Несмотря на все старания, «Крудли» всё ещё выглядели кофейней – но, надо признать, кофейней уютной. Широкие столы накрыли белыми скатертями с вышивкой – по краю, приподнимаемые ветерком из то и дело открывавшейся двери, плясали алые коровы – символ плодородия. В вазах стояли цветы – те же, что в букете невесты, – а все свободные поверхности мерцали огоньками бесчисленных свечей, несколько коробок с которыми Ульм сам помогал Вэлу перетаскать сюда пару дней назад.
Очаг жарко пылал, и над огнём покачивался заключённый в клетку и заверенный печатью владетеля кусок хаарьей печени. Над входом красовались пожелтевшие от времени оленьи рога. В углу настраивали инструменты музыканты – всего двое, но вид у них был решительный. Церемонию должны были провести прямо здесь. Поблизости не оказалось храма Души, выяснилось это, когда до свадьбы оставалось всего три дня, и после недолгих уговоров – и не без помощи лишних пары химмов – Унельму удалось зазвать в кофейню служителя. Тот, крупный и плечистый, совершенно непохожий на храмовника, уже шелестел по полу белым храмовым балахоном. Что-то сосредоточенно бормоча себе под нос, он раскладывал на каминной полке браслеты из дешёвого серебра, чашу и жезл из валовой кости, мешочек с терковым порошком, сухоцветы и нож.
– Познакомьтесь! – Вэл, сияя, подвёл к ним невесту. – Лиде, с моим лучшим другом Унельмом ты уже знакома. Это его родители, господин и госпожа Гарт, а это…
– Лудела, моя подруга. А это Тосси. – Объяснять, кем ему приходится Тосси, было бы слишком долго, поэтому этим Унельм решил ограничиться.
– Очень рада, что вы к нам пришли. – Кажется, невесте было неловко, но она держалась мужественно. Платье на ней было простенькое, из самой дешёвой ткани, зато короткое пальто, которое она ещё не успела снять, выглядело новехоньким – может, одолжила у кого-то из подруг. Светлые волосы были собраны в высокую причёску и украшены цветами, как и положено по традиции, алыми и белыми. Вообще Лиде была ровно такой, какой её запомнил по прошлой встрече Унельм: невысокой, крепенькой, с круглыми румяными щеками. И всё же она показалась ему куда более хорошенькой, чем раньше. Может быть, из-за того, какими глазами на неё смотрел Вэл. Может, из-за того, что он и сам теперь смотрел на неё как будто немного его глазами.
Пару мгновений все неловко молчали, зато потом заговорили разом – мать с отцом наперебой поздравляли будущих Орте, Лудела дружески взяла под руку невесту и похвалила её причёску. Лиде стала ещё румянее и милее, Вэл раздувался от гордости. Словно сговорившись, явились в «Крудли» сначала родители невесты с многочисленной роднёй, а потом её подруги. Последними вошли Олке и Мем. Та по случаю праздника не курила – во всяком случае, пока – и надела длинное бархатное платье, коричневое с белыми цветами, какого Ульм на ней прежде никогда не видел. Задумавшись, он вдруг понял, что вообще никогда не видел её за пределами отдела и ближайших окрестностей.
Со стороны Вэла, кроме них, почти никого не было – его семья жила на глухой окраине Дравтсбода, родители работали на дравтовой вышке и разрешения приехать в столицу на свадьбу сына получить не сумели.
Но, видимо, это его не слишком опечалило – он, тихо сияя, глядел на невесту, пока служитель не попросил всех занять места за столами.
Усаживаясь между матерью и Луделой, Унельм вдруг замер от внезапной мысли: вот она, та жизнь, которая была бы у него, не получи он билета на бал от Сорты, не высмотри одинокую девушку в синем, не зайди в ту беседку.
Не было бы Магнуса – а значит, Унельм, наверное, не преуспел бы в Нижнем городе, не увидел бы смерть препаратора, не задолжал бы услугу владетелю преступного мира, Белому Веррану. Сверчок сейчас не сидел бы напротив, застенчиво накрывая колени вышитой салфеткой и глядя на него, Унельма, с немой и бесконечно преданной любовью, – но в остальном всё было бы так. Родители, коллеги, друзья – обычная, весёлая, предсказуемая жизнь… Девушка – возможно, вот эта самая девушка, которая специально, чтобы угодить его родителям, оделась скромнее обычного. Девушка, которая могла бы быть рядом на дружеских пирушках или после работы. Родители смотрели на неё ласково; он был уверен, что она – бойкая, улыбчивая, красивая – пришлась им по душе.
Да, жизнь могла бы быть простой и приятной – без сложностей и того упоительного, своенравного счастья, которые принесла ему встреча с Омилией, пресветлой наследницей кьертанского престола.
Если бы она могла очутиться тут, рядом с ним, понравилось бы ей в «Крудлях», среди простых и весёлых людей?
Он был уверен, что да.
Здесь даже Олке стал вдруг выглядеть непривычно расслабленным – как ни в чём не бывало болтал с кем-то из многочисленных тётушек Лиде. И судя по тому, что та выглядела вполне довольной, не бледнела и не искала повода улизнуть, ради праздника говорил он не о службе.
– Лиде сказала мне, что они хотят завести детишек, когда у твоего друга закончится срок, – шепнула мать, наклонившись к нему, и Унельм невольно поёжился. Всего второй день, как он, наконец, снова видит её, и вот она завела старую песню. В Ильморе нередко женились рано – были бы жених и невеста, а его старикам никогда не нравилось, что он привлекает так много внимания. Пожив немного вдали от них, Ульм понял, что они, должно быть, хотели, чтобы он остепенился быстрее, чем вляпался в неприятности.
Он почувствовал, как волей-неволей расплывается в широкой улыбке.
Какое счастье, что он стал препаратором, что каждое утро колет себе дрянь в разъём на запястье, что не раз рисковал жизнью на службе «пятому кругу» – и что решился подойти к одинокой девушке в синем платье.
– Улли? Ты, выходит, тоже сможешь детей завести, сынок? – спросила мать. И как можно спрашивать о чём-то одновременно так робко и так настойчиво?
– Ну, технически нам нельзя заводить детей только до окончания службы, – пробормотал он, стараясь говорить как можно тише, чтобы Лудела, сидевшая по другую сторону от него, не услышала.
– Нельзя? – переспросила мать. Она тоже говорила тихо – хорошо, что тоже не собиралась включать Луделу в разговор… во всяком случае, пока что. – Но если вдруг… ты понимаешь…
– Для мужчин-препараторов это часто невозможно из-за всех наших эликсиров, – быстро сказал он, но, конечно, не вынес её опечаленного вида. – Но… но потом, после реабилитации, если, хм, здоровье позволит, тогда, разумеется…
– Вот было бы счастье, – вкрадчиво сказала мать, и по его спине пробежал холодок. – Как же тебе повезло, Улли, как повезло. – Она бросила взгляд на Олке, которого – что уж там, не без оснований – считала главным благодетелем сына. – Ты ведь писал, что дозы у вас маленькие, спасибо господину Олке, который тебя разглядел, сынок… Когда отслужишь, будешь ещё так молод. Я верю… – Глаза её подозрительно увлажнились, и она запнулась. – Думаешь, если это случится, Улли, вы бы хотели остаться здесь, в Химмельборге? Или, может…
Слава Миру и Душе – служитель громко кашлянул. Всё-таки лицо у него под капюшоном было совершенно бандитское – если бы не храмовый знак на шее, Унельм подумал бы, что договорился о церемонии с мошенником. Но когда тот заговорил, голос его зазвучал неожиданно чисто, разом напоминая о высоких сводах храма Души. Музыканты тронули струны – один пальцами, другой изогнутым смычком из элемеровых жил и косточек, – и полилась музыка, тихая, торжественная. Может быть, они не всегда попадали в ноты, но ошибки компенсировались глубоким чувством.
Видимо, музыканты уже успели хлебнуть снисса.
– Я приветствую вас всех от имени Мира и Души. Прошу, встаньте.
Заездили по полу ножки стульев.
Унельм поднялся и вдруг поймал взгляд Луделы – глаза её смеялись. Она что, слышала их с матерью разговор?
«Когда отслужишь…» Унельм представил себе, как приходит к Олке – наставник к окончанию его срока, должно быть, здорово сдаст – и говорит ему, что хочет уйти.
– …Мужчина и женщина – Мир и его Душа. Союз двух домов – и двух любящих сердец. Высокая честь – и высочайшая ответственность. Сын дома Орте, дочь дома Хорстон, прошу, подойдите… к алтарю.
Каминная полка, несмотря на все его старания – хозяйка «Крудлей» водрузила на неё маленький домашний гонг, – не слишком походила на алтарь, но Лиде, опираясь на локоть жениха дрожащей ручкой, смотрела благоговейно.
Кажется, впервые Вэл вдруг показался Унельму взрослым мужчиной, а не робеющим юношей. Он вёл невесту уверенно, не глядя по сторонам, и его круглое, непривычно бледное лицо казалось сейчас красивым.
Перед глазами Ульма мелькнула новая картинка. Теперь уже он сам – разумеется, в новом коричневом пиджаке – ведёт к алтарю невесту. Её пальцы дрожат в его руке, глаза – озёрные глаза с веснушками у самых ресниц – сияют…
Вэл и Лиде опустились на колени, и служитель поочерёдно бросил в очаг три горсти теркового порошка. Пламя ярко вспыхивало, озаряя обращённые к нему лица изумрудно-зелёным, золотым, лиловым.
– Здоровье и плодородие… Благополучие и прибыток… Мир и любовь… Помолимся.
Все прикрыли глаза – все, кроме Олке и самого Унельма. Наставник поймал его взгляд и подмигнул.
Служитель поджёг сухоцветы от всё ещё подсвеченного терком пламени и теперь окуривал светлым дымом жениха и невесту. Лиде чихнула и испуганно закрыла рукой рот и нос.
Были прочитаны молитвы – и к Миру, который должен был обеспечить молодой семье процветание, и к Душе, которой следовало указать им к этому процветанию такой путь, чтобы не пришлось сделать ради этого никакого зла.
Потом служитель пригласил к алтарю родителей Лиде. Они преклонили колени рядом с четой и медленно, торжественно ответили на все положенные ритуалом вопросы.
– Кто эта девушка? Кто родил её?..
Унельм вдруг заметил, что и Тосси тоже сидит с широко раскрытыми глазами. Наверное, в Нижнем городе негде было научиться священным обрядам – но куда там смотрят в этом его пансионе, за который Унельм отвалил неприлично круглую сумму? Почувствовав его взгляд, Сверчок покраснел, и Ульм сурово нахмурился, а потом скорчил рожу. Хорошо, что хихикнул Тосси совсем тихо, – иначе здорово им обоим влетело бы после церемонии от господина и госпожи Гарт.
– Кровь семьи защитит тебя.
Лиде вздрогнула, когда её лба коснулся кинжал служителя, обагрённый кровью господина Хорстона – жена уже бинтовала его ладонь белым чистым платком.
Потом точно таким же образом благословили Вэла – ведь его родители здесь быть не смогли.
– Родная земля от порога твоего дома…
Служитель достал из кармана одеяния два мешочка. Здесь родители Орте расстарались – и с ближайшим поездом передали сыну драгоценную горсть.
Земля осыпала головы и плечи Лиде и Вэла, и пламя в очаге затрепетало, как будто получило ещё теркового порошка. Унельм поёжился – никакого рационального объяснения этому не было. Может, зря он оскорбляет ритуал, беззастенчиво таращась, пока служитель не видит? В любом случае что сделано – то сделано, и он решил, раз уж так вышло, досмотреть до конца.
Многое в свадебном ритуале напоминало тот, который проходил он сам, перед тем как покинуть родной дом и отправиться на службу. Конечно, было что-то общее в том, чтобы обручиться с женщиной и с отделом – взять хотя бы Олке, – и всё же…
Служитель чертил на телах Лиде и Вэла священные знаки костяным жезлом: касался чрева невесты, паха жениха, груди и плеч, покорно склонённых лбов, умащённых кровью и землёй.
Довольно странно смотрятся, если вдуматься, все эти ритуалы, нацеленные на плодородие, когда женится препаратор. Ведь задачей Вэла – по крайней мере, до реабилитации – будет не дать жене зачать, и все присутствующие это хорошо понимают.
Конечно, контролировать мужчин-препараторов вне брака было куда сложнее, чем женщин. Как и на многое другое, на нарушение этого запрета смотрели сквозь пальцы – и некоторые, Унельм знал, пытались сделать ребёнка в первый же год службы, пока воздействие препаратов и эликсиров на организм было минимальным. Такой ребёнок, если он вообще появится на свет, не будет носить фамилию отца, его рождение будет риском – но многие решали, что это лучше, чем остаться ни с чем после реабилитации.
Унельм представить не мог, до чего сильно должна любить женщина, чтобы согласиться на такое – рискнуть собой и чадом, а после годами жить одиноко, храня секрет и утешаясь тайными встречами, – и ждать окончания службы, чтобы – если не изменит, не разлюбит, не погибнет – стать наконец законной женой.
Интересно, как среагировали родители Лиде, когда она сказала им, где служит жених? Сейчас вид у них довольный. Уважают решение дочери? Утешаются деньгами препаратора? Верят, что малые дозы эликсиров и характер службы Вэла – не на заводе, не в мастерской – пощадят здоровье будущих внуков?
Очень может быть, что так оно и будет. Унельм впервые задумался о том, что мать права – сам он тоже имеет все шансы стать однажды отцом. Хорошие шансы, куда лучшие, чем у многих прошедших Арки.
Он попытался представить это – своих будущих детей – и не смог, потому что даже в фантазиях рядом с ними не было места Омилии.
Служитель наконец отложил жезл и теперь колдовал над чашей, наполняя её тёмными жидкостями из подозрительных пузырьков.
Музыканты – их глаза, заметил Ульм, тоже были благоговейно прикрыты – продолжали играть. Хорошие ребята – он-то боялся, что им знакомы только кабацкие танцы и церемония Вэла и Лиде пройдёт без музыки.
– Вэл Орте, ты берёшь эту женщину, Лиде Хорстон, в жёны перед лицом служителя Мира, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать её мир и душу даже в самый страшный холод?
– Клянусь. – Голос Вэла, спокойный, твёрдый, прозвучал незнакомо. Он осторожно принял чашу из рук служителя, сделал глоток неведомого зелья, которое доведётся попробовать дважды только овдовевшим – и решившимся на новый союз.
– Лиде Хорстон, ты берёшь этого мужчину, Вэла Орте, в мужья перед лицом служителя Души, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать его мир и душу даже в самый страшный холод?
– Да. Клянусь. – Руки Лиде дрожали, когда Вэл поил её из чаши, и тонкая тёмная струйка сбежала вниз по подбородку – пара капель попала на ворот платья.
Пустяки – недобрым предзнаменованием считалось только пролить питьё на пол или, того хуже, выронить чашу. Испорченное же платье, напротив, наверняка посчитают знаком удачи – жертвой, принесённой в дар будущему благополучию.
Кинжалом служитель раздробил лёд, который принесла в миске с ледника хозяйка «Крудлей», и погрузил браслеты, всё это время ждавшие своего часа на каминной полке, в холодное, порозовевшее от крови господина Хорстона крошево.
– Лёд и кровь – мир и душа Кьертании. Земля и Стужа, холод и жар, смерть и жизнь, вечная незыблемость – и вечное течение. Мир и Душа… помолимся.
Все вокруг забормотали молитвы – с изумлением Унельм заметил, что даже Олке шевелит губами.
«Мир и Душа, если вдруг почему-то вы и вправду не нашли сегодня дел поинтереснее, чем наблюдать за свадьбой этого балбеса, помогите ему – со службой, реабилитацией и всем прочим. Он вообще-то хороший парень – и девчонка у него хорошая, раз полюбила такого».
Служитель защёлкнул на запястьях Вэла и Лиде влажные браслеты, помог им обоим подняться с колен.
– Перед лицом Мира и Души на незримых святынях клянусь: этот союз истинен и справедлив и не будет покоя любому, кто решится встать между Вэлом и Лиде Орте.
Склонившись, Вэл поочерёдно поцеловал руки невесты – нет, жены, теперь она была его женой, – а потом она сделала то же самое с его руками.
Музыканты с силой ударили по струнам и заиграли плясовую, а гости – даже самые набожные открыли наконец глаза – засуетились и устремились к камину, чтобы поздравить молодых и поблагодарить служителя.
– Церемония что надо, – шепнула Ульму Лудела, беря его под руку. – В Нижнем городе такого не увидишь.
– Там, что же, не женятся?
– О, женятся, ещё как. – Лудела хихикнула. – На свадьбу моей знакомой пришли даже охранители, а ведь их никто не приглашал. Может, и тут до этого дойдёт – просто подождать надо?
– Вряд ли. Хотя, конечно, если мы очень постараемся…
После первого же круга снисса общая напряжённость ушла – отец Ульма степенно беседовал с родителями Лиде; их дальняя родня жила, оказывается, когда-то в соседнем с Ильмором городке. Госпожа Гарт взяла под крыло Сверчка – она, как и отец, вообще легко и быстро сходилась с детьми. Уже в детстве Ульму часто казалось несправедливым, что у его родителей, таких добрых и заботливых, один-единственный ребёнок, в то время как у соседей – неблагополучных, несчастливых – полон дом ребятни. Мать ласково трепала Сверчка по голове, о чём-то расспрашивая. Рядом с ними хрипло каркала над его ответами Мем.
Подружки Лиде, её многочисленные родственники и друзья сбились в кучу, к которой прибились и куда менее многочисленные гости со стороны жениха. Олке всё ещё болтал с невестиной тетушкой – он, оказывается, довольно долго мог вести себя как самый обыкновенный человек. Это открытие поразило Унельма.
После третьего круга – Вэл, уже изрядно захмелевший, поднял чашу за своего лучшего друга, без которого не было бы ни свадьбы, ни знакомства с невестой, – начались танцы.
Эти танцы были совсем непохожи на дворцовые чинные кружения, и Унельм пожалел, что Омилия этого не видит.
Он поплясал с Луделой, с матерью, с разрешения жениха – с Лиде, а потом опять с Луделой и матерью. В промежутках он курсировал между залом и кухней, следя, чтобы всем хватало выпивки и еды, – в конце концов, кто-то должен был этим заняться, и уж точно не Вэл.
У стены явно скучала опечаленная чем-то подруга невесты, та самая Мэв, что была в кабаке в день знакомства. Унельм потанцевал и с ней – она, оказывается, тоже очень хотела замуж, а её парень не желал понимать намеков, а ведь он даже не препаратор, из хорошей семьи торговцев углём… Кружа её, Унельм высказал всё, что думает о глупости дружка такой редкой красавицы, а хорошенько рассмешив её и до конца вечера стерев грусть с её лица, вернулся к Луделе, которая начинала опасно хмуриться.
Поймал на себе полный любви взгляд матери – и улыбнулся.
«Как хорошо ты улыбаешься, мама. Что ещё показать тебе, чтобы хватило запаса радости на год или два – на столько, сколько ещё мы не сможем увидеться?»
Голова у него кружилась, и, чтобы дать передохнуть и себе, и музыкантам, он предложил желающим посмотреть фокусы.
Лиде хлопала в ладоши как маленькая девочка, и Вэл посматривал на неё с такой гордостью, будто сам долгими часами отрабатывал «двойную ленту» и «прыжок химма».
Даже служитель покинул «Крудли» уже затемно и заметно кренясь вбок, а музыканты играли до последнего, и под конец их струны дребезжали, как старый механизм, – но это уже никого не заботило.
Танцевать последний танец вышли все, кроме Сверчка, который дремал, прикорнув на лавке. Даже отец Унельма вывел мать в центр комнаты, бережно поддерживая за талию. Ульм и не помнил, когда в последний раз видел родителей танцующими. Сам он пригласил Луделу, и теперь они медленно покачивались, стоя в тёмном углу и время от времени задевая локтями других танцующих – «Крудли» не были, как ни крути, рассчитаны на танцы.
– Спасибо за отличный вечер, – шепнул он ей. – И за то, что выручила. Ты – лучшая. Надеюсь, ты повеселилась, потому что…
Лудела прильнула к его губам – так быстро и неожиданно, что он не успел уклониться.
От неё пахло сниссом с яблочным соком, сладковатыми цветочными духами, пряностями – только что им всем подавали скер, традиционный десерт из теста, свёрнутого восьмёрками – в знак бесконечности брачного союза, – и жжёного сахара. От неё пахло его первыми днями в Химмельборге – днями, наполненными и весельем, и отчаянием, и тревогой, и упоением. Разом он вспомнил множество их прежних поцелуев – и не сразу отстранился. Не только потому, что был слишком пьян и растерян, но и потому, что не хотел причинять ей боль. А ещё потому, что знал: родители могут сейчас смотреть на них.
– Лу, – шепнул он, когда она отстранилась сама, – прости, но…
– Не за что извиняться, красавчик из Ильмора, – отозвалась она, принуждённо хихикая и глядя им под ноги. – Но мог бы и ответить… так, ради приличия.
– Прости, – повторил он беспомощно. – Я…
На этот раз она ничего не сказала – мягко, но решительно высвободилась из его рук и пошла к выходу. Ему не оставалось ничего, кроме как последовать за ней.
На улице было уже прохладно, и, разглядев наконец в сгущающейся темноте вечера Луделу, стоявшую у каменной ограды чьего-то богатого дома, он на ходу стянул пиджак.
Она не отстранилась, когда Унельм накинул его ей на плечи. В окне первого этажа над оградой зажгли свет – и в этом неярком свете Ульм увидел, что Лудела плачет.
– Лу… – выдохнул он и умолк.
Больше всего ему хотелось оказаться подальше отсюда. Лудела была не из тех, кто показывает другим уязвимость. Сделал своё дело снисс? Да, снисс, а ещё его идиотское, эгоистичное приглашение. Выходит, всё это время он был слеп, всё это время понимал её неправильно.
– Я запутался, – пробормотал он наконец, прислонившись к стене рядом с ней, нащупывая её руку. Рука была ледяной, но Лудела слабо ответила на пожатие. – Если бы я знал, что ты расстроишься… я бы не стал тебя звать. Мне показалось, ты хотела пойти.
– О да, – сказала она, вытирая слёзы и улыбаясь. – Ещё как хотела. Да и кто бы не хотел пойти с тобой, а, красавчик из Ильмора? – В этих её словах, внешне самых обычных, игривых, обнаружилось вдруг столько страдания, что у него перехватило дыхание.
– Слушай, – сказал он. – Я… не хотел причинять тебе боль. Ничего подобного… никогда. Ты знаешь, как я… к тебе отношусь. – Это были неловкие, вымученные слова, и она закатила глаза.
– Ну да. Ещё как знаю. Я, может, и не читала столько книжек, сколько ты, Унельм Гарт, и о дальних странах мало чего знаю… Но я совсем не дурочка. Надеюсь, хоть это обо мне ты понял.
– Я никогда не считал тебя дурочкой, – поспешно соврал он. – Просто… ведь ты сама всё закончила между нами. Помнишь? Тогда, когда начались занятия… я приходил, но ты меня не пускала. Я…
– Не пускала, да, – согласилась она и, достав из кармана большую круглую пудреницу, открыла её и внимательно изучила свои раскрасневшиеся щёки в зеркальце на крышке. Затем извлекла из углубления сбоку кисть и принялась пудриться, будто рядом никого не было. Музыка, долетавшая до них из «Крудлей», стала громче – музыканты доигрывали последние аккорды. Праздник подходил к концу.
– Почему? Если ты не… почему тогда? Я-то не хотел всё заканчивать, я…
– Так захотел бы, – просто сказала Лудела, оглушительно щёлкнув крышкой и наконец посмотрев ему в лицо. – Улли… зачем вообще говорить об этом? Ты вот-вот уедешь. Может, останешься там, за границей… Скажешь, не думал об этом? Тем более если найдёшь способ смыться и для своей девчонки.
«Вот это вряд ли».
– Для тебя всё отлично складывается. Какая разница, что там я…
– Есть разница. – Он не был в этом так уж уверен, но не мог просто оставить её здесь одну, сделать вид, что не было этих слёз, а до них – поцелуя. – Ты правда дорога мне, Лу. У меня здесь, в столице, не так много хороших друзей… Если честно, у меня вообще никогда не было так уж много действительно настоящих друзей. Ты – одна из них. И если тебе плохо, я хочу понять, чем помочь, если…
– Унельм Гарт, – тихо рассмеялась она. – Ты такой хороший. Или, точнее… тебе так нравится быть хорошим, да? Так нравится, что ты, наверное, ещё долго тянул бы всё это между нами, если бы увидел, до чего сильно мне это нужно. Нет уж, спасибо. Может, я и из Нижнего города, но стою большего.
– Я никогда не…
– Мэл меня любит. Он ради меня в неприятности влез…
– Как и я, – вставил Ульм, но она отмахнулась.
– Ты, фокусник, ради любого случайного прохожего в неприятности влезешь. Мэл не такой. Он надёжный, и он меня любит. А ещё у его семьи денег куча – ни у тебя, ни у меня никогда столько не будет. Ну, у тебя, может, и будет – только ты на следующий день всё и спустишь. А с Мэлом… если я смогу после службы ребёнка родить, он никогда нужды знать не будет. Мэл на мне женится, если я захочу, что бы там его старики ни думали… Лудела Валлени, м? Как звучит? – Она усмехнулась, но невесело. – Я с самого начала, когда ехала сюда, знала: вот какой парень мне нужен. И я собиралась найти такого…
– А потом попался я?
– А потом попался ты, – повторила она тихо и вдруг улыбнулась. – Мне, выходит, повезло, что ты не полюбил меня как следует, красавчик из Ильмора. Если бы так – я бы, наверное, совсем потеряла голову… и плакала бы моя безбедная жизнь.
Они помолчали, слушая угасающую музыку и радостный гомон – гости провожали молодых.
– Пора возвращаться, – сказала наконец Лудела и ласково коснулась его щеки. – И… Улли, забудь ты всё, что я наговорила, ладно? За меня тебе волноваться нечего. Что до дружбы – ничего ж не изменилось. Хорошо, когда есть друзья. Меня ими жизнь тоже не сказать чтоб баловала. А целовать мне тебя не следовало. Только уж очень захотелось.
– Лу… – Но её уже не было рядом.
Унельм постоял у стены ещё немного, прикрыв глаза, прежде чем вернуться в «Крудли». Как могла Лудела быть одновременно такой простой и такой сложной? Он чувствовал себя виноватым, хотя ему не за что было себя винить – или всё-таки было?
Ульм почувствовал себя вдруг очень несчастным – столько усилий было приложено ради того, чтобы в этот вечер людям, которыми он дорожил, было хорошо.
В дверях он столкнулся с сияющим Вэлом и Лиде, глядящей на мужа влюблёнными глазами.
– Вот и он! – крикнул Вэл, хлопая Ульма по плечу. – Без тебя всего этого не было бы, друг ты мой дорогой… – Кажется, Вэл здорово переборщил со сниссом.
– Приходи к нам в любое время, Унельм, – сказала, улыбаясь, юная госпожа Орте. – Пожалуйста, приходи. Мы всегда будем тебе рады.
– Приду, – пообещал Унельм. Глядя на их лица, он почувствовал, как уходит из сердца печаль. В конце концов, ведь и Лудела получила именно то, к чему так стремилась. Она сама так сказала. – Но, думаю, вам, ребята, нужно несколько дней без чужой компании.
Он подмигнул Вэлу и помахал им, пока друг сажал Лиде в приехавшую наконец автомеханику – финальный роскошный аккорд свадьбы.
– Надеюсь, на радостях он не забудет об эликсирах, – заметил Олке, появившийся неслышно у Унельма за плечом. – Я и так расстарался, выбивая для вас лучшие условия у кругов.
– Зачем Вэлу вообще принимать эликсиры? – решился спросить Унельм. – Он почти не трогает даров Стужи. Ну разве что улики какие-то или…
– Всё так. Но иногда он всё же участвует в полевой работе… иногда, потому что теперь у нас есть ты – за что мы, как ты понимаешь, денно и нощно возносим благодарности Миру и Душе. Кроме того… долг есть долг, Гарт. Тела препараторов принадлежат Кьертании, а пока срок продолжается, служба может и измениться. Долг есть долг.
– Долг есть долг, – машинально повторил Унельм, глядя автомеханике вслед.
– Не забудь, о чём мы говорили, – шепнул Олке, улыбаясь его матери. Она болтала с сонным Сверчком, поправляя купленную сыном модную шляпу. – До скорого, Гарт.
Гости разошлись. Попрощалась с ним и родителями Лудела, улыбаясь принуждённой улыбкой.
Они с родителями и Тосси – мать настояла, чтобы мальчик переночевал с ними в гостинице, – медленно шагали по притихшей ночной улице.
Отец со Сверчком шли чуть позади, тихо беседуя, и мама взяла Унельма под руку.
– Спасибо, сынок, – сказала она, ласково гладя его по плечу. – Этот вечер… да и вся эта поездка… Всё здесь такое красивое… и так тепло… я даже не думала, что доведётся увидеть такое. И, сынок, мы с отцом ведь видим, до чего ты старался. Такая красивая квартира, и все эти подарки, поездки… Только это зря. Ты, кажется, совсем замучился. А мы бы в любом случае были счастливы – просто потому, что повидали тебя и узнали, как ты живёшь.
– Спасибо, мама, – пробормотал Ульм. В горле у него вдруг стало горячо и больно. – Но я не замучился, правда… ну, не поэтому. Дел очень много, но я хотел, чтобы вы… чтобы ты…
– Я знаю. – Она крепче прижалась к нему, чмокнула в щёку на ходу – для этого ей пришлось привстать на цыпочки. – И всё получилось, дорогой мой. Как нельзя лучше. Я так рада, Улли, что тебе так повезло… Когда мы узнали про Миссе… – Мама осеклась, и Унельм крепче прижал к себе её локоть. – Бедная, бедная её мать. Ужаснее горе невозможно представить. Я заходила к ней несколько раз, Улли. Мы пили чай, говорили, как раньше, но это было так страшно. Страшно, понимаешь? Жизнь из неё ушла, а деваться ей некуда.
Никогда прежде мать не говорила о чём-то, не прерываясь, так долго – и никогда не беседовала с ним так, будто он и в самом деле был для неё теперь взрослым.
– Я каждый день молюсь за тебя Миру и Душе – и за Сорту тоже. Мы ведь увидим её здесь, да? До того, как она приедет в Ильмор.
– В Ильмор? – переспросил он. – Сорта едет в Ильмор? Зачем?
– Я не знаю. – Мать растерянно взглянула на него. – Разве ты не знаешь? Она написала госпоже Торре, а та уже рассказала нам.
Унельм щёлкнул пальцами свободной руки, будто припоминая.
– Ах да, конечно. Столько дел, вот я и…
– Сынок мой. Мне ты никогда не умел врать. – Мать улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. – В этом нет нужды. Сорта – хорошая девочка. Я знаю, что между вами не всё гладко. Но однажды она тебя поймёт. То, что случилось с Гасси…
– Да, ты права, мама. Конечно, да… – Не стоило так перебивать её, но он не был готов говорить об этом даже с матерью. И, как всегда, она поняла.
– Такой хороший мальчик – Торстон, – сказала она, меняя тему. – Мне понравились все твои друзья, твои сослуживцы… Я ничуть не удивилась, что ты окружён такими славными людьми, сынок. Но Тосси… я так горжусь тобой. Горжусь тем, что ты ему помогаешь.
Оказывается, ему и в самом деле нужно было услышать это – особенно после того, как Олке упрекнул его в безответственности.
– Он мне кое-кого напоминает. А тебе? – Значит, вовсе она не меняла тему.
– Да, – с трудом выдавил Унельм. – Мне тоже.
– Я рассказала ему про Ильмор. Он сам спрашивал, говорил, интересно, где ты родился и рос. Этот мальчик любит тебя… – Она улыбнулась. – А как тебя не любить, а? Я рассказала ему про лес, где вы любили играть, про Ильморку… Никогда раньше не думала, что где-то живут детки, которые ни разу не видали леса.
– Тосси родился в Нижнем городе.
– Да, он рассказал… Так вот, я подумала, сынок, – может, пусть приезжает к нам с отцом в гости, когда у них в пансионе будут каникулы? Тосси сказал, в пансионе тебя считают его опекуном. Если напишешь ему разрешение – отпустят его, как думаешь?
– Надеюсь, отпустят.
Он и вправду понадеялся на это всем сердцем. Как хорошо будет, если мама с отцом полюбят Тосси и станут приглашать его к себе – пусть у них появится ещё кто-то, о ком можно будет заботиться, кому можно будет слать шерстяные носки, каких и в столице не купишь. Пока Торстон мал и не приносит пользу Кьертании, выбивать для него разрешения на поездки должно быть нетрудно.
Они свернули на улицу, ведущую к дому. Унельм выбрал квартиру в бывшем диннском особняке, украшенном лепниной, узорами из кости по фронтону, с жёлтыми стёклами в окнах. До него оставалось пройти всего ничего, когда мать заговорила снова.
– Тебя что-то гложет, Улли? Не бойся… Папа не замечает. Но я-то вижу.
Да, она видела. Видела даже то, что он сам не готов ещё был увидеть. Унельм хотел успокоить её, отшутиться, отвлечь её внимание, но вместо этого вдруг сказал:
– Ох, мам… – И это прозвучало совершенно беспомощно, по-детски.
Мать остановилась, обняла его. Отца и Тосси не было слышно – они то ли задержались, то ли намеренно не спешили, давая им с мамой время побыть вдвоём, и Унельм расслабился в её руках, на миг позволив себе забыться в материнском запахе.
Ему снова было пять или шесть, не больше, и нос знакомо и весело щипал летний холодок, и мама вела его за руку, показывая, как легче ступать по заболоченной почве, и алые глазки кислицы подмигивали им из темноты мхов, и над головой щебетали ивнянки, и звонко пела ледяная, чёрная, как ночное небо, Ильморка… Вместе с ней пела и мама – а потом он тоже подхватывал, и песня летела в высокое небо над лесом, туда, где величественно вставала, матово переливаясь молочно-белым и голубым, далёкая стена Стужи…
– Лудела – славная девушка, – произнесла мама, возвращая его в Сердце Химмельборга, туда, где даже самое низкое из зданий было по меньшей мере вдвое выше, чем его родной дом, и где особняки глядели на людей сверху вниз своими разноцветными глазами-стёклами, как громадные звери, сытые – но готовые к внезапному броску.
– Да, славная. Но я вижу… что ты не можешь рассказать мне всего?
Унельм не мог выдавить ни слова – только покачал головой.
– Я так и думала. Улли, сынок. – Её голос вдруг окреп, и впервые со времён раннего детства Унельм почувствовал, что она, его мать, гораздо мудрее его самого – а значит, всегда знает, как поступить. Он приготовился слушать – и сделать, как она скажет.
– Тебе не нужно волноваться о нас с отцом, – сказала она мягко. – Нам важно, чтобы ты был счастлив, только и всего. Конечно, хорошо бы было, если бы это было понятное нам счастье… но ты на нас не смотри. Твой отец, ты знаешь, не любитель разговоров… Но, поверь, он сказал бы тебе то же самое. Ты всегда мечтал повидать другие края, я же знаю. И теперь повидаешь. Кто-то, может, и удивится этому – из наших, дома… Но не я, сынок. Я всегда знала: всё у тебя получится, чего ты захочешь. – Она улыбнулась. – Я, может, рада была бы, если бы ты захотел отслужить, а потом просидеть всю жизнь недалеко от нас, завести собственных детишек, но… Делай то, что нужно тебе, дорогой мой. Делай даже то, чего мы с папой понять не можем. Знаешь… Хорошо понимать того, кого любишь. Но необязательно.
Вот, значит, как. Она его отпускает.
Так пусто внутри было в последний раз, когда он думал: у них с Омилией всё кончено, он непоправимо испортил то хрупкое и прекрасное, что было между ними.
Мама, значит, догадывается: он может и не вернуться, он сам не знает, куда заведёт его выбранный путь. Она не знала о ещё одной нити, крепко привязывавшей его к Кьертании, – но о чём-то догадывалась. Значит, зря он мучил Луделу, зря пытался всех провести.
Странно: ему бы радоваться тому, что она сказала, а он не чувствует ничего, кроме вины, словно на самом деле всё, чего ему следовало бы хотеть, – это вернуться к родителям, в их старенький дом на краю мира…
Как будто, пожелав чего-то другого, он её предаёт.
– Спасибо, мам, – с трудом выговорил он, и она мягко коснулась его щеки.
В свете фонаря он увидел вдруг, как она изменилась. Больше не было той молодой женщины с лёгкой походкой, что вела его через ильморский лес. Но что-то осталось прежним: глаза, такие же светлые, весёлые, смотрели на него точно так же, как тогда.
– Пойдём в дом? Я уже немного замёрзла. Надо же, да? Когда только приехали сюда, подумала: вот уж где мёрзнуть не придётся!
Подошли отец со Сверчком, и как-то сразу стало шумно и тесно, хотя они ещё не успели войти в дом, и мама улыбалась, улыбалась и улыбалась ему, а сердце Унельма рвалось от любви к ней, благодарности и боли.
Ему не удалось найти автомеханики, а путь от гостиницы до дома был неблизкий. На Химмельборг опустилась ночь – неясно мерцали валовые фонари, завывал ветер. Ещё с год назад только рекруту, прибывшему в столицу прямиком с ильморских холодов, ветер этот показался бы тёплым и ласковым, но теперь он выше поднял ворот и шёл, насвистывая, чтобы отвлечься.
Не хватало ещё простудиться перед поездкой – впрочем, здесь Унельм полагался на снисс, выпитый на свадьбе.
Сильнее снисса грели воспоминания о словах матери – они казались ещё ценнее оттого, что Ульму вот-вот предстояло с ней попрощаться… Насупленно поглядывающие на него цветными окошками особняки богатых районов города, голубое мерцание фонарей, каждый изгиб брусчатки теперь тоже были ему дороже, потому что скоро он их оставит.
Пусть на несколько месяцев – он покинет Кьертанию, вырвется за её пределы, как ликующая птица, обнаружившая, что хозяин забыл накинуть на гвоздь у дверцы клетки крючок. Как эта птица, он полетит над миром и увидит его как на ладони – прекрасным и беззащитным, принадлежащим каждому, кто посмеет заявить на него право.
На миг Унельм задумался: после, познав всё это, каким он вернётся в клетку?
Но он не привык портить настоящее мыслями о грядущем – и вот уже мотив, который он насвистывал, прервавшийся было, зазвучал опять.
Редкие прохожие обходили его, не поднимая глаз. Никому здесь не было до него дела – и за это тоже Унельм полюбил этот большой, странный, бурный город, так непохожий на его родной Ильмор, где каждый встречный непременно поинтересовался бы, где он так загулял и куда идёт теперь.
Лифт в его доме был сломан. Когда Унельм сговаривался по поводу квартиры, хозяин пообещал ему, что лифт вот-вот починят, – а потом выяснилось, что он не работает уже много лет и препаратов на ремонт, несмотря на заявления, не выделяют.
«Грех жаловаться, парень, – заявил хозяин, когда Унельм наконец поймал его на углу дома. – Или, по-твоему, наши смельчаки каждый день рискуют собой ради какого-то там лифта?»
Унельм, скрывший от хозяина, что он и сам препаратор, смиренно покивал, тем дело и кончилось.
Невежество и суеверный страх перед препараторами были в некоторых кьертанцах слишком сильны: проще было не акцентировать внимание на некоторых деталях, чем доказывать хозяину, что он не планирует хранить в квартире опасные дары Стужи или тем более забывать их после отъезда в трубах или толщах стен… Городские легенды хранили немало историй о несчастных, медленно и мучительно погибавших из-за таких «подарков», оставленных препараторами, которые желали отомстить нечестным на руку хозяевам жилья – и всему свету в придачу.
Унельм добрался до верхней площадки, зазвенел ключами, а потом вздрогнул – но ни на мгновение не прекратил свистеть. За дверью ему послышалось какое-то движение.
Случайный грабитель? Маловероятно. Обшарпанная дверь и давно не мытая лестничная клетка красноречивы – вряд ли кто-то соблазнился бы богатствами здешних обитателей.
Магнус? Конечно, наставник во всеуслышание заявил, что сам усомнился в виновности Эрика Строма из-за найденных на месте преступления новых улик, и всё же…
Унельм дошёл до конца ильморской детской песенки и начал её сызнова, уронил ключи под ноги, помянул дьяволов, выигрывая время – и возможность присмотреться к щели под дверью.
Не показалось – он ясно видел неяркий свет.
Кто бы ни был внутри – Ульма он не боялся.
Он мог бы уйти. В конце концов, денег в комнате после всех его безумных покупок последних дней оставалось не так много. Но нечто куда более ценное, чем деньги, хранилось в запертом на ключ ящике стола.
Письмо Омилии.
Он много раз говорил себе, что глупостью было хранить его – все остальные уничтожал сразу… Но именно это письмо, такое нежное, такое славное, полное только им двоим понятных намёков и смыслов, так до сих пор и не окончило существование в камине или в пламени свечи.
Унельм вздохнул и покрепче сжал в кулаке тяжёлый кошель, набитый монетами. В конце концов, если там и вправду Магнус, отсрочка ничего не решит. Если же в дом забрался грабитель – что ж, посмотрим, кому придётся пересчитать все лестничные пролёты на пути к первому этажу.
Он открыл дверь и замер – на его постели, нагло ухмыляясь и не таясь, сидел человек в кожаном пальто и чёрной шляпе, низко надвинутой на лоб. В комнате слабо пахло канализацией – мелькнула мысль об очередной проблеме с трубами, но потом Унельм понял: запах исходит от незваного гостя.
– Давно не виделись, Фокусник. Ну что, время платить по счетам, а?
– Так это ты, – выдохнул Унельм едва ли не с облегчением – оказывается, в глубине души он был уверен, что увидит Магнуса.
Ульм бросил быстрый взгляд в сторону стола – ящик закрыт.
– Какого дьявола ты делаешь в моём доме – и тем более на моей постели? Мне теперь придётся сжечь это покрывало, а я его только купил.
– Экая беда. – Пришелец улыбнулся, показывая плохие зубы. – Смотрю, приходится экономить, а? Так бывает, когда, знаешь, делаешь глупые покупки задорого… Как оно, кстати, доволен своей? Он прыткий мальчонка. Я бы тебе его не продал, если бы Белый не приказал.
– Выметайся, – холодно сказал Ульм. – Не знаю, что ты тут делаешь… как тебя там… забыл твоё имя.
– Тебе моё имя не сдалось, Фокусник.
– Ладно. – Ульм пожал плечами. Буду звать тебя Крысой. Хотя даже крысы, я читал, иногда проявляют больше милости к чужим детёнышам, чем ты. Так что не знаю, может, лучше подыскать тебе другое имя.
Наверное, не лучшая идея – провоцировать бандита из Нижнего города… Но слишком живы были воспоминания о счастливых, восторженных глазах Тосси, о том, как ласково говорили с ним родители, – и о синяках и ссадинах на тонких детских руках, о недетском отчаянии, с которым Сверчок сообщил, что собирается сбежать из Химмельборга – неважно куда, лишь бы подальше от него.
– Всё шутишь? – Больше человек Веррана не улыбался. – Смотри, мразь, дошутишься. Мальчишка был мой – а если его что не устраивало, сказал бы за это спасибо своему папаше. Это ведь он мне задолжал. Я, к твоему сведению, мог перепродать мальчишку, желающие были, – да пожалел. У меня, знаешь ли, доброе сердце. А что попадал под горячую руку – так Нижний город требует особого… воспитания. Я бы и тебя поучил вежливости, раз на то пошло… – В его голосе промелькнуло искреннее сожаление. – …Да я тут по приказу.
«Время платить по счетам».
Ульма мороз подрал по коже – он надеялся, что Крыса не заметит.
В круговерти дел он и думать забыл об услуге, обещанной Белому Веррану за прощение Луделы. Должно быть, в глубине души надеялся, что и тот забудет – или, по крайней мере, спохватится, когда Унельм будет уже любоваться парящим архипелагом из окна парителя.
– Белый Верран ничего не забывает, – прошипел гость, будто прочитав его мысли. – Ничего, красавчик.
– Спасибо на добром слове. – Унельм заставил себя ухмыльнуться, хотя ему было не до веселья. – Значит, тебя отправил сюда твой хозяин? С чего мне тебе верить?
– А мне-то что, не хочешь, не верь, – пожал плечами Крыса. – Моё дело – передать послание. А решишь рукой махнуть – я буду первым, кто полюбуется, как Верран заставляет тебя жрать свои глаза.
– У тебя богатое воображение.
Тот осклабился:
– К несчастью для тебя – вообще нет.
– Вот как.
– Не стоит строить из себя большого парня, – угрожающе сказал тот, набычась. – Я видал, каким смелым ты был на наших улицах…
Унельм почувствовал, что выходит из себя.
Комната провоняла Нижним городом – гнилью, несвежей одеждой, немытым телом. Вряд ли Ульм сможет лечь в эту постель, даже когда Крыса уйдёт.
Он не мог заставить себя бояться этого человека. Вспоминая Тосси, он испытывал к Крысе только презрение.
Сорту тоже били в детстве – и, зная об этом, видя тёмные следы на её руках, в очередной раз слыша истории о злокозненной дверце шкафа, он, сам будучи ещё совсем ребёнком, чувствовал бессилие и гнев, как теперь. Но у Сорты была мать, которая любила её, были сёстры, которые начали боготворить её быстрее, чем научились ходить, и были друзья. У Сверчка не было никого на целом свете.
– Тебе есть что сказать или нет? Ещё минута, и я тебя с лестницы спущу. Приду к Веррану сам – а вот ты, может, не дойдёшь. С ногами проблемы будут.
Никогда он не говорил никому ничего подобного, даже в школе. Когда приходилось давать отпор – в основном чтобы защитить Гасси, – Ульм выбирал нападать молча и исподтишка, потому что их всегда было больше.
Каждый раз, когда он вспоминал об этом, шрам на лбу начинал зудеть.
А теперь словно и отец Сорты, и школьные обидчики Гасси воплотились в одном-единственном человеке, и держать себя в руках было всё труднее.
И видимо, Крыса что-то такое тоже почувствовал, потому что, сплюнув, достал из-под полы – Ульм дёрнулся – небольшой, плотно упакованный свёрток.
– Вот, – сказал он совсем иным, деловитым тоном, – посылка. Мы узнали, что ты собрался в маленькое путешествие…
Унельм вздрогнул – неприятно было чувствовать себя у Веррана как на ладони.
– Твой хозяин узнал. Допустим.
Человек Веррана сощурился. Татуировка, изображающая вурра, оскалом мелькнула из-под воротника.
– Нам нужно, чтобы ты передал эту посылку… там, куда направляешься.
– Исключено, – отрезал Унельм, – перед парителем каждый чемодан проверят, всё перетряхнут… – На самом деле он говорил сейчас наугад. Но передача «посылок» за границей? Меньше всего ему хотелось заниматься чем-то подобным под носом у отца Омилии.
– Значит, придумай способ, Фокусник. Есть же, наверное, что-то кроме фокусов в твоей голове? А не придумаешь – Верран тебя прирежет. – Глаза Крысы мстительно сверкнули. – А я…
– Будешь только рад. Да-да, я запомнил. – Ульм умолк, буравя взглядом посылку. – Видимо, спрашивать, что в ней, бесполезно?
Крыса ухмыльнулся:
– Верран сказал: будет сюрприз.
И вряд ли приятный. Что мог владетель Нижнего города передавать через океан? Оружие? Запрещённые препараты?
Одно ясно наверняка: ничего хорошего.
– Не вздумай финтить, Фокусник. Если посылка не дойдёт, Верран узнает. Но если передашь из рук в руки, он сказал, вы в расчёте. Из рук в руки! Запомнил?
Может быть, всё не так плохо? Унельм боялся, что Верран может потребовать от него убить кого-то или подставить отдел, – а здесь какая-то посылка, которую он отдаст «из рук в руки», чтобы потом навсегда забыть о ней.
– Ладно. И кому её надо передать?
– Человека зовут Лио Санпо. Верран велел сказать: на архипелаге его знают как Красного Дракона, а ещё зовут Пятном. Найти его будет нетрудно. Он там, можно сказать, знаменитость. И внешне приметный – половина рожи красная, как лопнувшая кислица.
Унельм несколько раз повторил всё это про себя, кивнул.
– Кто он такой? Чем занимается?
– Крестиком на пяльцах вышивает. Сам-то как думаешь? Людей его можно найти в ихнем порту…
– Каком именно порту?
– Да в любом. Их везде полно. Как найдёшь, скажи, что у тебя посылка от Дерека Хольстона.
– Кого?
Крыса снова неприятно осклабился:
– Сказано: Дерека Хольстона. У нашего хозяина много имён. И не кривись – ворчи сколько влезет, щенок, но кусать у тебя зубы не выросли. Пока на тебе долг – он и твой хозяин тоже. Дерек Хольстон, запомни хорошенько. И не вздумай называть имя, под которым хозяина знают здесь, – если назовёшь, уж будь уверен, об этом он тоже прознает… И сложит два и два, поймёт, кто в Вуан-Фо мог растрепать что не следует. А теперь повтори-ка, чтоб я понял, что ты запомнил. Повторяй, Верран с меня спросит.
Унельм повторил, и Крыса удовлетворённо кивнул:
– Вот и славно. Хорошая собака. Удачи тебе с поездкой – и с твоим маленьким приобретением. Если он тебе надоест – что ж, Нижний город принимает всех заблудших малюток.
Он небрежно бросил посылку на постель, насмешливо коснулся шляпы.
– Ещё увидимся, Фокусник. С чего-то я в этом уверен.
Унельм захлопнул за Крысой дверь с таким грохотом, что недовольно завозились за стеной соседи.
В его каморке ничто не напоминало теперь о госте, растворившемся в ночном городе, кроме слабого запаха гнили – и свёртка на постели.
«„Если такова необходимость – каждый препаратор счастлив будет принять эту новую ношу во имя благополучия Кьертании“, – заявил господин Орт, глава Совета Десяти кьертанских препараторов. „От лица всех препараторов хочу заявить одно: долг не бывает маленьким или частичным. Долг есть долг“.
Подробности интервью с господином Ортом – на стр. 4.
Читайте дальше на стр. 7. Скандальная история!
Звезда драматического театра Ирме Мильсон требует развода у наследника дома Усели.
Читайте дальше на стр. 8. Торжество кьертанской науки!
Группа энтузиастов из Главного университета Тюра предлагает блестящее решение для увеличения объёмов дравтодобычи».