Получив весточку от Омилии – письмо принёс молчаливый мальчишка, исчезнувший так же быстро, как появился, – Унельм некоторое время сидел неподвижно, машинально поглаживая разложенную перед ним на столе веером колоду. Рубашки карт рябили, и он перевернул парочку.
– Ты что, Гарт, решил податься в гадатели? – Олке сбросил прямо на пол пару пыльных папок, громоздившихся на стуле, сел напротив.
– Никогда не знаешь, что пригодится, – с деланой бодростью отозвался Ульм. – Особенно когда тебе переломали пальцы правой руки. Может, придётся переучиваться. Из фокусников в гадатели – не о такой карьере я мечтал, но что поделать? В конце концов, и те и другие приносят людям радость.
Олке фыркнул:
– Предсказания бывают разными.
– Ну а я буду предсказывать только хорошее. Думаю, люди ко мне пойдут.
– Как твоя рука? – Только теперь он заметил в голосе наставника мягкость. – Болит?
– Да нет. Только я боюсь…
– А ты не бойся. – Олке вздохнул, вытянул ноги, и Унельму пришлось потесниться. – Если не станешь бояться, всё у тебя в жизни будет прекрасно. Даже если с фокусами больше не сложится.
– Наверное. – Помедлив, Унельм подвинул к наставнику письмо Омилии, и тот слегка нахмурился:
– Ты хочешь, чтобы я прочитал любовное письмо?
– Вообще не хочу, – признался Унельм. – Но почему-то мне кажется, что я это вам должен.
Олке взял листок, поднес ближе к глазам.
– Что ж, – сказал он, возвращая письмо Ульму. – Этого следовало ожидать. И ты, разумеется, хочешь поехать с ней?
– Да. Хочу. И поеду. Но если вы…
Олке махнул рукой:
– Оставь свои пламенные речи при себе, Гарт. Мне они ни к чему. Раз решил, так делай.
Странная смесь облегчения – и ещё более острой вины.
– Я не… то есть у меня есть ощущение, что я должен… Вы столько сделали для меня, а я… – Чувствовать себя косноязычным, с великим трудом подбирать слова – всё это было для него чем-то новеньким.
– Всё так, всё так. – Олке смотрел на него прямо, спокойно, и от этого было ещё тяжелее. – Я многое в тебя вложил. И действительно надеялся, что однажды ты займёшь моё место. Что ж… Пришло время двигаться дальше. Я найду кого-то другого – поумнее, да и с языком покороче. Так что всё к лучшему.
– Спасибо, – пробормотал Ульм. – Правда, спасибо. Я…
– Я только вот о чём хотел спросить тебя, Гарт. Ты уже думал над тем, что напишешь родителям? И мальчику?
– Родители… – Ульм запнулся. – Они поймут. Мне кажется… я уверен, что поймут. Я оставлю им все деньги, все, что есть, – там много, мне ведь и за поездку заплатить обещали. Я всё оставлю им. Хватит и родителям, и Сверчку.
«Сверчок будет ездить к ним в Ильмор и будет любить их, как я сам, – а может быть, даже сильней, потому что у Сверчка совсем никого нет на свете».
– И я, конечно, найду способ присылать ещё деньги, где бы я ни был.
– Само собой…
– Кроме того, когда-нибудь я, может, ещё и вернусь…
– А вот этого не надо, – сказал Олке с неожиданной резкостью. – Если уезжаешь – уезжай, Гарт. Если принимаешь решение, принимай его с отвагой.
– Вы что, хотите сказать, я не смогу вернуться?
– Почему? Может, однажды и вернёшься. Может, сможешь отправлять им денег – а может, и нет. Может, этот мальчик сумеет заменить им тебя и они будут вместе читать твои письма – и вспоминать тебя по-доброму… А может, будут тосковать до конца дней своих.
– Вы говорите, что я не должен уезжать.
– Да нет же! – воскликнул Олке с досадой. – Я пытаюсь преподать тебе последний урок в качестве наставника, Гарт. Для этого ведь ты и показал мне это её письмо? Чтобы я благословил тебя, и утешил, и отправил в путь – навстречу вечной любви и удивительным приключениям? Ну так я и не подумаю. Делай, что считаешь нужным, это только твоя жизнь. Но не надейся, что всё непременно выйдет по-твоему, что твоё решение никому не причинит боль и что всё обязательно сложится хорошо. Осознай, что последствия могут быть всякими, в том числе и малоприятными. Признай, что отдаёшь себе в этом отчёт… Прими все возможные последствия, как и то, что, случись что, винить, кроме себя, будет некого. И вот тогда – и только тогда – делай именно то, что хочешь.
– Спасибо, – пробормотал Унельм. – Теперь я чувствую себя действительно ужасно.
Олке улыбнулся, а потом хлопнул его по плечу:
– Так и должно быть.
За стеной звенели кружки – Вэл и Мем пили чай, привычно и уютно переругиваясь. Оба рады были снова увидеть Унельма. Оба пока понятия не имели, что уже скоро попрощаются с ним – и, может быть, насовсем.
Ульму стало грустно.
И всё же он ничего не мог поделать с тем, что, стоило ему прикрыть глаза, первым же, что он видел, были озёрный взгляд Омилии и её светлые волосы, разметавшиеся по подушке в вуан-форском гостиничном номере. Вслед за этим видением являлись другие – алым, дробящимся лучами сиянием вставал рассвет над океаном, и Ульм сжимал рукоятки штурвала «Леснянки», и ветер ревел в ушах, и пели над закатным Фором незнакомые птицы, весёлые и печальные.
Он думал о том, сколько ещё в его жизни может быть упоительно-чужих рассветов и закатов, сколько новых краёв и людей он может увидеть – и рядом будет она, она, – и знал, что не сумеет поступить иначе.
– Ещё пара часов, и пора будет выдвигаться, – заметил Олке. – Если хочешь, вздремни в моём кабинете.
– Нет, спасибо. Лучше потренируюсь немного. Любопытно проверить, сколько ещё фокусов я смогу отработать, пользуясь только левой рукой.
– И действительно, самое время для этого, – ласково сказал Олке, и Унельм вдруг остро ощутил, как сильно, оказывается, привязан к наставнику.
Значит, и это осознание должно было стать частью его решения – всё ровно так, как сказал Олке.
Ульм улыбнулся ему в ответ – и принялся сгребать карты со стола.