Мерцающие огоньки, здесь составлявшие его распавшееся естество, сгустились и медленно собрались воедино – и вот он обнаружил себя тяжело дышащим, но живым, во плоти и духе, в одном из узких коридоров Сердца Стужи.
Эрик надеялся, что сумеет переместиться сразу в центр Сердца, к капсуле, – но, видимо, в этот раз сказалась усталость.
Несколько мгновений он сидел, успокаивая дыхание, на скользкой и горячей поверхности коридора, перевитой выпуклыми жилами, по которым бежал, серебристо мерцая, дравт. Эрику показалось, что стены коридора сокращаются сильнее обычного. Будто Сердце встревожено. Будто знает, зачем он пришёл.
Он прислушался, ожидая услышать голос Стужи, надеясь и боясь, что она опять заговорит с ним – и на этот раз он будет готов услышать… Но Эрик не услышал ничего – ни шелеста, ни шёпота.
Что, если она говорила с ним, но он лишился права услышать?
А может, после того как он прокатился ледяной, огромной, белоснежной волной, снося все линии городской обороны, чтобы в конце концов обрушиться на Кьертанию из самого сердца Химмельгардта, Стужа больше не желала говорить с ним?
За то, что он не прислушался, – за то, что обернулись ничем долгие годы странных снов и предчувствий…
Возможно, Стужа была разочарована. Стала бы она вынуждать женщину с плодом во чреве идти вместе с ним, рисковать только потому, что больше не считала его достойным?
Эрик Стром не имел ни малейшего представления. Стужа, которую он с детства ощущал живой, и в самом деле оказалось такой – с душой, обретшей сознание, более чем живой… Но, как бы очарована ни была увиденным и услышанным Иде, Эрик не сомневался: Стужа могла быть сколько угодно разумной, но это не делало её человечной. Логика, которой она руководствовалась, могла быть понятна людям не больше, чем восприятие Стужей пространства и времени.
Наверное, после, когда они преуспеют, его сын и другие, которые придут за ним, и в самом деле научатся постигать её – но до этого далеко…
Прямо сейчас – как никогда далеко, и станет ещё дальше, если он не поторопится.
«Всё в порядке, Иде. Я в Сердце, почти на месте. Ты меня слышишь?»
Долгую секунду он ждал, а потом различил отчётливое «да». Медленно выдохнул.
Он слышал её – значит, Иде не придётся спускаться вслед за ним, не придётся подходить ближе к этому проклятому месту.
Она в безопасности – насколько может быть в безопасности препаратор в Стуже.
Связь между ними прочна, голос Иде отчётлив.
Пусть так и остаётся, он будет слышать её даже в капсуле – на случай, если Стужа всё же пожелает помочь.
Эрик убрал мембрану и очки и дышал теперь глубоко, полной грудью. Здесь ему не грозил аномальный холод, напротив – от ритмично содрогающихся упругих стенок шёл жар, и он старался не прикасаться к ним. Дравтовые жилы под ногами переплетались, как древесные корни. Эрику казалось, что у него за спиной они тут же оживают и приходят в движение, свиваясь, как змеи.
Он ждал, что в любую минуту могут явиться дьяволы, но их не было. Возможно, сюда, на то, что они привыкли называть между собой «третьим слоем», им тоже не было ходу.
«Иде».
«Эрик».
Ничего больше – но время от времени он подавал голос, чтобы убедиться: связь между ними всё ещё не разорвана, он всё ещё может её услышать.
Каждое слово было будто далёкий маяк, на мгновение вспыхивающий во мраке. Дарящий надежду…
Но Эрик не позволял себе думать об этом. Вместо этого он снова и снова представлял капсулу, думал о том, как опустится в неё, позволяя серебру дравта накрыть его с головой.
На этот раз – не ради того, чтобы спустить Стужу с привязи будто злого пса.
Он вспомнил рассказы Иде. О глазах-звёздах, глядящих на неё сквозь снежную взвесь, о любопытстве и спокойствии большого зверя.
На этот раз он пришёл сюда не так, как приходили и древние, – не чтобы использовать, подчинить, забрать. Эрик пришёл, уважая Стужу и – быть может, в глубине души он всегда чувствовал это – любя её. Поможет ли им это?
Ему хотелось верить, что да.
Если Эрик Стром и в самом деле ключ, кому, как не ему, постичь, как заклинить замочную скважину?
Какая ирония. Столько лет потерь, учёбы, подготовки, службы. Он втирался в доверие к благородным диннам и Омилии Химмельн, отребью Нижнего города и контрабандистам. Он расхищал препараты, рискуя свободой – а быть может, и жизнью. Оберегал тайники. Копил силы. Плёл сети, достаточно крепкие, чтобы выдержать любой поворот событий…
Словом, делал всё, чтобы наконец перестать быть покорным инструментом в чужих руках, хищной птицей, падающей на добычу по первой же команде.
Всё, чтобы однажды перевернуть поля, изменить мир, даровать волю тем, у кого никогда раньше не было выбора.
Но в конечном счёте – вот он, такой же инструмент, каким был на службе у Химмельнов. Тело и способности, дарованные ему, то, каким он был рождён и каким взращён, – вот и всё, что потребуется, чтобы сыграть свою роль.
Он осторожно переступил особенно густое переплетение дравтовых жил, свернул за угол и оказался наконец на месте. На дне капсулы мерцали лужицы жидкого серебра. Её стенки призывно подрагивали.
И тут было жарко – жарче даже, чем в коридорах; душно и влажно, как в материнской утробе.
Эрик помедлил – всего мгновение. Он знал, ждать нельзя, древние могут явиться в любую минуту. И всё же Стром постоял, прикрыв глаза, совсем немного. Он думал об Иде – чёрном шёлке её волос, бледной коже, покрытой шрамами и следами от эликсиров, тонких руках, обнимающих его. И о ребёнке в её чреве – какими будут его волосы, его руки?
Он обещал ей вернуться во что бы то ни стало – а ещё обещал Омилии сделать всё, чтобы древним настал конец. Им обеим он был должен. Настало время сдержать слово.
Стром нажал на тёмное пятно над капсулой, и она начала наполняться дравтом. Опустился внутрь – густой, медленный дравт приветствовал его глухим чавканьем. Эрик прикрыл глаза.
«Я на месте. Слушаю тебя. Начинаю. Я люблю тебя».
Не время и не место было говорить ей это, последнее, но он не мог не сказать.
Иде молчала. Говорила со Стужей? Отвлеклась на что-то?
Но Эрик уже не мог остановить то, что происходило с ним, потому что это было далеко от простого полёта. Он чувствовал, как становится частью дравта, карты Стужи, раскинувшейся где-то посреди чёрной звёздной пустоты…
Краем сознания он вспомнил, как стал Стужей совсем: как нёсся вперёд, будто могучий, свирепый и весёлый зверь, не знающий ни преград, ни сомнений…
Он здесь не за этим.
Дрогнуло и распалось на тысячи огоньков далёкое сияние – и он снова был посреди нигде, в чёрной пустоте, под которой расстилалась, сколько хватало глаз, белоснежная равнина, пронизанная, будто тело кровеносной системой, дравтовыми жилами… Пунктиры валовых маршрутов и движения стад эвеньев, тёмные пятна людских городов… А по краям, за долгими, кажущимися человеку бесконечными льдами, такими толстыми, что и не верится, что под ними есть земля, – тёмная безбрежная поверхность ледяного океана, вздыбленная волнами. Дальше, дальше – за грань, на которой воды океана встречались со Стужей, он заглянуть и не смел, и не мог.
Над ним, в холоде вечного ночного неба, парили звёзды и соединяющие их светлые небесные пути. Небо казалось расшитым ими – и на фоне его чёрного бархата проступили наконец нити, сперва едва заметные, а потом всё более отчётливые. Тонкие линии, похожие на строки, слова, о которых говорила Иде, слова, пронзившие её существо и приведшие сюда, в Стужу, их обоих…
Эрик летел, не касаясь нитей, парил там, где слои Души и Мира соединялись. Тонкое пение льда звенело у него в ушах, но Стужа всё ещё молчала.
Он замер. Отчего-то он чувствовал абсолютную уверенность – такую испытываешь, должно быть, только во сне – в том, что, оказавшись здесь, сразу поймёт, что делать.
Но Стужа не давала совета – Стужа, оскорблённая им, отвернулась от Эрика Строма.
«Иде».
Эта новая тишина была гораздо тяжелее предыдущей.
Почему охотница не отвечает? Потому, что он улетел от неё слишком далеко, – или потому, что с ней что-то случилось?
С ней не могло случиться ничего дурного. Сама Стужа оберегала её. Ни один снитир не мог подкрасться к ней незаметно, ни одна снежная глыба не посмела бы упасть на неё, и лёд не посмел бы подломиться под ногой. Если только…
«Слушай».
Это была не Иде – другой голос. Голос, знакомый со времён мучительных детских снов, голос, пытавшийся дозваться до него столько раз – и ни разу до сих пор по-настоящему не дозвавшийся.
Столько раз он сам взывал к ней – с ненавистью или обидой, болью или гневом… но ни разу не звал так, как нужно, не открывался так, как следовало.
То, что он слышал и чувствовал на этот раз, было совершенно новым. Вдруг он увидел все нити, парящие вокруг, не как отдельно существующие элементы целого, но как целое. Они были дрожащей сетью, сплетённой невесть кем и невесть когда, – и каждая, цепляясь за соседнюю изо всех сил, даже будучи повреждённой древними алчущими телами, веками добывавшими здесь себе силу, стремилась куда-то…
Он пытался услышать, увидеть, ощутить больше, но далёкий голос Стужи срывался, как немеющие пальцы в охотничьих когтях, тщетно пытающиеся удержаться на отвесном ледяном склоне.
«Иде. Где она?»
Если Стром не узнает через мгновение – если он не узнает прямо сейчас, – он плюнет на всё и вернётся. Он убедится в её безопасности, и только потом…
Большая чёрная тень упала на призрачный серебристый мир, и Эрика словно отбросило упругим ударом воздуха.
Он увидел Магнуса – и этот Магнус, сплетённый из языков чёрного пламени, мерцающий тысячей серебристых глаз, крылатый и огромный, будто закрывающий собой половину неба, был не похож ни на что, знакомое Эрику Строму. Не снитир, не зверь – может быть, так могли бы выглядеть дьяволы из старых легенд или тёмное божество, способное бросить вызов даже самой Стуже из рассказов Иде – огромной и спокойной, как время.
Ничего человеческого сейчас в нём тоже не было – только тьма, и ледяные звёзды глаз, и исходящая от чёрной тьмы сила, древняя, первозданная, как земля.
«Ты перешёл черту, Эрик Стром, – сказал Магнус, и его голос гудел громче, чем гонг в самом большом химмельборгском храме. – Время предупреждений прошло».
И Магнус полетел на него – будто двинулась от горизонта, покрывая собою весь мир, тёмная стена цунами.
Может быть, так же чувствовали себя люди в Химмельгардте в ночь, когда он пришёл сюда в прошлый раз.
Не задумываясь, Эрик метнулся вниз, поднырнул под чёрную тень, взмахнул тем, что было здесь его рукой, – из запястья должен, обязан был явиться на помощь ледяной клинок… но ничего не случилось.
Над головой загрохотало, будто ворочались в глотке у великана гигантские булыжники.
«Твои ястребиные трюки здесь не действуют, мальчишка. Это мой мир. Он никогда не был твоим».
Тьма обрушилась на него, как вода, заполняя целиком, как плир в капсуле. Эрик отчаянно забил руками и ногами – освободиться, увидеть хоть один просвет…
«Ты мог получить всё, глупый человек. Чего ты добился своим упрямством? Родится новый, сильнее тебя, и мы всё равно получим то, что нам нужно. Всё время мира – наше!»
Он чувствовал, как тьма сжимается, сдавливая его всё сильней, затекает в глазницы, обволакивая глазные яблоки, забивает уши и ноздри… Ещё немного – и тьма разорвёт его изнутри.
И тогда Эрик расслабился – отпустил каждую мышцу, заставил себя там, в капсуле, дышать спокойно и ровно, в ритме замедляющегося сердцебиения.
Он был препаратором, и тело повиновалось ему с привычной готовностью.
Тело всегда было готово умереть за него.
Всего на мгновение, поддавшись на уловку, тьма ослабила объятия – и тогда он рванулся изо всех сил, каждым огоньком, напряжённым, как оголённый нерв. Эрик не мог видеть себя, но, судя по серебристому сиянию, прямо сейчас то, чем он был, походило на светлый столп, пробивший тёмное крыло, трепетавшее над ним.
Магнус взревел как бьеран и ударил снова – нечто чёрное и гибкое, похожее на хвост орма, отделилось от него и устремилось к Эрику, как кнут, грозящий одним ударом разорвать его на части.
Но на этот раз Стром был готов.
Магнус был прав. Он и в самом деле не настолько хорошо знал законы этого пространства, чтобы биться на равных с древним, приходившим сюда веками. Но зато он был меньше и потому манёвренней и быстрей. Кроме того, и Магнусу тоже вряд ли доводилось сражаться здесь прежде.
Эрику удалось ускользнуть от удара – на этот раз.
Серебристая сеть нитей звенела и стонала каждый раз, когда древняя тьма задевала её. Эрик видел, как бессильно провисали под её ударами отдельные нити.
Он устремился вверх – туда, где их было меньше, прямо в запрокинутое ему навстречу тёмное небо. Вверх, ещё быстрее и выше… Но Магнус, похожий на клубящийся внизу котёл ледяного горного озера, не отставал от него. Он больше не говорил – и Эрик Стром узнал эту молчаливую сосредоточенность охотника, прекратившего играть с добычей.
Магнус гнался за ним, чтобы убить – и этим закончить партию.
– Эрик!
Он вздрогнул, но не остановился – и это спасло ему жизнь; справа от него взметнулся и вновь опал чёрный хлыст.
– Эрик, я здесь, в Сердце, на слое Мира! Не знаю как, но он не даёт говорить с тобой!
Он скорее почувствовал, чем увидел, как тьма под ним дрогнула. Если Магнус не явился сюда во плоти, он не мог слышать Сорту, пришедшую в Сердце, нарушившую приказ ястреба…
Но мог почувствовать, как что-то изменилось в Строме.
Эрик заставил себя двигаться вперёд и вверх в прежнем темпе, больше ни мыслью, ни дрожью не выдавая, что слышит Иде, отчаянно кричащую в пустоту:
– Стужа говорила со мной! Она сказала: тебе нужно лететь туда, где сходятся нити! Ударить туда! Эрик! Я здесь, в Сердце, я на слое Мира! Он мешает связи, он здесь! Стужа говорила со мной…
Ещё несколько секунд он продолжал лететь в бесконечность над головой, слыша, как настигает Магнус, – а потом, наметив точку, в которой чёрные крылья расходились, штопором упал вниз.
Быстрее, быстрее – Магнус, ожидавший, что он продолжит ускользать или попытается нанести новый удар, замешкался на мгновение – и этого хватило, чтобы со свистом промчаться мимо, ненадолго будто ослепив его тысячу глаз… тьма негодующе взревела, дёрнулась, прежде чем броситься в погоню.
Ещё быстрее – каждая его частица неслась вниз, и вместе они подгоняли друг друга, словно летели наперегонки.
Теперь Эрик чётко видел точку, в которую сходились нити, – центр этой огромной паутины, накрывшей собою мир.
Может быть, Стужа всё же пришла ему на помощь.
Ближе, ближе становилось и усиливающееся сияние, в котором соединялись нити, и чёрные щупальца, преследующие его.
Но, как всегда на охоте, он уже чувствовал, что успеет.
Чувствовал, что, как всегда, победит.
– Эрик! Он не даёт мне говорить с тобой! Я здесь…
На миг, за который он был бы бесконечно благодарен судьбе, если бы было время подумать об этом, Эрик увидел Иде так ясно, словно стоял с ней рядом.
«Прости меня».
Всем, чем он стал, Эрик Стром ударил в центр сплетения нитей, в сердце нестерпимого сияния, и светлое пламя поглотило его.