Начинало светать. Из приоткрытого окна дуло, и в комнате успел обосноваться утренний холодок.
Сев на диване, я заметила начатую бутылку снисса и пустой стакан на столе. Эрик, уже одетый, с влажными волосами, зачёсанными так, чтобы скрыть покалеченное ухо, сидел над открытой книгой. Рядом лежал распечатанный тубус с письмом.
– Завтрак? – спросила я, кивнув на снисс.
Я хотела, чтобы вопрос прозвучал шутливо, но Эрик вздрогнул, как будто я застала его на месте преступления – как будто он и в самом деле должен был оправдываться передо мной.
– Голова болела. Поставлю кофе.
Я знала, замечала, сколько усилий он прикладывает, чтобы снизить количество принимаемых эликсиров, хотя мы не говорили об этом. Мне стало стыдно.
Отбросив плед, я подошла к Эрику, обняла его, прижалась щекой к щеке.
– Я сама поставлю. Думаешь, хлеб уже испекли?
– Сомневаюсь. Но у нас осталось кое-что со вчера. Могу сделать яичницу, если хочешь.
Обыкновенный разговор, обыкновенное утро – думаю, нам обоим всегда нравилось это притворство. Но в тот день оно давалось нам сложнее обычного.
Напряжение висело в воздухе – таилось в газетных страницах, на сгибах письма, в уголках усталых глаз. Насколько раньше меня проснулся Эрик? Спал ли вообще?
Я положила ломти хлеба под крышку к яичнице, чтобы он стал вкусней, а Эрик сварил кофе – очень крепкий и сладкий, какой любил сам и какой приучилась пить и я.
За завтраком Эрик подвинул ко мне письмо:
– Анна поговорила с Бартом и остальными. Твой план всех устроил.
– Действительно? – Я пробежала глазами по строчкам, написанным неожиданно грубым, неуклюжим почерком. – То есть… удивительно, что все проявили такое единодушие.
Побывав на нескольких собраниях тех, кто верил, что серебро Стужи может однажды превратиться в золото, я уже успела понять, насколько сложно бывает прийти к согласию в мелочах даже согласным друг с другом в целом.
Например: как именно стоит распределять дары Стужи, когда это будут решать препараторы, а не Химмельны?
Жаркие дискуссии по этому поводу отнимали время, много времени. Я начала понимать, почему Эрик всегда предпочитал действовать в одиночку.
«Всё так, – сказал он, когда однажды я поделилась с ним своими наблюдениями. – Но однажды понимаешь, что больше не хочешь справляться со всем в одиночку».
Тогда он поцеловал меня в лоб и улыбнулся, но я заметила тревогу в его взгляде.
«Иногда мне кажется, что я, может быть, учил тебя не тому, чему следовало», – сказал он.
«Этому я научилась сама – до встречи с тобой. Но теперь… я всё хочу делать вместе с тобой».
Это то, чему мы научили друг друга.
Эрик сложил газету – вдвое, ещё вдвое.
– Люди проявляют единодушие, когда действовать нужно быстро. И когда они очень злы. Хочешь ещё кофе? Нам хорошо бы выйти через полчаса.
– Первый поезд ещё нескоро.
– Поедем на автомеханике. Нас уже ждут.
– Они прочитали твоё письмо ночью?
Эрик улыбнулся:
– Как я и думал, «они» никогда не спят.
Перед самым выходом из дома он привлёк меня к себе, поцеловал, и на несколько мгновений мы замерли, обнявшись. Я слышала, как бьётся его сердце прямо напротив моего уха – спокойно, громко.
– Всё получится, – шепнул он. – Если Магнус стоит за тем, что написано в этой заметке, он поймёт, что просчитался.
– Думаешь, за этим тоже стоит он? Владетельница…
– Может быть. Но если бы Магнус хотел намекнуть мне, что я должен быть сговорчивее к нашей следующей встрече, он вполне мог бы выбрать это как способ. Так или иначе… Магнус или Корадела, не всё ли равно? Судя по всему, они на одной стороне. Не на стороне препараторов.
Он снова сказал «препараторов» – не «людей», но сегодня утром мне не хотелось думать ещё и об этом.
– Да, всё получится, – сказала я, с сожалением покидая его объятия.
Мы вышли из дома до того, как небо над городом совсем посветлело.
В автомеханике Эрик почти сразу уснул и проспал всю дорогу до окраины фабричного района – на самой границе с более благополучной и богатой частью Химмельборга. Я не будила его – старалась сидеть неподвижно, чтобы не потревожить его голову на своём плече, и поэтому так и не подняла шторку на окне. Впрочем, смотреть было не на что – в такой ранний час горожане ещё не успели купить и прочитать газеты.
Дом, в котором нам была назначена встреча, выглядел не слишком впечатляюще. Первый из двух этажей осел, и окна частично ушли под землю, поглядывая на нас настороженно и хитро. Крыша казалась перекошенной, и прилёгший на бок флюгер в виде бегущего хаара только усиливал это впечатление. Красили дом давненько – грязно-жёлтая краска кое-где облупилась и походила на плесень.
Новой и крепкой выглядела одна только тёмная дверь из хороших, прочных досок. Над бронзовым молотком на цепочке кривовато висела табличка:
Я не покупала эту газету, пока в ней не начали писать о Строме после его ареста. Тогда я бегло пролистала пару номеров и обнаружила, что писали они в том числе о ревке, вселившейся в женщину, необъяснимых исчезновениях людей из запертых квартир, загадочных незнакомцах в масках, колдовских обрядах и заговорах иных рас.
Что же, интересно, служащие «Таинственного и необъяснимого» посчитали бы «пустяками»?
Как бы то ни было, сейчас именно они могли нам помочь.
Эрик пригладил волосы и взялся за дверной молоток. Ударить он не успел – дверь тут же открылась, будто всё это время кто-то стоял за ней, прислушиваясь к малейшему позвякиванию цепочки.
Возможно, так и было.
«Давай я с ним поговорю».
Эрик мог бы и не предлагать – внешний облик открывшего нам не внушал доверия, и впервые я засомневалась в том, что моя идея так уж хороша.
Перед нами стоял мужчина лет семидесяти с седой всклокоченной шевелюрой, делавшей его похожим на некрупного бьерана, вставшего на задние лапы. Из-за очков с толстыми зеленоватыми стёклами его глаза казались огромными. Приветливая улыбка выглядела одновременно и безумной, и беззащитной. Одет он был в серый застиранный халат поверх вполне приличных светлых штанов и рубашки. На груди у него, перепутавшись между собой, покоились десятки разномастных амулетов и медальонов – среди них я заметила птичью лапку и крупный волчий зуб. Такие продавали иногда под видом вуррьих, оправляя в самое дешёвое серебро.
– Господин Мессе? – Эрик шагнул вперёд, протянул ему руку. – Спасибо, что согласились встретиться.
Но старик не принял руки – вместо этого он с минуту, не меньше, таращился на Эрика, а потом вдруг порывисто обнял его.
– Господин Стром! – выдохнул Мессе, и на мгновение я испугалась, что он расплачется. – Ох, какая радость, какая радость! Вся наша редакция следила за вашей историей с трепетом и воодушевлением. Мы не смели надеяться, что вы, отважный, благородный герой Кьертании, воздадите должное нашим скромным трудам. Мы делали всё, чтобы внести лепту в ваше освобождение! И мы были так счастливы, когда преуспели…
Пока Стром вежливо освобождался из объятий Мессе, я осмысляла сказанное им.
Видимо, старик и в самом деле верил в то, что заметки «Таинственного и необъяснимого» открыли людям глаза на истину – или даже припугнули владетелей.
Такой взгляд на вещи показался мне, конечно, излишне оптимистичным.
С другой стороны, прямо сейчас он мог сыграть нам на руку.
– А вы, дорогая моя, – воскликнул редактор, переключаясь на меня и с жаром тряся мою руку. – Отважная охотница, преданная соратница, ставшая плечом к плечу с протестующими против несправедливости! Знаете, мы ведь собирались подробнейшим образом осветить ваш протест. – Лицо Мессе помрачнело. – Увы, охранители на нашем пороге выразились предельно ясно. Писать об этом – значило лишиться нашей прекрасной газеты, одной из немногих свободных, неподкупных…
«Эрик?»
«Не будем спешить».
– То, за чем мы пришли, тоже может быть небезопасно, господин Мессе, – мягко сказал Эрик, и глаза старика сверкнули молодой яростью.
– О, это вы могли бы не объяснять мне, господин Стром. Знаете, все мы в «Таинственном и необъяснимом» в этом вопросе единодушны: на этот раз, когда вы лично являетесь за помощью, им нас не запугать! Но не будем продолжать этот разговор на пороге. Знаете, ещё с тех пор, как я работал в «Голосе Химмельборга», у меня столько врагов, недоброжелателей… Впрочем, как у любого, кто пытается от всего сердца менять мир к лучшему! Полагаю, вы не хуже меня осведомлены об этом…
Через захламлённую прихожую мы прошли в большую комнату, почти полностью занятую огромным печатным станком. В коробках и шкафах у стен пылились бумаги.
Камин в углу выглядел так, как будто в нём никогда не разжигали огня. Кухонный уголок неподалёку был покрыт толстым слоем пыли.
– По правде сказать, мы панически боимся пожара, госпожа Хальсон, – сказал старик, поймав мой взгляд. – Лучше уж лишний раз обойтись без горячей еды и чая, чем рисковать. В этом мы с остальными членами редакции единодушны…
Я начала подозревать, что «остальные члены редакции» – только плод его воображения.
Мы сели на продавленный диван – в воздух поднялось небольшое пыльное облако, – и господин Мессе поставил на столик перед нами кувшин с водой и печенье в пакете, твёрдое с виду.
– Я не боюсь, нет, – продолжил он, усаживаясь в кресло напротив. – Бывают в жизни каждого поворотные моменты – вы со мной согласны? Моменты, когда нужно выбрать, кем хочешь быть, и принять порой непростое, но единственно верное решение… Когда вы написали мне, господин Стром, я сразу понял: такой момент для меня вновь настал.
– Вновь? – уточнил Эрик, и редактор кивнул с нескрываемой гордостью.
– Уволен из «Голоса Химмельборга». Потом – из «Светоча Кьертании». Из журнала «Дравтовый вестник»… И это ещё не всё, я назвал лишь самые заметные издания. Всё это не имеет значения, когда на кону правда. Вы согласны?
– Полностью, – быстро сказал Эрик, доставая печенье и вертя в руках. Я от всего сердца надеялась, что он не планирует его съесть. – Именно поэтому мы пришли к вам.
– Другие не решились бы с нами говорить, – добавила я и поняла, что попала в точку: Мессе довольно улыбнулся.
– Настоящих журналистов, людей старой школы, почти не осталось, госпожа Хальсон, – сказал он. – Все сейчас готовы писать о любой отвлечённой ерунде, лишь бы не рисковать. А дело журналиста – рисковать! За это служение не стоит и браться, если вы к этому не готовы.
На миг мне стало не по себе, будто мы с Эриком собирались втравить в опасное дело ребёнка, не способного в силу возраста и неопытности осознавать последствия.
Но я напомнила себе, что Мессе – взрослый человек, уже не раз терявший работу и всё же продолжавший с известным мужеством писать о том, что задевало его за живое.
По крайней мере, некому уволить его из «Таинственного и необъяснимого», раз он сам владеет этой газетой. Успокоительно, когда падать ниже уже некуда.
– Мы хотели бы разместить статью в вашей газете, – произнёс Эрик, возвращая печенье в пакет. – Или скорее интервью, чем статью. Не уверен, какое слово здесь лучше использовать. Конечно, вы разбираетесь в этом гораздо лучше меня.
– Нам важно, чтобы этот материал привлёк внимание, – добавила я, чувствуя молчаливое одобрение Эрика. – И чтобы он широко разошёлся. Если это необходимо… мы можем помочь напечатать больше номеров и распространить их.
– Напечатать больше номеров не проблема, если это послужит правому делу, – воскликнул редактор с маниакальным энтузиазмом. – Вот распространение – да, тут помощь может пригодиться… И конечно, нужно будет время, да. Я… мы печатаем газету прямо здесь. Видите? Иногда цилиндры – вот тут – барахлят немного, но если бы вышло получить немного дравта и особой хаарьей выжимки…
– Вы получите всё необходимое, – быстро сказал Эрик. – И деньги…
Щёки и шея господина Мессе налились алым так быстро, что я испугалась: не хватил бы его удар.
– Не говорите ни слова о деньгах, господин Стром. Никогда! В чём, в чём, а в этом я чист. Никто не мог бы обвинить меня в том, что я хоть строчку написал или напечатал потому, что кто-то приплатил мне за это! О нет, господин Стром, нет… Вы ведь не думаете, что я излагал истину о случившемся с вами потому, что кто-то мне заплатил?
– Конечно нет, я…
– Нет и нет! – Он стукнул по столу так, что пакет с печеньем подпрыгнул, подняв в воздух новое пыльное облако. – Я излагал истину, потому что не сомневался в ней, господин Стром, госпожа Хальсон… Я слишком долго изучаю необыкновенное, таинственное, таящееся в тени, чтобы пропустить его проявления, когда они на виду… Я писал о том, что убийца этих юношей связан со Стужей. Что господин Стром не виновен и не может быть виновен – более того, что он пытался и пытается сразиться с загадочными порождениями, стоящими за всеми этими и – о, я уверен в этом – многими, многими другими злодеяниями… И что же? Вы, быть может, скажете мне, что это не так?
На мгновение воцарилась тишина.
Грудь старика тяжело вздымалась, и я вдруг взглянула на него по-новому – на миг как будто увидела, каким он, возможно, был прежде. Да, юность покинула его, но страсть, с которой он говорил, осталась молодой.
– Нет, не скажу, – произнёс наконец Эрик тихо, но твёрдо. – Я думаю, вы подобрались близко к истине в своём… расследовании. И именно поэтому нам так нужна ваша помощь.
Мессе довольно кивнул:
– Я не сомневался в этом. Но хотел услышать из ваших уст, господин Стром. И что же? Мы будем выводить их на чистую воду? Заставим весь город говорить о них?
– Для этого рановато, – мягко сказал Эрик. – Пока что нам слишком мало известно, господин Мессе. Прямо сейчас у нас на уме было другое.
Старик выглядел разочарованным, и я добавила:
– Но когда дело дойдёт до чего-то большего, мы снова обратимся к вам. В этом вы можете не сомневаться.
– Кроме того, – вступил Эрик, – почему-то я не сомневаюсь, что тема, которую мы предлагаем, придётся вам по вкусу. Ничего подобного в «Голосе Химмельборга» не прочитаешь.
– «Голос Химмельборга», – хмыкнул старик, снова оживляясь, – да этой паршивой газетёнкой можно подтереться, господа. Ни для чего другого, уж поверьте мне, она не годится. Каждое слово, что там написано, делите на два, потом умножайте на четыре, вымарывайте и заменяйте на противоположное по смыслу – тогда, может, из этой газеты и выйдет какой-то прок! Уж я-то знаю. Господа, вы пришли по адресу. То, что нельзя доверить «Голосу Химмельборга», вы можете бестрепетно доверить мне. Так о чём же пойдёт разговор?
Эрик улыбнулся:
– О том, что занимает всякого в этой стране, господин Мессе. О Химмельнах. О препараторах. И о том, какие отношения связывают одних с другими. Я готов рассказать о том, о чём никто прежде не говорил публично… в силу некоторых существующих давным-давно полунегласных договорённостей. Но эти договорённости, как мне кажется, нарушены одной из сторон.
– А вы, значит, хотите сделать свой ход от лица другой, – медленно произнёс Мессе. – С помощью «Таинственного и необъяснимого»… Хо-хо… Срыв покровов… Ничего подобного в моей газете ещё не было.
– Разумеется, если вы передумали…
– Конечно нет! – Он перебил Строма так торопливо, будто боялся: вот сейчас мы с ним встанем и уйдём к кому-то посмелее и посговорчивее.
Сознавал ли господин Мессе: прежде всего мы пришли к нему потому, что никто другой не решится совершить профессиональное самосожжение ради того, чтобы нам помочь?
Я не знала, но видела, как его лицо загорается вдохновением и решимостью, становясь благородным и по-своему красивым.
– Сколько у вас времени? Можем начать прямо сейчас?
«Хорошо бы быть в Гнезде через пару часов».
«Думаешь, все будут там?»
«Анна об этом позаботится. Но даже если нет… Я уверен, сегодня мало кто выйдет на службу».
– Давайте начнём прямо сейчас. Если не хватит… материала, я вернусь к вам вечером.
– Отлично, – лихорадочно пробормотал редактор. – Если печатать всю ночь… Первую часть тиража мы сможем пустить в оборот уже завтра утром. И параллельно продолжим печатать. Подождите меня. Я принесу блокнот… и, разумеется, ещё печенья.
Он скрылся в дальней комнатке, и Эрик сжал мою руку.
«Всё прошло лучше, чем я ожидал. Ты молодец».
«Подожди. Возможно, он напишет, что при вашем разговоре присутствовал говорящий хаар».
«Даже если так, тема слишком горячая, чтобы люди не перечитали каждую строчку дважды. Поверь, у меня найдётся, чем их удивить. Люди не глупы. Они умеют и любят читать между строк – иначе зачем вообще были бы нужны газеты?»
Мы разомкнули пальцы, когда господин Мессе вернулся с дребезжащим подносом в руках.
Было уже совсем светло, когда мы покинули редакцию «Таинственного и необъяснимого».
Теперь на улицах хватало народу, и я почувствовала: за это утро Химмельборг изменился.
Лица одних прохожих казались мрачными. Других – взбудораженными, как будто люди только и ждали возможности закричать: «Вот так! Так им и надо!»
Но в глазах каждого мне виделась тревога.
Мы оставили автомеханику на окраине квартала и пешком направились к ближайшей станции. Стром шёл быстро, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним.
Ему всегда хорошо думалось в движении – и порой, просыпаясь посреди ночи, я сонно наблюдала за тем, как он мерит шагами спальню, будто хищник в клетке Зверосада, или засыпала под ритм его шагов этажом ниже.
В обычных обстоятельствах я бы не стала отвлекать его, но кое-что меня тяготило.
– Я тоже говорила с ним, хотя ты хотел сам. Извини.
– Не за что извиняться, Иде. Я ведь взял тебя с собой. Ты помогла. Но теперь… в Гнезде… я бы предпочёл, чтобы ты держалась в тени.
– Я понимаю. Тебе не нужно думать обо мне. Я не буду лезть под руку.
Его губы дрогнули в улыбке.
– Тебе необязательно лезть ко мне под руку, чтобы я думал о тебе, – вот в чём проблема, моя милая.
В вагоне мы погрузились в молчание. Было людно. В руках у некоторых пассажиров я заметила свежие номера «Голоса…».
– Я хотел обсудить кое-что, – сказал вдруг Стром. – Нам предстоит… напряжённый период. Но это важное дело, и оно не может ждать. Речь о твоей сестре.
Я сразу поняла, о чём именно он хочет говорить. В последнее время состояние Ласси, моей младшей сестры, ухудшалось. Перенесённая ею в Ильморе трясучка, стоившая жизни двум другим моим сёстрам и матери, прошла для неё серьёзнее, чем я думала. Долгое время, как выяснилось, она предпочитала не рассказывать мне об этом. Ада хранила её секрет, но это не могло длиться вечно. В пансионе, куда я определила их, Ласси училась хорошо, куда лучше Ады, как будто становившейся с каждым месяцем всё более легкомысленной и беспечной. Именно Ада была моей главной головной болью, именно на неё всё чаще жаловались учителя. Ласси, серьёзная и тихая, больше напоминала меня саму – и потому, когда учителя написали мне большое письмо о том, как испортились вдруг её результаты, я поняла: дело не в лени или детских капризах.
Ласси стала хуже успевать на уроках, потому что её глухота усиливалась. Одно ухо, как показал осмотр школьного лекаря, на котором я настояла, больше не слышало совсем. Другое – еле-еле. Мир моей сестры погружался в тишину, а я была слишком поглощена Сердцем Стужи – и собственным сердцем, – чтобы вовремя это заметить. Это – как и то, что Ласси продолжала с необъяснимым упорством отвергать помощь кропарей даже теперь, – продолжало мучить меня, и Эрик об этом знал.
– Так больше не может продолжаться, – сказал он, следя взглядом за проносившимися за окном деревьями с аккуратно подстриженными кронами. – Она может быть против – но она ребёнок, и мы за неё отвечаем.
– Я отвечаю, – шепнула я, чувствуя, как мои щёки совершенно неприлично для препаратора алеют. – Это моя ответственность, и ты не должен…
– Я надеюсь, со временем ты привыкнешь, что тебе больше не нужно справляться со всем самой, Иде, – сказал он мягко. – Я договорился с Солли. Он посмотрит её… вне основной очереди. И если понадобится, ребята сделают всё, что нужно.
«Всё, что нужно». Если кропари сумеют исправить что-то повреждённое в ней, их работа останется с ней, даже если – когда – мы найдём-таки способ совладать с Сердцем Стужи. Но если что-то в Ласси испорчено безвозвратно, если им придётся снабдить её протезами, которые вернут слух, – что будет с ней, когда Стужи и её даров не станет?
Ничего страшного – потому что Стром позаботится о моей сестре, о том, чтобы ей досталось что-то из запасов препаратов, сделанных им на случай успеха.
Но не всем так повезёт.
– О чём думаешь? – спросил он.
Я могла бы открыть связь между нами и сказать правду, но вместо этого произнесла:
– О том, что стала даже мыслить как препаратор. Знаешь, я подумала: «Что-то испорчено в ней, и это нужно исправить».
– Ну, в каком-то смысле так и есть.
– Если она не захочет идти…
– Позовёшь меня. Не знаю, что останется от моей репутации, если мне придётся тащить к кропарю упирающуюся девчонку, – и, надеюсь, не узнаю. Ласси кажется благоразумной. Объясни ей последствия – один раз, но так, чтобы стало ясно.
Поезд замедлил ход.
Людей на улице становилось тем больше, чем ближе мы подходили к Гнезду. Среди них попадались препараторы – все в чёрном и белом, цветах выходящих в Стужу. Они вливались в единый поток, к которому присоединились и мы со Стромом. Завидев моего ястреба, ему давали дорогу, и я старалась не отставать, прячась за его широкой спиной, больше не отмеченной знаком Совета Десяти.
Стром толкнулся в моё сознание, и я открыла связь.
«Держись рядом».
«Кропари и механикёры?»
«Многие в Коробке. Не все. Там Солли. Возможно, придут сюда».
Возможно. Ожидаемо, что кропари и механикёры – также рискующие, но всё же рискующие много меньше, чем мы, – будут колебаться сильнее. Возмущение и нежелание лезть на рожон прямо сейчас борются в каждом из препараторов.
Краем глаза я заметила охранителей, стягивающихся к улице. Они не выглядели агрессивными, во всяком случае пока. Напротив, вид у них был почти рассеянный, почти скучающий – будто по чистому совпадению их тёмный поток двигался параллельно нашему чёрно-белому.
Мы добрались до Гнезда без происшествий, и, миновав тяжёлые ворота, украшенные знаками ока и звезды, я вздрогнула.
«Нам не пройти».
«Нас пропустят».
И вправду – толпа, заполнившая сад, расступалась, пропуская Эрика Строма. Он крепко сжал мою руку. Разумно – если бы не это, толпа сомкнулась бы за его спиной мгновенно, отрезая нас друг от друга.
В Гнезде часто бывало шумно – сновали во все стороны рекруты, наставники и просто забежавшие поболтать, устраивались пирушки…
Но сейчас это был другой шум – напряжённый, резкий, тревожный, полный плохо сдерживаемой ярости, общей, как дыхание, от которого воздух в Гнезде стал плотным.
Кто-то шумно обсуждал случившееся, кто-то ругался, кто-то всхлипывал.
Мы быстро миновали столовую. Охотник с подрисованными усами со стенного панно наблюдал за шумихой у своих ног с обыкновенной отрешённостью. На миг я очутилась совсем близко к своему старому столу. Здесь мы делили трапезу – Маркус, Дигна, Миссе, Кьерки, Рорри и я.
Дигна погибла во время обучения, ни разу не увидев ни Стужи, ни дворцового парка, о котором так мечтала.
Миссе захлебнулась ядом собственного изменившегося тела в валовой капсуле.
Рорри, судя по краткой заметке в «Голосе Химмельборга», ушёл из жизни сам, перед этим забрав чужие – и ненадолго пережив своего ястреба. Мне трудно было поверить тогда, что именно он – зловещий убийца, так долго державший город в страхе, хотя в заметке упоминались неоспоримые доказательства, обнаруженные господином Олке в его доме и на месте преступления.
Рорри, которого я знала в этих стенах, был мягким, спокойным, но главное – добрым. Гибель Миссе, вина и гнев свели его с ума… Иначе объяснить случившееся с ним было невозможно. Иногда мне казалось: всё это – только хитрая проделка Биркера. Может, гибелью Рорри просто воспользовались, чтобы навсегда закрыть дело убийцы-препаратора… Логично было предположить, что настоящий убийца – Магнус, что именно он убивал всех этих юношей-диннов, веривших, что серебро Стужи может стать золотом, и он же заманил Эрика в ловушку…
Но иногда я вспоминала Рорри в день моего рождения – мрачного, замкнувшегося в себе Рорри, Рорри с потемневшим взглядом, в глубине которого поселилась ненависть.
Возможно, Магнус нашёл способ свести его с ума.
А возможно, это и не понадобилось.
Так или иначе, Рорри больше не было – ни за столом, ни в Гнезде, нигде на свете, – и вместе с ним ушли ответы, ушла доброта, с которой он пришёл в этот мир, и мягкое спокойствие, которое он излучал.
Двух лет не прошло с моего первого ужина в Гнезде – и наш стол опустел наполовину. Я порадовалась тому, что давно уже живу с Эриком и не знаю, занял кто-то освободившиеся места или они так и напоминают пустотами о погибших, как лишившиеся владельцев кружки в шкафчике Кьерки.
Мы со Стромом свернули в коридор, ведущий к общей гостиной, и там я едва не споткнулась о сжавшуюся в комок прямо на полу Томмали, уткнувшуюся лицом в колени. Её плечи вздрагивали. Ледяная, как сама Стужа, спокойная, как звёзды… Даже в самых безумных фантазиях я не могла представить Томмали плачущей.
– Томми! – Эрик коснулся вздрагивающего плеча охотницы.
Она резко подняла раскрасневшееся, заплаканное лицо. Я надеялась увидеть на этом лице свирепость – но Томмали выглядела потерянной, перепуганной как малый ребёнок.
– Эрик. Какого дьявола… Ты знаешь, что это? Почему они… почему…
– Мы выясним почему, – мрачно сказал мой ястреб. – Возьми себя в руки, Томмали. Мы идём в гостиную. Ты нужна мне там.
Она как будто не слышала – в прекрасных глазах дрожали слёзы, причёска растрепалась. Губы беззвучно шевелились, как будто Томмали и сама изо всех сил пыталась – без-успешно – убедить себя подняться с пола и обернуться опять самой собой, бесстрастной и безупречной.
– Мы тебя догоним, – сказала я Эрику, делая шаг к ней. – Через минуту.
Помедлив, он кивнул:
– Минуту. Там и так много народу. Скоро станет больше.
Я осторожно опустилась на пол рядом с Томмали – не прикасаясь к ней, но так, чтобы она почувствовала тепло моего тела.
– Мне жаль. Это… что-то личное?
Она вздрогнула.
– Ты знаешь здесь хоть кого-то, для кого это не было бы личным?
– Нет, но… я знаю, ты служишь не первый срок. – Я бы никогда не решилась на подобную бестактность, если бы мне не нужно было привести её в чувство как можно скорее.
Томмали усмехнулась.
– Вот как? Думаешь, раз я пошла на второй срок добровольно, мне плевать, сколько он продлится?
Я молчала, и она покачала головой.
– У каждого здесь свои обстоятельства, Хальсон.
Многочисленные ноги препараторов мелькали перед нашими лицами, и отчего-то это делало сидение в углу у стены странно уютным – как будто мы были детьми, обсуждавшими свои детские секреты под столом, пока взрослые обсуждают свои у нас над головами.
– Я начинала как все. Думала, дойду до конца первого срока, и только меня и видели. Но потом… человек, который был мне важен, заболел. Заболел серьёзно. Моя семья… единственная семья, которая у меня осталась.
Я никогда не думала над тем, как могла бы выглядеть семья Томмали. Её сумасшедшая красота и дивный голос казались такими нездешними, что мне проще было предположить: Томмали появилась на свет как-то сама собой… Впервые открыла глаза в чаше огромного цветка или – что вероятнее – среди прекраснейших снегов Стужи.
– Мне жаль. Твой отец?
– Не совсем. – Она села прямее, вытерла слёзы. – Муж моей матери. Матери не стало давно, но он продолжал любить меня. Он меня не бросил. Так что я не бросила его.
Рваный шум, рывками докатывавшийся до нас со стороны гостиной, превратился вдруг в слаженный общий рёв, и я поняла: Эрик Стром заговорил с ними.
– Все эти годы он получал лучшее лечение, потому что я продолжала, и продолжала, и продолжала… – Томмали судорожно вздохнула. – Его не стало несколько недель назад. А мой второй срок подходил к концу на следующей неделе.
Не смущаясь моего присутствия, она достала из кармана шприц, щелчком отбросила колпачок, ввела иглу в разъём на руке, нажала на поршень. Через мгновение её лицо разгладилось, к взгляду вернулась привычная отрешённость.
– Так-то лучше, – прошептала она, а потом, пошатываясь, встала на ноги. – Идём.
Голова у неё, видимо, кружилась, потому что она снова прислонилась к стене, прикрыла глаза.
Я вспомнила голос Томмали, пленительный, обволакивающий каждого, кто его слышал. То, как естественно и просто входила она в Гнездо как к себе домой – оно и казалось её домом. А теперь выяснилось, что и она пленница Химмельнов – прекрасная певчая птица, которая беспощадно убивала сотни снитиров в Стуже ради того, чтобы продлевать одну-единственную жизнь.
– Наша форма – чёрная, белая, – сказала она, открыв глаза и внимательно глядя мне в лицо. – Но мир… Мир полон оттенков, Хальсон. Я была откровенна с тобой – и сейчас, наверное, кажусь тебе совсем другой? Я права?
Я кивнула.
– Тогда ты совершаешь ошибку. Есть многое здесь… что я полюбила. Даже если жизнь приходится проживать не так, как хотелось бы, она всё равно остаётся жизнью. Всегда найдётся что полюбить. А если полюбишь, уже никогда не сможешь назвать себя по-настоящему несчастной.
Некоторое время мы обе молчали, а потом Томмали сказала:
– И всё-таки через неделю я собиралась покончить со всем этим. Через неделю…
– Пойдём, – сказала я и протянула ей руку. – Он ждёт.
Людской поток понёс нас в сторону гостиной.
Ладонь Томмали была холодной – я почти ощущала, как эликсир расходится по её жилам. Как и многие другие, она, значит, использовала их без разрешения кропарей…
Чтобы уснуть и крепко проспать всю ночь не просыпаясь. Чтобы лучше видеть в темноте. Усилить руки и ноги на случай неприятностей, перед тем как отправиться в опасное место… Или стойко принять удар судьбы – лицо её снова казалось, как обычно, безмятежным.
– Хорошо, что Кьерки пока не знает, – пробормотала она.
– Почему?
– Он на охоте. Ушёл со своим ястребом ещё вчера.
Такое случалось. Самые опытные препараторы, бывало, застревали в Стуже дольше, чем на сутки.
– Он тоже должен был закончить… через несколько недель.
Это было для меня сюрпризом. Кьерки всегда казался одним из немногих по-настоящему, от всей души любивших жизнь препаратора – несмотря на шрамы, протез вместо руки, перекошенную походку. Кьерки сам рассказывал мне, что остаётся охотником и комендантом Гнезда заодно вполне добровольно.
«Кто ещё позаботится о вас так, как я? – говорил он и тут же торопливо улыбался, чтобы показать, что шутит. Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-нибудь, даже я, заподозрил его в гордыне. – Я люблю это место. Люблю помогать рекрутам. Люблю…»
Он всегда осекался и, я уверена, не подозревал, что напрасно так усердствует, скрывая свою главную любовь. О том, как он относится к прекрасной сладкоголосой Томмали, знали все.
«Да и куда мне идти, Сорта? У моей сестры дети, своя жизнь. В Химмельборг переезжать они с мужем не хотят – а я, наверное, никогда уже не захочу жить где-то ещё. Пройти реабилитацию и бездельничать? Нет, это не по мне».
«Разве они не оставили бы тебя комендантом просто так? – спрашивала я. – Без выходов в Стужу».
Кьерки только пожимал плечами: «Может быть. Но вспомни себя, когда ты только очутилась тут, Сорта. Доверяла бы ты мне, если бы я сам отсиживался в тепле, пока ребята рискуют собой? Нет. Я препаратор. Так уж вышло, и я ничего не хочу менять».
– Кьерки действительно решил оставить службу? Почему?
Томмали вздрогнула, как будто на миг пробудившись ото сна, – возможно, одурманенная действием эликсира, она вообще не заметила, что говорит со мной.
– У него и спросишь, Хальсон. Ты стала Эрику под стать – всё-то тебе интересно.
Я не успела ответить, потому что мы наконец очутились в гостиной.
Она была набита битком даже по меркам Гнезда – а ведь эта комната знавала дни, когда птенцы, и их наставники, и просто проходившие службу, и даже давно оставившие её занимали каждый свободный участок пола… Ради того, чтобы послушать песни Томмали, отпустившей мою руку и затерявшейся теперь в толпе. Ради того, чтобы отметить очередной громкий повод – например, проводить кого-то особенно любимого всеми в отставку… или в последний путь.
Даже по этим меркам в гостиной было тесно, и я без стеснения работала локтями, пробираясь ближе к камину – туда, где, стоя на двух составленных вместе столах, обращался к собравшимся Эрик Стром.
Я хотела открыть связь между нами, сообщить, что я здесь и смотрю на него. Но передумала.
Ему было не до меня. То, как он говорил, не имело ничего общего с речью, произнесённой давным-давно в Ильморе и так впечатлившей Иде Хальсон по прозвищу Сорта.
Тогда он говорил с безупречно выверенной степенью искренности; пробегал взглядом по лицам ильморцев так, чтобы каждый поверил: знаменитый ястреб говорит только для него, одного его выделяет из многих. Тогда он произвёл на меня впечатление отличного оратора, хорошо контролирующего и голос, и лицо, знающего, как именно завладеть вниманием толпы и вызвать симпатии даже у тех, кто дрожит от страха в ожидании Шествия.
Теперь всё было иначе.
В этот раз Эрик не использовал эмоции, чтобы управлять людьми, – нет, он сам стал обнажённой эмоцией, он позволял течениям своих ярости, пыла и воодушевления подхватить и себя, и слушателей. Поток, чистая энергия, в которую он превратился, не мог не увлечь за собой других – потому что он и сам отдавался этому потоку ревностно, как верующий в храме отдаётся молитве.
Должно быть, сейчас его голос ещё и потому так действовал на присутствующих, что Эрика Строма привыкли видеть спокойным, сдержанным, иногда насмешливым. Никто прежде не видел его таким – пылким, самозабвенным.
Никто, кроме меня.
Связь между нами дрогнула, и я ощутила, как он дрожит, как кружится его голова, – а со стороны казалось, что ничему ни изнутри, ни снаружи не дано поколебать его решимость.
– …Они правы – но и не правы тоже. – Он не кричал, даже как будто не повышал голос, и всё равно сейчас каждый в гостиной хорошо его слышал. – Да, тогда, когда многие из вас пострадали, когда многие рискнули всем, вы стояли плечом к плечу, чтобы помочь мне… Но и ради того, чтобы помочь каждому в этой комнате. Я стал поводом. Только поводом, чтобы громко сказать то, что давно уже следовало. Одним это стоило карьеры. Другим – жизни.
Взгляды людей в комнате повернулись в сторону музыкального угла, где над грудой составленных у стены кивр, барабанов и гитар висела одна из картин Горре. Белые снега Стужи, алые квадраты тавловых полей, призрачные фигуры ястребов, тёмные – охотников.
Сцена охоты.
– Никто из нас не желал этой жертвы. Каждый в этой гостиной хотел бы решить дело миром.
Толпа глухо забормотала.
– И поэтому вы остановились. Мы остановились. Потому что хотели мира! Но они не прислушались к нашим условиям.
У нашего протеста не было никаких чётко сформулированных условий – и Эрик об этом прекрасно знал.
– Да, я на свободе. И благодарен каждому из вас. Вы – каждый из вас – не позволили им казнить меня за преступления, которых я не совершал. – Эрик на мгновение замолк, переводя дух, и обвёл взглядом присутствующих, ни на ком не задерживаясь долго. – Но они были бы рады сделать это. Как рады были изгнать меня из Десяти… Потому что я слишком много говорю – а они не желают слушать.
Краем глаза я заметила, как в гостиную проскользнули новые люди – трое или четверо в обычной одежде. Они не были мне знакомы. Нервы мои были напряжены до предела – и я ощутила, что и Стром заметил их.
– Любая история не так уж важна сама по себе. Важно, что извлекут из неё люди. Уверен, вы все ждали: что они извлекут из этой истории? Я тоже ждал. Не прямоты. Прямота – не для людей, живущих во дворцах. Но я ждал знака. Знака, что нас услышали. И теперь… теперь мы получили знак! – Он повысил голос, и люди в гостиной громко загудели разом, задвигались, словно, ворча, огромный зверь пробуждался от спячки. Но Эрик заговорил опять – и зверь вновь улёгся. Я почувствовала: что-то такое было в его голосе, в его взгляде, что заворожило этого зверя, и теперь Эрик Стром владел им – мог послать вперёд одним словом, одним движением руки.
– Мы наполняем светом и теплом их города, мы даём им кров и пищу, протезы и лекарства, автомеханики и поезда…
«Мы» и «они». В комнате как будто стало холодней. Спины передо мной задвигались, и я увидела Барта и Анну, стоявших вместе у старого столика для тавлов. На миг я разглядела их лица. Анна смотрела на Эрика, улыбаясь, и её глаза горели. В глазах Барта не было огня. Только тревога.
Слушая возбуждённый гул, я подумала о войне, знакомой мне только по книгам. В этих книгах, повествующих о битвах за Алую пустыню, раздоре между Рамашем и Вуан-Фо, многолетних сражениях кагадцев с кочевниками, война всегда начиналась именно так – с появления «их» и «нас».
Воздух в гостиной казался сгущённым; каждый вдох давался труднее. Я подумала, что дело не в столпившихся здесь людях – или не только в них. Здесь творилось что-то такое, что решит, быть может, будущее Кьертании.
История сгущалась, как тьма в ночном небе, история уплотняла воздух и сдавливала грудь.
Кто-то разбил чашку, а потом и весь шкафчик Кьерки опасно покачнулся, задребезжав стеклянной дверцей.
– Не напирайте, эй!
Комната заволновалась, но Стром заговорил снова – и воцарилась тишина.
– Вы многим рискнули, чтобы помочь мне, когда я был в Каделе. Вы действовали, чтобы показать им, что значит братство препараторов. На этот раз действовать буду я. Я сделаю всё, чтобы заставить их считаться с нами. Но если они будут продолжать давить на нас…
Толпа глухо забормотала, заволновалась – и краем глаза я заметила, как люди, одетые в обычную одежду, не похожие на препараторов, начали пробираться к выходу.
«Молчи, – думала я. – Пожалуйста, молчи; хотя бы подожди, пока их здесь не будет…»
Но связь между мной и Стромом была закрыта – хотя он не мог не чувствовать, как я бьюсь в неё, слабо, но упорно.
И он не мог не видеть этих людей, которые, конечно, запомнят, кто именно поднимает препараторов на бунт. Что тогда?
Устранить одного проще, чем бороться со всеми. В Химмельборге Эрику негде будет спрятаться.
Наверное, впервые в жизни я подумала о Стуже – белоснежной, спокойной – как о доме, по которому скучаю. Там, на её ледяных равнинах или в горячих подземных коридорах, перевитых дравтовыми жилами, мы могли бы скрыться от всего мира до тех пор, пока не будет наконец раскрыта тайна Сердца…
Но мы не сможем уйти в Стужу навечно.
– …Сегодня мы не вышли на службу…
– Мы не выйдем и завтра! – закричал кто-то из угла, и несколько голосов подхватили этот крик.
– Мы не выйдем, пока они не отменят…
– К дьяволам! Пошли они все…
Но я слышала и другие голоса.
– Годом больше, годом меньше. Всё лучше, чем…
– Кто позаботится о моих родителях, если что? Может, ты? Или он?
– Строму хорошо говорить – был бы я тоже один, я бы…
– Лучше не лезть во всё это. Мир всегда был так устроен. Думаешь, кто-то скажет нам спасибо, если мы кончим в Каделе? Попомни мои слова: над нами же ещё и будут смеяться. Они…
Но поддерживающих Строма было больше. Много больше.
Шкафчик снова накренился. Взвизгнула женщина.
– Мы выйдем, – сказал Стром мягко и тихо, и толпа изумлённо умолкла. Анна тихо рассмеялась, а Барт нахмурился. – Пусть не думают, что отказ от службы – единственное оружие в наших руках. Это не так. В прошлый раз горожане были напуганы. Они были злы – на нас. Завтра мы не дадим им повода. Не мы будем теми, на кого они станут злиться.
– Что именно ты предлагаешь? – спросила крупная женщина с широким лицом, рассечённым шрамом. Клыки вурра – судя по тому, как именно змеилась не слишком аккуратно сшитая плоть.
– Я не предлагаю. Я прошу. Прошу: поверьте мне. Дайте сутки… – На мгновение Стром умолк, а потом добавил, взглянув в глаза одному из соглядатаев: – И защитите меня, пока делается то, что должно быть сделано. В Стуже мне бояться нечего. Но в городе…
Люди заспорили, зашептались, а потом кто-то выкрикнул:
– Если твой секретный план не сработает, что тогда?
– Тогда мы всегда можем вернуться к забастовке. – Эрик недобро улыбнулся. – Мы можем ещё много чего, чтобы показать им: не стоит кусать руку, которая кормит. – Он повысил голос, снова посмотрев в лицо одному из соглядатаев: – Потому что это не они кормят нас. Это мы кормим их! И мы заставим их усвоить это – раз и навсегда!
Препараторы загудели, зарычали, засвистели, и на миг всё смешалось в чудовищной какофонии. Я смотрела по сторонам и не узнавала знакомых. Все лица стали чужими, искажёнными яростью.
– Мы с тобой!
– Пусть попробуют тронуть одного – придётся иметь дело со всеми!
– Стром!
В толпе оставались несогласные – но их голоса тонули в общем шуме.
Соглядатаи снова заработали локтями, пробираясь к дверям, а я – к столам, на которых стоял Эрик.
– Стром!
– Стром!
– Стром!
Я наконец очутилась рядом с ним – и не узнала его глаз. Эрик часто и помногу пил снисс, но я никогда не видела его пьяным. А сейчас он выглядел опьянённым – криками и движением толпы, словно ставшей в этот миг единым организмом.
– Эрик, там люди… ты тоже их видел? Их нужно… нужно остановить!
Несколько человек, стоявших ближе к Строму, услышали меня и отвлеклись от того общего, что владело сейчас всеми в гостиной.
Я знала, что не должна спорить с ястребом прилюдно, но моё сердце сжималось от страха за него. Я не понимала, почему он решил вот так рисковать, зачем привлекает к себе внимание, для чего дразнит их.
Это было как страшный сон – он бросал на поля всё, что имел, – а значит, и всё, что имела я, тоже…
Его глаза задержались на мне, взгляд прояснился.
– Позже.
– Нужно остановить их. Они…
– Позже, – повторил он, и на миг лицо его стало совсем таким, каким было оно когда-то – кажется, много жизней назад – в тренировочном зале, где он снова и снова заставлял меня взбираться на бревно, а потом падать, падать… – Приказ ястреба, Хальсон.
Я была препаратором, и поэтому мои губы не дрогнули. Я кивнула и отступила назад – туда, где стояли, тихо переговариваясь между собой, госпожа Анна и Барт.
Завидев меня, они умолкли. Анна улыбнулась мне как-то по-новому – были в её взгляде не только привычные насмешка и холодок, но и что-то похожее на сочувствие.
– Вот и птичка долетела. Наверное, очень гордишься им, м?
Я промолчала.
– Ты тоже знала, что он собирается сделать, девочка? – спросил Барт, и Анна хихикнула:
– Она не просто знала, Барт. Разве я не сказала сразу? Какое упущение. Девочка не проста, совсем не проста. И верно – с чего бы ещё наш Эрик потерял голову?
Барт покачал головой.
– Я-то был уверен, что это его идея. Думал, только с него самого сталось бы… вот так поставить себя под удар.
Болезненно – но я выдержала его взгляд.
Анна наблюдала за нами с явным удовольствием. Лицо её было сытым и довольным, как у взятой с улицы в тепло кошки. Отчего-то я была уверена: она утаила авторство идеи и решила поделиться им только теперь неспроста. Принял бы Барт наш план, если бы знал, что не сам Эрик предложил его?
– Ну, ну, смотри веселей, Барт! – пропела она. – Он знает, что делает. Они его пальцем не тронут – если у них есть капля мозгов. – Она поочерёдно подтянула длинные чёрные перчатки. – Да. Я и не думала, что всё это случится так скоро. Что ж, тем лучше.
Толпа сдавливала нас со всех сторон; кто-то наступил мне на ногу. Я снова увидела Томмали. Она стояла совсем рядом, прислонившись к книжному шкафу, и задумчиво смотрела на Строма.
Люди рядом с нами спорили, и, воспользовавшись тем, что в гомоне никто не смог бы нас расслышать, Анна наклонилась ко мне.
– Не ожидала, что он решит быть таким… убедительным уже сегодня, – сказала она вкрадчиво. – Нашёл что-то новое, м? Или у него появились новые причины бояться?
– Я не понимаю, о чём вы. – Я поймала себя на том, что понятия не имею, насколько много известно Анне.
– Любопытно, если и вправду так, но я в этом почему-то сомневаюсь…
Крики заглушили её следующие слова. Кто-то о чём-то спросил Эрика, а он ответил, и его слова, видимо, всем понравились, потому что теперь я видела ещё больше кулаков, выброшенных вверх, слышала ещё больше криков, теперь почти весёлых, как на рекрутской пирушке.
– Стром! Стром!
– Препараторы!
– Ого-го!
Они ликовали, хотя он даже не сказал им, что именно собирается делать, не дал им понятного плана. И всё же они поверили в него быстро – и с каким-то облегчением, как будто радовались, что есть на кого свалить необходимую, но никому не желанную ношу.
Я представила, как с таким же радостным облегчением все они отрекутся от него в случае неудачи, и по коже пробежали мурашки.
Людей в обычной одежде в комнате больше не было. Эрик шёл прямо ко мне сквозь толпу, через десятки рук желавших хлопнуть его по плечу – или просто прикоснуться.
«Ждите и будьте готовы» – вот всё, что он им сказал. Но люди, собравшиеся тут, были не совсем людьми. Мы были препараторами – а значит, хорошо умели чувствовать оттенки, намёки…
Обещания.
В словах Эрика Строма было обещание грядущих проблем, а многие здесь не боялись проблем, более того, желали их. Они привыкли к постоянным трудностям службы и были готовы раз за разом совершать невозможное. Веками они шли на это, участвуя в негласной сделке: взамен кьертанцы платили им уважением, признанием заслуг…
То, что происходило сейчас, вряд ли было первым в истории случаем, когда баланс оказался нарушен. Но Химмельны умели сделать так, чтобы сама память о событиях оказывалась стёртой, когда это было необходимо. До кьертанцев долетали редкие слухи, далёкие отголоски того, что то ли было, то ли не было…
У меня было слишком мало информации, чтобы знать наверняка, и всё же я чувствовала: то, что происходит сейчас, не случалось прежде. До сих пор никто не прикасался к Сердцу, не подходил так близко к тайне Магнуса и подобных ему.
До сих пор у искавших проблем препараторов не было Эрика Строма.
Прежде я всегда представляла себе: мы разгадаем загадку Сердца, Стужа падёт – и только потом черёд дойдёт до Химмельнов. Чтó именно препараторы сделают с ними, как именно обустроят новый мир – несмотря на то, что мы с Эриком часто говорили об этом, – я представляла себе смутно.
Теперь мне казалось, что даже этот план, и без того зыбкий, как пар над ледяной речной водой, становится ещё более призрачным. Всё менялось, всё творилось прямо сейчас – каждым жестом, словом, выкриком… Если всё выйдет из-под контроля – поведёт ли их Эрик до того, как мы справимся с Сердцем? И если да – то куда?
Почему-то я подумала об Аде и Ласси – об их хрупкости и нежности, о том, как золотились их волосы в лучах холодного солнца, когда на прошлой неделе я пришла за ними в пансион, и о том, каким светом засияли мне навстречу их глаза, когда они, увернувшись от рук наставницы, бросились ко мне.
…Эрик шёл через гостиную походкой, какой я не видела у него прежде, – с расслабленными, широко развёрнутыми плечами, неспешно – как будто упала с плеч привычная тяжесть, как будто он принял наконец решение и коснулся фигуры на полях для тавлов… А раз коснувшись фигуры, игрок должен ходить.
«Прошу, больше не делай так, Иде».
Его голос вломился в мою голову почти грубо, и я едва успела открыть связь в ответ.
«Я не могу просить тебя не сомневаться во мне. Но если сомневаешься – не делай этого прилюдно. Мы всё обсудим потом».
Я не успела ответить – потому что в этот момент двери в гостиную открылись, и все как-то сразу повернулись в ту сторону, или это мне показалось, – до этого люди то и дело сновали туда-сюда, и это не привлекало столько внимания.
Но мы были не совсем людьми, мы были препараторами и умели чувствовать оттенки и намёки, рассеянные в воздухе, и в этот раз воздух дрожал, как туго натянутая струна на одной из кивр Томмали. Почувствовав эту дрожь, я замерла, неосознанно сделала шаг вперёд, к Эрику, будто он мог защитить меня от того, что уже вот-вот войдёт в двери…
На пороге появился Маркус, а рядом с ним – ещё один препаратор, едва мне знакомый.
Волосы у обоих были влажными – видимо, ехали сюда из самого центра в спешке, потому что по правилам избежать душа после выхода из Стужи было нельзя, а вот не просушить волосы – можно.
Маркус, бледный, с плотно сжатым ртом, несколько мгновений молчал, бездумно шаря взглядом по лицам собравшихся – пока не наткнулся на моё. Тогда его губы дрогнули.
– Кьерки погиб, – сказал он. – Кьерки… не вернулся с охоты. Он погиб… в Стуже.
И радостного возбуждения, владевшего всеми только что, не стало.
Мыслей почти не было, но одна смутно мелькнула в упавшей на мир пустоте: я вдруг подумала, что, наверное, ни возбуждения, ни радости в этих стенах больше никогда не будет.
Никогда больше мы не будем ни смеяться, ни пить, ни нестройно петь и вопить поздравления или тосты в гостиной Гнезда.
Никогда.
Маркус, кажется державшийся всё это время только желанием добраться сюда и рассказать о случившемся, сделал несколько неровных шагов, а потом вдруг уткнулся мне в плечо лицом и заплакал. Я обняла его – и сама не поняла, кого обнимаю.
…Конечно, я была не права. Гнездо повидало ещё много радости. И много позже все раздавленные этим новым горем опять улыбнулись, а потом и засмеялись… Такова уж участь живых – снова улыбаться, и смеяться, и петь даже после самых страшных потерь.
Но пока что в комнате плакали. Гнездо повидало немало смертей, но, мне кажется, ни одного из погибших не оплакивали так, как его.
Плакала даже Анна – не закрывая лица, не стыдясь слёз. Плакал Барт, ставший сразу очень усталым и старым.
Я боялась посмотреть в лицо Эрика – и, чтобы отложить это ещё ненадолго, нашла взглядом Томмали.
Она, очень прямая и спокойная, смотрела в пространство своим обычным безмятежным, нездешним взглядом и тихо смеялась. В её руке, упавшей вдоль тела, я заметила новую ампулу эликсира.
Хлопнула створка неплотно закрытого окна. Ветви дерева, цветущего за окном, заколыхались на ветру – и белые-белые лепестки были похожи на снег.