда у Биркера случался приступ, – чтобы в любое время дня и ночи она могла прийти к его постели, подержать за руку, отвлечь от боли.
Потом – через Веделу – она узнала, что Биркер попросил больше не сообщать сестре, когда ему худо. Это неожиданно больно ранило её – и пару недель назад, думая, какую бы душевную рану побезопаснее скормить служителю Маттерсону, она заговорила с ним об этом.
– Он ведь давно взрослый мужчина, госпожа, хотя и молодой, – сказал тот. – Ему может быть тяжело каждый раз тревожить сестру, ещё и младшую. Вы, без сомнений, нужны ему, как никто другой… Но любому из нас порой необходимо справляться с трудностями самостоятельно.
Омилия не ожидала, что от этого разговора ей и в самом деле станет легче.
– Любезная сестрица. Вот и ты.
– Вот и я. – Она опустилась на подушку, прильнула к ногам брата, укрытым пледом. – Прости, меня давно не было. Но…
– Правда? Я не заметил. – Его пальцы ласково перебирали её волосы, и это смягчило язвительность слов – намеренную или нет, Омилия не знала. – Прямо сейчас я очень увлёкся историей Кагадки – вообще Кагадкара.
Она вдруг заметила, что пальцы его напряжены, а взгляд нет-нет да и перебегает ко входу в беседку.
– Кажется, тебя увлекают не только книги. Ждёшь кого-то?
Он принуждённо рассмеялся:
– Ты наблюдательна. Жду.
– И кого же?
– Одну девушку. Но, думаю, время до её прихода ещё есть.
Омилия передвинулась на подушке, чтобы лучше видеть его лицо.
– Что за девушка?
Биркер улыбнулся:
– Девушка, которой я увлечён. Ты ведь это хотела услышать, пресветлая сестра?
– Я хотела, чтобы ты был со мной откровенен, как раньше, – с досадой парировала Омилия. – Но если не хочешь…
– Не злись, – мягко отозвался он. – Эта девушка и в самом деле меня занимает. Думаю, в будущем мы с ней можем оказаться полезны друг другу.
Ужасно хотелось спросить её имя – но Омилия сдержалась, не желая веселить брата своим любопытством. Не хочет говорить – его дело.
В конце концов, сама она уже какое-то время не рассказывает ему всего.
– Раз ты ждёшь эту таинственную гостью, я пойду… – Она думала, Биркер попросит её задержаться, но тот кивнул:
– Спасибо. Прости. Ты знаешь, обычно для тебя у меня не бывает неподходящего времени.
«Но не теперь».
– И, Мил… ты ведь зайдёшь ко мне потом? Перед отлётом? – Что-то странное привиделось ей в глазах брата – как будто он пытался решиться на что-то и не мог.
– Конечно. Неужели ты думаешь, что я могла бы не прийти?
Он улыбнулся:
– Кто знает. У тебя сейчас столько дел, что обо мне в моём уединении можно и забыть… Поверь, я бы не обиделся. Мил… Если вдруг у нас всё же не будет возможности поговорить наедине, позволь сказать сейчас. Будь осторожна там, в Вуан-Фо. Ты знаешь не хуже меня… Порой даже привычное таит опасность. Особенно привычное.
– О чём ты? – Она помедлила. – Это касается религиозной миссии, так? Служителя Харстеда?
– Жаль тебя разочаровывать, но я ничего не знаю наверняка. Знал бы – сказал бы, Мил, поверь. Это скорее… предчувствие. Я бы не стал недооценивать ни служителей, ни Кораделу. Что-то грядёт… – Его серые глаза затуманились, и Омилии стало не по себе.
– Ты меня пугаешь.
Биркер тихо рассмеялся:
– Это то, что должен делать старший брат, разве нет? Ты всегда любила мои страшные истории, Мил. Истории, в которых были дьяволы и чудовища, а потом всегда – чудесное спасение… – Он снова налёг на рычаг, возвращая кресло к столу. – Но времена отважных воителей и приключений прошли, моя сестрёнка. Иногда мне кажется, что единственное чудесное спасение, возможное в наши дни, – забвение.
– Если ты и в самом деле хочешь мне что-то сказать, говори толком, – сказала она, с усилием освобождаясь от пут его голоса, который и в самом деле походил теперь на голос из детства – голос для страшных историй, серый и липкий, как туман.
– Я уже сказал всё, что хотел, милая сестра. Готовься к поездке – уверен, она будет удивительной. Надеюсь, вы с отцом хорошо проведёте время… Иногда хорошо бывает вот так побыть с кем-то вдвоём, чтобы больше понять друг про друга. Про то, чего вы оба хотите от жизни. Более того… Иногда по-настоящему осознать желания того, кто рядом, – лучший способ понять себя самого.
– Это просто поездка.
– Да, но она выпала на время, когда перемены висят в воздухе, разве ты не чувствуешь? Теперь каждый ход, даже случайный, может иметь решающее значение.
Она пожала плечами:
– Каждый ход всегда может иметь решающее значение.
– Не спорю. – Туман в его глазах сгустился сильнее. – Вуан-Фо… Хотел бы и я когда-нибудь увидеть дальние земли.
– Ты увидишь, если захочешь.
– Маловероятно – с моим-то здоровьем. Но я утешусь, если эта часть моих мечтаний сбудется для тебя, Мил. И вполне удовлетворюсь другой.
– Я не понимаю тебя.
– Это неважно. Просто… – Биркер улыбнулся ей прежней улыбкой – улыбкой, озарявшей её детство. – Помнишь, как счастливы мы были с тобой когда-то, сестрёнка? Помнишь, как часами слушала мои истории? Как мы прятались вон в той части парка и как для нас построили домик среди роз? Все знали, где он, и неподалёку всегда дежурили стражи, но ты верила, что это наше секретное место, потому что так говорил тебе я.
– Да, я помню.
На миг всё ожило: запах роз, и смех брата, и шелест книжных страниц, и муравьи, подбиравшиеся к забытому в траве блюду с печеньем.
– Хорошо. Не забывай об этом. Я тоже об этом никогда не забуду. Я ведь люблю тебя, Мил. – Он произнёс это едва ли не с ожесточением, как будто слова причиняли боль.
– Я тоже люблю тебя, Бирк, – сказала она, вздрагивая от нового дурного предчувствия. – Ты… ты уверен, что не знаешь чего-то, о чём и мне следовало бы знать?
Он кивнул, прикрыв глаза, будто устал от разговора:
– Уверен.
Омилия возвращалась в покои без сопровождения, но знала, что неподалёку всегда есть и стражи, и слуги. Она была одна – и не одна.
Разговор с Биркером встревожил её – снова возник перед глазами образ скользких серебристых рыб, уходящих на глубину… Не поймать, даже не рассмотреть толком.
Биркер предостерегал её от храмовых служителей, покорных матери, – но что могло ей грозить? Как бы мать ни была зла, она не причинит дочери вреда.
В конце концов, Омилия – единственная надежда, наследница, которую она жаждала однажды посадить на верхний трон, чтобы править от её имени.
Это не могло измениться.
Снова она вспомнила о его чтении в библиотеке – он знает о Магнусе больше, чем показывает…
Как жаль, что нельзя поговорить с ним, как раньше, открыто.
Она подозвала слугу, велела найти и прислать к ней Веделу.
Биркер – её брат, и всё же его слова оставались серебристыми рыбами в тёмной глубине. Его желание занять трон – правда или вымысел Кораделы?
С тех пор как Биркер помог ей отделаться от брака с Дереком Раллеми, они так и не говорили начистоту.
Решено: она поручит Веделе организовать до отъезда ещё одну слежку. Биркер – её брат, и всё же от этого решения сразу стало легче.
Запах роз… Муравьи, марширующие к блюду…
«Братик, ты любишь меня?»
«Кого, если не тебя, мне здесь любить…»
Омилия поёжилась. Надо было попросить Веделу оставить накидку. Сколько прошло с момента, как она покинула беседку Бирка? Она потеряла счёт времени.
Где же Ведела? Конечно, работы немало… Десятки платьев. Шубки, мантии, накидки и плащи. Обуви без счёта – туфли, сапоги. Веера, газовые шали. Серебро, золото, кость и камни. Книги. Содержимое тайника за картиной.
– Госпожа?
Вздрогнув, она обернулась.
Он стоял неподалёку, в тени деревьев, и совершенно не изменился – а почему, собственно, Омилия ожидала, что он изменится? Только потому, что после их последней встречи случилось столько всего?
Только потому, что она сама изменилась?
Одет проще, чем раньше, – конечно, теперь он не один из Десяти, уж об этом мать позаботилась…
Но парадный чёрный камзол препаратора сидел на нём хорошо, и чуть отросшие волосы, зачёсанные назад, были такими же густыми – как сильно ей хотелось когда-то зарыться в них пальцами.
Первые прикосновения седины, и шрамы, и темнота, расплывающаяся по лицу от глаза, изменённого радужкой орма… Всё это казалось ей тогда не отталкивающим, а привлекательным.
С недовольством она ощутила отголосок прежнего волнения, своей первой детской влюблённости, заставлявшей долго ворочаться в постели, бессмысленно краснеть, и видеть его во сне, и…
Наверное, такое не может просто взять и растаять без следа.
А значит, она не должна корить себя за эту дрожь.
Он столько волновал её, мучил – быть может, сам не желая того. Как непохоже это было на то, что она чувствовала с Унельмом. Рядом с ним всё становилось и просто, и тепло – и совсем не мучительно.
Но, встретив взгляд Эрика Строма сейчас, она ощутила прежнюю муку, как рыболовный крючок, не до конца изъятый из тела. Больше не влюблённость, не влечение – только их след, но этот след выделялся на фоне нового чувства, как выжженный участок земли в окружении молодой зелени.
– Стром, – сказала она приветливо, улыбаясь улыбкой своей матери. – Мы давно не виделись.
Он поклонился:
– Да, пресветлая. Я возвращался от вашего отца… и не ожидал встретить вас теперь, но раз встретил – у вас найдётся минута? – Он говорил так спокойно, и Омилия вдруг поняла, чтó всегда было частью крючка.
В словах Эрика Строма, в его голосе никогда не было нетерпения или страха. Омилия знала: согласится она поговорить с ним или отошлёт прочь, он не опечалится, не разозлится.
Чего он хотел от неё? Была ли она для него только глупой девочкой, которую стоит держать ближе к себе – вдруг пригодится?
Вот бы бросить этот вопрос ему в лицо и посмотреть, как он станет выкручиваться…
Может быть, позднее она так и поступит.
– Хорошо. Присядем?
Она выбрала скамейку в окружении роз, будто Корадела могла прокрасться и подслушивать разговоры дочери лично.
Скамейка стояла недалеко от аллеи – это было сигналом уже для Эрика Строма; привычный к дворцовым тонкостям, он должен был понять. Место уединённое – но не слишком. Людей, заслуживающих доверия, и возлюбленных приглашали в уединённые беседки и павильоны. Эта скамейка, открытая взглядам прохожих, была ясным посланием.
Омилия не знала, чего ждать, но была готова к обороне.
Её просьба о поцелуе – её, наследницы, просьба – и его отказ, о котором она вспоминала иногда, кусая губы или подушку от бессильной злости…
Хотел он вернуть её расположение – или извиниться за тот день?
Омилия не успела решить, что хуже, потому что Стром заговорил:
– Пресветлая… – Он снова обращался к ней по точным требованиям дворцового этикета – а тогда, всего один раз, назвал по имени. – Я хочу поблагодарить вас.
– Поблагодарить, – повторила она с недоумением, и Эрик кивнул.
– Я знаю, что произошло на вашей… помолвке, – просто сказал он. – Знаю, что вы спасли мне жизнь. Теперь знаю.
– Мой отец…
– Нет, – поспешно отозвался он. – Конечно нет. Но у меня свои источники. До сих пор я был уверен, что своим освобождением обязан лишь препараторам. – Тень промелькнула в его глазах, и Омилия вспомнила о забастовке, унёсшей жизнь гениального Горре, и о том, что за ней последовало.
Тогда все волнения прошли как-то мимо неё: слишком занимали её мысли об Унельме, боль разрыва – она и в самом деле была уверена, что сумеет всё закончить, – и страх перед будущим, и желание взять судьбу в свои руки.
Эрик улыбнулся:
– Забавно, но… судя по всему, версий того, как именно мне удалось избежать казни, куда больше, чем тех, кто реально приложил к этому руку. Я перед вами в долгу. Надеюсь, что когда-то сумею его вернуть.
– Это вовсе не обязательно, – неловко отозвалась она, с ужасом чувствуя, как голос становится выше, будто на место Омилии-новой возвращается Омилия-прежняя. – Я знала, что ты ни в чём не виноват. И… у меня были свои причины так поступить.
– Это я тоже понял. Рад, что оказался вам полезным.
Это было почти как прежде – когда в его словах были то ли ласка, то ли насмешка, то ли что-то другое, чему она не могла найти названия.
Омилии показалось, что она поскользнулась и падает, падает – и тёмные удушливые воды смыкаются над ней.
Это было нехорошо, совсем нехорошо. В этом не было ничего похожего на светлый невесомый луч, протянувшийся между нею и Унельмом.
И всё-таки это всё ещё имело над нею определённую власть, и Омилия разозлилась.
– Если это всё, у меня ещё много дел. И про твоё спасение – не за что. Полагаю, у тебя были на меня другие планы, но всё равно получилось неплохо, ведь так?
Он и бровью не повёл.
– Мне нравилось ваше общество, пресветлая. И я всегда был благодарен вам за доверие. Мне жаль, если я причинил вам боль. Я никогда этого не хотел.
Он мягко поднялся со скамьи, не дожидаясь, пока Омилия даст знак, что отпускает его, и поклонился.
– Надеюсь, ваше путешествие пройдёт хорошо, пресветлая госпожа.
Она смотрела Эрику вслед, пока его плащ не превратился в чёрное пятно на фоне алого, белого и зелёного дрожания розовых кустов, – глазами, не видящими от злости.
Как смел он так открыто высказать, что сумел причинить ей боль?
Только Эрик Стром мог прийти к ней, чтобы поблагодарить и принести извинения, – и оставить раздавленной и униженной.
Неужели он снова сделал это нарочно?
Омилия впилась в край скамьи так, что побелели пальцы, и прикрыла глаза. Нельзя дать понять случайным наблюдателям, что она взволнована разговором.
Ей показалось, что она слышит шепотки, – но это просто играл в ветвях ветер.
Омилия медленно выдохнула через плотно стиснутые зубы, разгладила юбку на коленях. Это становилось привычкой, и она сделала мысленную пометку – следить за руками.
Она устала, так устала от этого – от Химмельгардта, дворцового парка, правил и ограничений, которые никуда не делись оттого, что мать перестала говорить с ней. В детстве, когда мать неделями не говорила с отцом, Омилия думала: как ему повезло.
Теперь она в полной мере понимала, что отсутствие Кораделы – не только благословение, но и наказание. Омилия могла сколько угодно на разные лады повторять себе, что ни в чём не виновата. Чем дольше длилось молчание матери, тем сильнее становилось чувство вины.
Унельм. Он не мог спасти её – но в нём было её спасение. В его свободе, простоте, радости жизни.
Отчего-то Омилия была уверена: такой человек, как Унельм, остался бы собой, даже родись он во дворце.
Скоро они улетят прочь отсюда – будут далеко, и никто не помешает им, и не будет вокруг десятков любопытных, липких взглядов…
Но, всё ещё дрожа от ярости, провожая взглядом Эрика Строма, как будто разом воплотившего в себе то, от чего она мечтала убежать, – неискренность, недомолвки, игры, – Омилия впервые подумала о том, что из путешествия придётся ведь и вернуться…
Сюда, где все будут следить за ней, а она – за всеми, где она всегда и в первую очередь Химмельн, а значит, победительница по праву рождения, но вынужденная за каждым чужим словом видеть ловушку…
– Госпожа…
Ведела смотрела насторожённо. Она знала Омилию слишком хорошо.
– Вы звали, госпожа. Что вам угодно?
Ветер вновь донёс до Омилии запах роз – удушающий, ядовитый…
Серая туманная дымка над озером. Серый туман в глазах Биркера.
Её брата.
Брата.
– Прости, Ведела, – сказала она медленно. – Я передумала. Ты зря пришла. Вернёмся в покои вместе. Должно быть, нужно собрать ещё много вещей.
Если служанка и удивилась, она ничем не выдала этого госпоже.
Ведела, как и её хозяйка, хорошо чувствовала посторонние взгляды.