В саду у Адоркера светило солнце. Точно так же, как тогда, лучи рассыпались среди листьев, похожих на монетки, и дрожали, и танцевали, и как будто окликали друг друга, когда дул ветер… Странно было снова прийти сюда – вот так, не таясь, открыто, будто не было всех этих месяцев и лет, будто она снова девчонка, только начавшая учёбу и мечтавшая о чём-то.
Тогда она не знала, о чём именно мечтать. Освободиться от власти матери? Для этого Адела была слишком мягка, слишком покорна. Даже когда однажды брат, только начавший жить отдельно, предложил поселиться с ним, Адела свела всё к шутке. Оставить мать одну? Открыто выступить против неё, зажить свободно – и совершенно непредсказуемо? Нет, это казалось невозможным.
Она любила учиться, но понятия не имела, чем именно ей хотелось бы заняться после учёбы. Она не мечтала ни о блестящей карьере, ни об успехе в науках, ни о любви или семье – быть может, просто не успела дорасти до собственных мечт и целей? Слишком быстро всё завертелось само собой, без её участия. Слишком быстро в её жизни появился Рамрик. Она делала одну уступку за другой – а потом выбора вдруг не стало.
Что, если, несмотря на письмо, прямо сейчас она вдруг встретит не Арне, а Рамрика? Впервые он увидел её именно так – на скамейке под деревом, погружённой в книгу.
Наверное, тогда она показалась ему ответом на все вопросы. Юная, нежная девушка в золотой короне кос, сосредоточенная, серьёзная.
Ему следовало бы узнать её лучше, прежде чем брать в жёны. И всё же – впервые за долгое, долгое время – Адела вдруг почувствовала свою вину перед ним.
Она прошла через небольшую аллею, укрытую от солнца тесно сплетёнными ветвями деревьев, и площадку, тесно заставленную столиками для желающих передохнуть от изысканий за чашкой кофе. Прямо сейчас здесь никого не было. Столики пусты и присыпаны пыльцой и листьями. Выходной.
Идеальный день для встречи с Арне.
Адела сняла очки, тщательно вытерла стёкла о край платья, надела опять.
Да, стоило признать – у неё в жизни не было ни мечтаний, ни целей. Она сонно плыла по течению, пока не погиб Доркер. Только его гибель смогла наконец пробудить её, расколдовать, воззвать к сонному оцепенению, в котором она пребывала.
Только тогда Адела увидела с беспощадной ясностью всё – и плен Кьертании, и собственный плен.
Не случись гибели Доркера – не появилось бы в Аделе тех смелости и отчаяния, что толкнули её в объятия Арне.
И Арне был причастен к его гибели – теперь Адела была уверена: её брат, препаратор с высоким уровнем усвоения, человек с кровью Химмельнов в венах, погиб в Стуже не просто так. Если его пытались сделать ключом, каким суждено стать Строму, значит, он погиб там, в Сердце Стужи? Быть может, он и теперь там – холодная, равнодушная ледяная статуя, бывшая когда-то её братом, который умел драться, смеяться, радоваться, как никто другой…
Или Арне и в самом деле ни при чём. Возможно, это всё те, другие, – Магнус, Маттерсон.
Сворачивая в уединённый уголок со скамьёй, скрытой от посторонних глаз густыми кустами, Адела не могла не думать: что, если всё это время именно ей Арне говорил правду? Если вёл двойную игру – и всё сказанное перед отъездом имело одну цель: её обезопасить?
Нет способа узнать наверняка. Скорее всего, в ней говорит слабость – но ведь она никогда, никогда не думала, что однажды ей придётся стать сильной.
Адела знала, что на почтительном расстоянии следуют за ней люди Олке и Строма, – но никогда прежде не чувствовала себя настолько одинокой.
Она запрокинула голову, и монетки солнечного света осыпали её, заставив зажмуриться.
«Арне, Арне, зачем ты начал эту игру, втянул меня во всё это? Сколько было в твоих словах лжи, а сколько – искренности? Даже умерев, я не смогу успокоиться, не узнав, – буду вечно летать холодным призраком, словно души в Стуже, и плакать, и призывать тебя, и спрашивать почему…»
Арне стоял под деревьями – он явился со стороны высокой изгороди, увитой непролазными колючими кустами.
Взгляд его зелёных глаз показался Аделе непроницаемым, черты лица – неподвижными, и всё же она чувствовала его дрожь. Возможно, вот так же зарождались века назад первые движения Стужи в глубинах зелёного, плодородного континента.
– Иди сюда, – тихо сказал он, и она повиновалась, хотя знала: чем дальше от него она будет стоять, тем лучше.
Ещё один шаг под сень кустов – здесь воздух казался на пару градусов прохладнее, и по коже Аделы пробежали мурашки.
Теперь они стояли совсем близко. Успеют ли Олке и остальные прийти на помощь, если он попытается причинить ей вред?..
Арне покачал головой – будто отвечая на незаданный вопрос:
– Адела, Адела… Я ведь велел тебе не возвращаться.
– Да. Но…
Он снова яростно качнул головой, не слушая:
– Ну зачем ты вернулась? Зачем? Теперь они убьют тебя, и на этот раз я ничего не смогу сделать.
Адела смотрела на него – и не могла ненавидеть. Прямо сейчас это пугало сильнее всего.
Они были связаны кровью, хотя их разделяли сотни лет… Он приложил руку к гибели Доркера… Предал её, обманул, растоптал, унизил…
Адела ожидала, что, столкнувшись с ним лицом к лицу, почувствует ярость, гнев, боль, – но не было ничего, кроме печали.
Она сделала шаг назад – ненавязчиво, мягко. Необходимо было заставить Арне выйти из-под защиты кустов, оказаться на линиях взглядов её защитников – и выстрелов револьверов.
Адела остановилась:
– Прости. Я не могла не вернуться, когда… когда поняла: либо вернусь сейчас, либо больше никогда тебя не увижу. Мне нужно было ещё один раз увидеть тебя. Понять…
– Что ты надеялась понять? – Теперь он, казалось, совладал с собой и вновь говорил холодно. – Разве ты плохо слушала? Ты уже всё позабыла? Я предал тебя, Адела. И надеялся, что если не здравый смысл… то хотя бы гордость остановит тебя от необдуманного поступка.
Адела пожала плечами:
– Понятия не имею, почему ты так думал. Если бы гордость имела для меня большое значение, разве я стала бы обманывать мужа, благородного динна? Или, может быть, я выглядела как гордая женщина, снова и снова провально выступая на Советах?
Арне отвёл взгляд:
– Чего ты хочешь от меня? Чтобы я снова послал тебя прочь? Ради этого не стоило возвращаться. Теперь ты в опасности, и даже я не сумею тебя защитить.
– Зачем ты повторяешься? – спросила она, сама не замечая, как невольно вновь приближается к нему – потому что он сохранял неподвижность. – Если тебе и в самом деле нет и не было до меня дела, так ли важно, что я в опасности?
Он молчал.
– Просто скажи мне правду, Арне, – прошептала она. – Скажи, ты и в самом деле ничего ко мне не чувствовал? Всё было только ложью?
Он усмехнулся. Листья над его головой дрогнули, солнечные лучи пробежали по запрокинутому лицу, и оно, и без того бледное, показалось на миг Аделе мертвенным. Прямо сейчас она как никогда ощущала его необыкновенное долголетие – века, выпитые из Стужи, печатью лежали на его лице.
– В конечном счёте ты оказалась обыкновенной женщиной, Адела, – такой же, как любая другая… а может, и хуже других. Ты опозорила своего мужа и дом Ассели, поставила под удар и дело, в которое верила, и тех, кто и в самом деле имел шансы что-то изменить… Ты всё потеряла, узнала мрачнейшие тайны Кьертании… И что же тебя волнует? Люблю я тебя или нет?
Она сделала ещё шаг вперёд, двигаясь как в забытьи.
– Скажи мне правду, Арне, – шепнула она. – Скажи. Эта правда уже ничего не изменит… ни для одного из нас. Но, может, это последняя возможность признаться мне… и себе тоже, – добавила она ещё тише.
Он усмехнулся:
– Жаль, что ты не была так же проникновенна на заседаниях Совета, Адела. Может быть, всё закончилось бы иначе…
– Нет. Ты ведь выбрал меня, чтобы создать неудачницу. Вы в любом случае не дали бы мне преуспеть. Разве не так?
Тени пробежали по его лицу.
– Да. Так.
Свет, разбитый листьями, плавился между ними, и Адела думала: прямо сейчас Эрик Стром и Сорта Хальсон, должно быть, приближаются к Сердцу Стужи. Может, вот-вот войдут в него.
Страшно ли им? Наверное, нет. Ведь они препараторы.
Наверное, и Доркер тоже не боялся – а значит, не слишком страдал.
– Ты замолчала. Я ответил на твои вопросы?
Адела покачала головой:
– Просто задумалась.
Глаза его на мгновение блеснули прежним весёлым удивлением – такими Адела не раз видела их, когда они с Арне бывали наедине.
– О чём же?
– О страхе. О том, что именно страх делает нашу жизнь невыносимой. Если нет страха, вынести можно что угодно. А ещё я думаю о тебе. Столько лет… ты до сих пор способен чувствовать страх? Или это проклятье слабеет с годами? Когда ты велел мне уехать… Ты ведь сам сказал, что упросил их… Тогда ты боялся за меня?
Ближе – совсем чуть-чуть. Чувствовал ли он чужое присутствие – или её напряжение?
Если он перестанет слушать её – как скоро ощутит чужое присутствие в Сердце… или услышит Магнуса, узнавшего о вторжении раньше?
«Успокойся», – сказала она себе.
Стром и Хальсон бывали в Сердце и раньше. Может, пока они не начнут делать нечто способное привлечь внимание древних, Арне и Магнус их не ощутят?
И оставался ещё Маттерсон – при мысли о нём по коже Аделы пробежала дрожь.
Одно хорошо: она твёрдо знала, что он всё ещё там, беспомощный, растворённый в душном вуан-форском воздухе. Если бы ему удалось освободиться, двое других уже знали бы о случившемся.
А значит, Арне говорил бы с ней совсем иначе.
– Зачем тебе это, Адела? – спросил он наконец, и по его лицу пробежала слабая судорога. – Как вообще тебе удалось добраться сюда из Вуан-Фо? Ты и в самом деле проделала весь этот путь, чтобы задавать вопросы, не ведущие никуда?.. – Вдруг он вздрогнул и замер, насторожённый, словно хищник.
Нужно было говорить – что угодно, и быстрее.
– Я же сказала, что хотела увидеть тебя. Я…
– Ты привела кого-то с собой, так?
– Конечно нет. Я…
Он двигался молниеносно.
Было самонадеянно думать, что они успеют, – с самого начала.
Адела ощутила железную хватку на своём запястье, а сразу вслед за тем – растворение, распадение на части…
Их с Арне частицы переплелись, перемешались, как тогда, в постели, когда он сказал, что собирается отвести её туда, куда прежде никому не было хода.
Они исчезали – и сквозь ускользающие контуры садовой скамейки и трепещущих над ней листьев проступали прямые линии знакомой комнаты с камином.
«Ты не оставила мне выбора, Адела. Мне придётся рассказать остальным. Но пока мы вдвоём – только здесь, – вот тебе правда. Я любил тебя, и боялся за тебя, и сострадал твоей боли. И я предал тебя, растоптал тебя и унизил. Всё это – я…»
Тёмные огни, на которые распалось его тело, дрогнули, прежде чем собраться вновь, – и в тот самый миг, быстрее, чем мысль или хищная птица, Адела бросилась на него. Сеть огней, частиц, из которых она теперь состояла, упала на распавшееся тело Арне. Каждый её фрагмент, словно в объятии, обхватил частицы его плоти – и, как тогда, в их самую прекрасную ночь, они слились воедино.
Адела чувствовала, слышала, как каждая часть его существа рвётся и кричит, яростно борясь и пытаясь сбросить её, освободиться, вырваться на свободу.
«Адела!»
Она не ответила – берегла силы.