– Здесь мы попрощаемся.
Они стояли у ворот дворцового парка.
Может быть, препараторы чувствовали что-то подобное, ступая под первую Арку?
Ведела смотрела на неё так, будто не вполне понимала смысл этого «попрощаемся». Тонкие брови нахмурены, щёки раскраснелись, на высоком лбу – мучительные складки…
Омилия вдруг поняла, что, должно быть, видела это лицо добрую тысячу раз, а то и больше. С самого первого дня, когда Ведела вошла в покои с дрожащим подносом в руках, она почувствовала: служанка ей подойдёт.
Омилия заставила себя улыбнуться и достала из кармана простого домотканого платья заготовленный свёрток.
– Ведела… Я пока не знаю, чем всё это кончится… не до конца знаю даже, чего хочу. Мне кажется, я решу это в самую последнюю минуту. Но я точно знаю, чего не хочу. Чтобы у тебя были неприятности. Во всех приключенческих романах преданные слуги вечно попадают в беду в самом конце – или оказываются предателями. Ты всегда была верна мне, какие бы глупости я ни творила… Так что теперь я не допущу, чтобы из-за меня ты попала в беду.
– Вы обещали нашему общему другу… – Выучка в Веделе оставалась сильной даже сейчас. – …Обещали, что я буду рядом с вами.
– Да, обещала… что ты придёшь сюда вместе со мной. Мы здесь. Я сдержала слово.
– И теперь, значит, прогоняете меня, – сказала Ведела, угрюмо опуская взгляд.
– Я не прогоняю. Я благодарю тебя за всё, что ты сделала… Вот, возьми. Даже это – благодаря тебе. Я взяла из моих запасов, которые ты спасла из Вуан-Фо. Если продашь…
– Как же я это продам? – спросила Ведела неожиданно резко. – Просто приду в магазин с сокровищами владетелей да продам? Да?
Омилия растерялась:
– Обратись за помощью к господину Олке, он точно придумает, как быть.
– Вот спасибо. Мало кто так позаботился бы о служанке.
Впервые Ведела говорила с ней так – обиженно, резко… как равная с равной. Вот, значит, что нужно было сделать, чтобы сломать барьеры между ними. На самом деле ранить Веделу – и перестать наконец быть служанкой и госпожой… хоть ненадолго, но стать просто двумя девушками.
– Я давно тебя служанкой не считаю. – Сказав это, Омилия вдруг поняла, что говорит правду. – Ты для меня давно… скорее подруга, чем служанка. Ты делала для меня гораздо больше, чем любая служанка. Эти украшения – на самом деле ерунда. Мне бы хотелось дать тебе гораздо больше.
На глаза Веделы навернулись слёзы, и больше она не выглядела разозлённой – только очень несчастной.
– Если честно, вначале я хотела вам помогать, потому что думала: вот он, мой способ хоть немного, хоть чуточку менять мир. Вы ведь хорошая, не такая, как остальные.
Омилию охватил приступ жгучего стыда. Она вовсе не чувствовала себя хорошей – и сомневалась, что сумеет когда бы то ни было оправдать надежды Веделы. Кроме того…
Она привыкла думать, что менять мир – занятие для Химмельнов, или загадочных препараторов вроде Эрика Строма, или благородных диннов… Никогда прежде Омилия даже не думала, что кто-то вроде Веделы может хотеть того же.
С другой стороны, почему нет? Если и госпожа, и служанка одинаково несвободны, не значит ли это, что и влиять на мир решениями, которые каждая ощущает как самостоятельные, они тоже могут одинаково?
– Но потом дело было уже не в этом, – продолжила Ведела, отвернувшись. – Мне просто хотелось позаботиться о вас, и всё. Что мне теперь делать? И кто позаботится о вас теперь?
– Наверное, мне пришло время поучиться заботиться о себе самой, – мягко сказала Омилия, кладя руку служанке на плечо. – А тебе – пойти своей дорогой… и делать что-то новое. Что-то, что будет только твоим. Я уверена, у тебя получится замечательно.
Губы Веделы дрогнули, а потом она вдруг обняла Омилию – крепко, едва не сбив с ног.
– Будьте осторожны, – прошептала она. – А если будет надо, найдите меня. Я помогу… даже если у меня уже появится что-то, что будет только моим.
И Ведела пошла прочь не оглядываясь: прямая спина, решительная походка. Омилия видела, что костяшки кулака, сжимавшего свёрток с её дарами, побелели.
На мгновение захотелось крикнуть, что она передумала, что Ведела всё ещё очень, очень нужна ей… но Омилия заставила себя молчать.
Она прошла через ворота буднично – девушка, вернувшаяся домой после долгого путешествия. Стражи поклонились наследнице и со всей почтительностью предложили сопроводить к брату. Ни один не выглядел изумлённым её появлением.
Проходя знакомыми с детства парковыми дорожками, Омилия гадала, что значит их сопровождение: конвой или почётный караул?
Что ж, совсем скоро она узнает.
Они ступили в разрушенную часть парка, и дыхание Омилии перехватило. Бо́льшую часть мусора уже убрали, садовники и строители трудились вовсю, но прямо сейчас казалось, что потребуются годы, чтобы полностью устранить последствия удара Стужи.
Омилия проходила через пустыри, уже укрытые свежей чёрной землёй, жирной с виду, но видела перед собой переплетения кустов, и резные зонтики крон деревьев, и ровно расчерченные дорожки, и шепчущиеся о своём фонтаны, и беседки, хранившие столько тайн…
Здесь для них с Биркером построили секретное убежище. Здесь они с матерью прогуливались рука об руку, пока Корадела поверяла ей свои надежды. Там Омилия играла с отцом в далёкие времена, когда она была ещё совсем малышкой, а он и в самом деле любил её.
Что делает сейчас отец? На попытки меньше думать о матери уходили все силы – Омилии было не до отца, поэтому она отбросила мысли о нём со странной лёгкостью… Будто само собой разумелось, что именно так всё и должно было случиться. Отец, пленник в золотой, роскошной клетке, пожинает плоды своих фантазий в Вуан-Фо… Его дочь идёт своим путём, оставляя его позади.
Возможно, в конце концов Корадела была бы ею довольна.
Они свернули на главную аллею, и Омилия увидела идущего ей навстречу человека, выделявшегося даже на фоне следов разрушений дворцового парка, как грязный след на свежевыстиранном белье.
Не самые чистые волосы, собранные в длинный нечёсаный хвост, трубка, источающая тяжёлый запах зловонного табака… никто прежде не позволял себе курить в дворцовом парке вот так, на ходу. Когда он выбил трубку прямо на землю, Омилия заметила татуировку – оскаленный вурр – у него на руке, и рисунок напомнил ей рассказы Унельма о хозяине Нижнего города.
Его, так же как и Омилию, сопровождали стражи, и в обычное время она подумала бы, что его выпроваживают оттуда, где ему быть не положено… но стражи, шедшие на расстоянии, глядели на незнакомца почтительно, с опаской…
Они прошли друг мимо друга, и странный человек улыбнулся, будто что-то в их встрече его невероятно забавляло.
– Пресветлая наследница, – прошептал он, наклоняя голову. – Какая честь. И какая удача.
Она не успела ответить – человек прошёл мимо, и вслед за ним прошли стражи.
В прежней жизни Омилия возмутилась бы такому грубому несоблюдению приличий, но прямо сейчас сердце её тревожно заныло.
– Пожалуйста, сюда, госпожа.
Как будто она не знала. Разумеется, Биркер не изменил привычной беседке. Омилия не сомневалась, что найдёт его именно здесь, – и нашла.
В этот раз не было гудящего пчелиного улья придворных, напротив: вокруг беседки царила странная тишина, даже птицы и насекомые молчали. Всё будто вымерло, и по коже Омилии пробежал холодок. Она вошла в беседку, оставляя стражей снаружи.
Её брат сидел за своим столом, как всегда, облачённый в серое, – вот только теперь Омилия заметила синюю вышивку на рукавах, на которой, повторенные на разные лады и в разных техниках, парили, соревнуясь друг с другом в изяществе, легкокрылые мотыльки.
Его волосы отросли, а серые глаза глядели на неё со странным выражением – будто Биркер смотрел на собственную сестру и силился вспомнить: кто перед ним? кто он сам – и как именно они тут очутились?
Но он моргнул, странное выражение ушло – и вот уже в глазах появилась обычная безмятежная приветливость, с которой брат всегда встречал её.
– Дорогая сестра. Вот и ты.
– Вот и я.
Биркер кивнул на кресло напротив:
– Садись. Я прикажу принести чая. Ты голодна?
– Нет, спасибо.
Она опустилась в кресло, с трудом поборола желание поджать под себя ногу.
При Биркере она всегда расправлялась, как смятый лист, всегда становилась чуть больше… собой. И это, оказывается, никуда не ушло, даже теперь, после Вуан-Фо, гибели Кораделы, слов Маттерсона, всех недомолвок и подозрений…
– Я хочу поговорить откровенно, – сказала она, и Биркер вздохнул с выражением облегчения на лице:
– О. Как хорошо, Мил. Давай говорить откровенно. Но прежде чем начнём… мне жаль, сестрица. Мне очень жаль. Я не буду лгать, что любил Кораделу; ты сама знаешь, как мы с ней «любили» друг друга. Но мне жаль, что тебе больно.
«Да, мне больно. Мне так больно – и особенно потому, что, кажется, я никогда не смогу полностью осознать, что чувствую. Гнев, вину, любовь…»
– Я знаю. А ещё знаю, что ты наверняка очень рад, что она оказалась там, когда Стужа…
Биркер печально смотрел на неё.
– Зачем тебе это, Мил? Почему ты хочешь сделать себе ещё больнее? Я сказал правду. Я сочувствую твоей утрате… моя сестра. Ты прекрасно знаешь: я не виноват в том, что случилось с Кораделой. Никто не виноват, но… ты действительно хочешь услышать правду о том, что я по этому поводу чувствую? В самом деле?
Омилия молчала. Биркер вздохнул, отвёл взгляд:
– Хорошо.
Некоторое время они не смотрели друг на друга.
– Кто тот человек? – спросила Омилия. – Я видела его в парке. Выглядит как бродяга… Он что, был здесь, у тебя?
Биркер нахмурился, будто припоминая.
– Бродяга?.. Ах да. Скажем так – мой хороший знакомый. Знаешь, в последнее время я понял, что мы всегда слишком ограничивали себя, замкнувшись в Химмельгардте как в коконе. Благородные динны, и слуги, и купцы, и даже лучшие из препараторов… В конце концов, всё это становится такой скукой. Ты не согласна? Люди другого круга со временем делаются куда интереснее. Кроме того, они бывают ещё и намного полезнее, чем принято считать.
Омилия машинально подвинула к себе одну из лежавших на столе книг, полистала – и отложила в сторону.
– Значит, он… один из авторов твоей… легенды, не так ли? То, что о тебе стали говорить так много и так часто…
– Можно и так сказать. – Вид у него был довольный, как в детстве, когда маленькой Омилии удавалось разгадать одну из его многочисленных загадок. – Конечно, такие дела не делаются без посторонней помощи. Да и как бы я мог? – Он, улыбаясь, раскинул руки, демонстрируя кресло, неподвижные ноги, как всегда укрытые пледом. – Нет, без помощи мне было не справиться. К тому же, если мне хотелось вызвать доверие и интерес у людей, до которых другим Химмельнам никогда особенно не было дела, – у жителей окраин и Нижнего города, у бедняков, у рабочих на заводах и вышках… мне нужны были голоса, к которым они прислушаются. Разумеется.
– И теперь, – медленно произнесла Омилия, – вот какие люди тебя окружают. Опасная игра, разве нет?
– Да не особенно, – беспечно отозвался Биркер. Никогда прежде Омилия не видела его таким беспечным – и отчего-то и сама вдруг ощутила странное спокойствие.
Биркер подвинул к себе тяжёлый кувшин, осторожно наполнил стакан ягодным соком:
– Точно не хочешь? Ну хорошо… Так вот, Мил, не стоит за меня беспокоиться. Некоторые из моих новых друзей… хорошие, честные люди, которые мечтают о лучшем будущем. Такие никогда не представляют угрозы. Не все их надежды сбудутся – но я уж постараюсь, чтобы хоть чем-то они да остались довольны. Что до остальных… никто в здравом уме не будет слишком долго держать при себе собаку, которая может покусать в любой момент. Но всему своё время.
– Значит, ты планировал всё это с самого начала. – Каждое слово будто приходилось выталкивать сквозь плотную повязку. – Распространял слухи, искал себе всех этих «друзей», и, когда моя мать…
– Я ведь сказал: здесь я ни при чём, – произнёс он тихо, но Омилия заметила, как сжались его пальцы, услышала, как жалобно скрипнул под ними стакан. – Я не планировал ничего такого… не так. Отречение отца, союз с императрицей – всё это было планом твоей матушки. Мне просто… повезло быть в курсе. Повезло иметь собственные связи при вуан-форском дворе. Я никогда не бывал там, но познакомился с дочерью госпожи Тиаты в её единственный приезд сюда. Тогда… я оказал ей маленькую услугу. Она оказала встречную – мне. Между нами завязалась переписка – почему бы и нет? Последние несколько лет я только и делал, что получал и отправлял всевозможные письма. – Биркер вздохнул. – Разумеется, это бывало утомительно… Но никогда не знаешь, какое именно дерево принесёт плоды.
Омилия честно пыталась вспомнить подробности приезда императорской дочери в Кьертанию – но тогда сама она была подростком и иностранное посольство не особенно её занимало. А вот Биркер… он тогда и в самом деле реже болтал с ней. А она и не заметила.
– Какую услугу ты мог оказать дочери императрицы? – выдавила она, и Биркер пожал плечами:
– Возможно, ты всегда недооценивала меня, милая сестрица? Скажем так: владеющий информацией всегда найдёт, чем послужить другим.
– И когда моей мамы не стало… – Голос Омилии дрогнул, и брат пришёл ей на помощь.
– Я должен был действовать быстро. Полагаю, императрица колебалась – ведь ещё не поздно было вернуться к сотрудничеству с нашим отцом. Он, конечно, далеко не во всём её устраивал, иначе она не решилась бы на этот шаг с твоей матерью. Но был ещё я – и люди, готовые за меня поручиться. На самом деле, подозреваю, госпожа Тиата держала меня в уме с самого начала. Твоей матушкой, какой бы умной она себя ни считала, императрице было бы управлять даже проще, чем отцом… но и я был хорошим запасным вариантом. Бедный калека, готовый на всё ради её поддержки… Звучит неплохо, не находишь? Калека этот к тому же выказывал готовность говорить на языке фактов, а не фантазий, как отец, или религиозных бредней, как твоя мать. Раз уж всё было готово для отречения – не пропадать же такой хорошей партии? О, Мил… я бы всё равно получил своё. – С изумлением она вдруг увидела, что его серые глаза, вечно как будто немного мутные, затуманенные, сияют от радости. – Получил бы, поверь. Не теперь и не так – значит, иначе и позже.
– Если бы моя мать осталась в живых…
– Она попыталась бы убить меня, разумеется. Ничего страшного – не в первый раз. У меня был ряд идей на этот счёт, сестрёнка. Эта история кончилась бы хорошо.
– И для меня тоже? – тихо спросила Омилия, и Биркер вздрогнул. Она видела, как нелегко брату было заставить себя посмотреть ей прямо в глаза, – и всё же он это сделал.
– Знаешь, Мил, с самого детства… – Он задумчиво провёл пальцем по краю стакана. – С тех самых пор, как отец женился на Кораделе, я понимал: либо я, либо меня. Пока ты играла среди цветов, такая совершенная, такая хорошенькая, такая здоровая, я готовился к битве за выживание. Нет… я уже вёл её. Каждый день, понемногу. Знаешь, может, поэтому мне так просто дались нужные знакомства с теми, кто менее удачлив и менее богат. Они никогда не верили диннам и владетелям – но мне… о, мне они поверили. Они знали: я тоже боролся и тоже страдал. Ко мне, несмотря на то что я родился у владетельницы в Химмельгардте, жизнь тоже была несправедлива. Вот почему они поверили, что я смогу многое изменить. Я не знал голода или холода, но после гибели матери никто меня не жалел и никто не любил. Я…
– Я всегда любила тебя, – сказала Омилия. – Ты знаешь, что это правда.
На этот раз Биркер не выдержал – отвёл взгляд.
– Я знаю, – сказал он хрипло. – Знаю… и поэтому всё стало так сложно. Мил… ведь я вовсе не планировал привязываться к тебе. Когда ты только появилась на свет, я верил, что возненавижу тебя. Как могло быть иначе? Но когда я тебя увидел… – Он прикрыл глаза. – И потом, когда ты тянулась ко мне, и улыбалась мне, и стала бегать за мной хвостом… Ты была единственной, кто любил меня безоглядно, – и я до сих пор не знаю, с чего тебе взбрело это в голову. Когда ты была совсем крохой, я старался держаться от тебя подальше и вынашивал планы, как отравить тебя несвежей патокой. – Он усмехнулся, будто вспоминая о приятных детских забавах. – Но ты была настойчива, и в конце концов я сдался. Я полюбил тебя в ответ. Я и сейчас люблю тебя.
Он говорил со странным ожесточением, и на миг Омилии стало его жаль. Ей отчаянно захотелось, как прежде, прижаться лбом к его коленям, почувствовать знакомый запах… Но ничего больше не было как прежде, и она осталась сидеть на месте, разглядывая тонких вышитых мотыльков на его рукавах.
– И что же теперь? – спросила она у самого крупного из мотыльков. – Отравишь меня несвежей патокой?
Биркер улыбнулся:
– План с патокой был довольно глупым, признаю. Но я ведь был тогда совсем ребёнком. Уверена, что не голодна?
Омилия уставилась на него – и вдруг расхохоталась, и он засмеялся в ответ, и так они смеялись и смеялись, пока последние звуки не растаяли в парковом воздухе.
Начинало холодать.
– Сначала я хотел предложить тебе вернуться в Вуан-Фо, – признался Биркер, и на миг Омилия подумала, что ослышалась. – Госпожа Тиата была бы очень довольна, если бы ты стала супругой её сына. Твоя мать, между прочим, планировала для тебя именно это, – но ведь ты и без того догадалась по моему письму? Я знаю, ты никогда не хотела для себя чего-то подобного, но ведь твоё мнение после поездки могло измениться. Как писал Карвелли, нет ничего более непредсказуемого, чем человеческое сердце, а твоё увлекалось уже не раз, так ведь?
– Иди ты к дьяволам.
– Да брось, Мил. Я бы в любом случае не стал принуждать тебя… Знаешь, я буду рад, если ты останешься. Подпиши отречение – и оставайся дома, со мной. Я позабочусь о том, чтобы ты жила так, как тебе хочется.
– Вот как, – холодно сказала Омилия. – Это как же?
– Как тебе хочется, – повторил он. – Открой пекарню или заведуй дравтовой вышкой – а хочешь, можешь всю жизнь бездельничать здесь, в нашем парке, ходить на балы и есть пирожные. Помню, в детстве ты мечтала именно об этом, моя маленькая сестра.
– Я больше не твоя маленькая сестра, – медленно произнесла Омилия. – Если я буду жить так, как мне хочется, и однажды у меня появятся дети – что тогда?
Биркер шумно втянул воздух носом, нахмурился:
– Я не чудовище, Мил. Не пытайся делать из меня чудовище только потому, что я хочу вернуть то, что по праву моё. Я никогда не причинил бы вреда твоим детям… моим племянникам.
Но Омилии не нужны были мерцающие лаохоли, чтобы услышать, как дрогнул его голос, заметить, как на долгое мгновение он спрятал под ресницами то, что таилось в глубине серых глаз.
– Как я могу тебе верить, если ты продолжаешь лгать? – спросила она. – Всё это время… ты говоришь о «друзьях» и письмах… Не хочешь поговорить кое о ком ещё? О тенях за троном, Бирк.
На миг его рука конвульсивно сжалась – а потом расслабилась.
– Вот как, – выдохнул он, – ты знаешь. Или думаешь, что знаешь, – не так ли?
– Думаю, что знаю даже больше тебя.
Он улыбнулся, совсем как в детстве, когда она хвасталась новой игрушкой:
– Вот это вряд ли, Мил.
– Ты так думаешь, потому что нашёл их, кого-то из них – и говорил с ним, и заручился его поддержкой, и теперь уверен в том, что трон у тебя в кармане, – ведь они на твоей стороне?
Больше он не улыбался.
– Если бы они не хотели быть обнаруженными, ты бы их не нашёл, – сказала она устало. – Мы все – просто актеры, а они пишут для нас роли. Роли, и всё.
– Если ты не хочешь писать отречение…
– Я тоже говорила с ними. И мне интересно: в Вуан-Фо они убеждали меня стать владетельницей и выйти замуж за Эрика Строма, потому что всё это было частью вашего с ними плана?
Биркер побледнел, и губы его сжались в тонкую напряжённую линию.
– Ты лжёшь. Я могу понять твою обиду, но…
– Помнишь мой сон, Бирк? «Мальчик умён, но это ему не поможет…» Ты им не подходишь, потому что болеешь. Им нужна я – не потому, что я умнее или лучше. Просто потому, что смогу продолжить род так, как им нужно, и с тем, с кем им нужно.
Он через силу улыбнулся:
– Значит, Эрик Стром, да? Прости, Мил, но пока что всё это звучит как твоя фантазия. Ты пытаешься заставить меня поверить – достойная попытка. Но…
– Позволь мне рассказать тебе всё, – предложила она. – Всё, что случилось в Вуан-Фо… Я расскажу тебе правду. Что происходит между нами… кто займёт трон… всё это не так важно по сравнению с тем, что происходит прямо сейчас. И времени остаётся очень мало.
Биркер пожал плечами – как всегда, одно поднималось чуть хуже другого:
– Хорошо. Но я всё же прикажу принести еды. На тебе лица нет. Я вижу, тебе трудно.
Омилия улыбнулась и не почувствовала этой улыбки:
– Здесь ты тоже ошибаешься. Я отлично держусь.
Им принесли холодную оленину с мятой картошкой и молодым луком, и крудли с яблоком, и ещё кувшин ягодного сока, и серый хлеб, и жёлтое масло к нему.
– Не думала, что ты любишь такую еду, – заметила Омилия.
– Привыкаю следить за мелочами. Люди, верящие в меня, не должны узнать – от слуг, например, – что я объедаюсь деликатесами, как это делали мои предшественники. Я собираюсь быть ближе к людям – особенно после того, как столько лет просидел так далеко от них.
Омилия съела немного хлеба с маслом, поклевала картошку – кусок в горло не лез – и начала говорить. Она говорила монотонно, изредка прерываясь, чтобы сделать глоток сока, и чем дальше, тем больше мрачнел Биркер.
Когда она говорила о планах древних на Вуан-Фо, об огромном Сердце Стужи, качающем дравт – и знание обо всех живущих в Кьертании – ради их блага, Биркер подался вперёд.
– Ты не знал, так ведь? – спросила она. – Они говорили с тобой о торговле с Вуан-Фо, но про то, что собираются сделать, не сказали ни слова?
Биркер молчал – мнимо спокойный; только в глубине глаз горела ярость.
– С ними всегда будет так, – произнесла Омилия. – Даже если на самом деле они обманывают меня, а не тебя… или нас обоих, что более вероятно… С ними рядом ты никогда не станешь самостоятельным игроком. Ведь ты об этом мечтал? Этого не будет. Ты останешься фигурой, с которой даже планы можно не обсуждать, потому что всё решится и без неё.
– Что ж, – сказал наконец Биркер, – звучит так, будто мне нужен новый план. Спасибо, что рассказала. Теперь я должен подумать.
– Времени думать нет! – Впервые она лишилась самообладания, но, возможно, Бирк прав: ей и вправду приходилось нелегко. – Разве ты меня не слушал? Мы должны помочь Эрику Строму и его охотнице – всё рассчитано по часам, по минутам… Если ты поможешь мне остановить дравтовые вышки, всё получится, Магнус не успеет им помешать, Сердце будет уничтожено, а древние…
– Я уже слышал, – сказал Биркер мягко. – Но мне и в самом деле нужно подумать, насколько всё это подходит мне.
– «Подходит», – повторила она. – Поверить не могу. Бирк, ведь, может, это они стоят за смертью твоей…
– Замолчи.
– Но это правда! – в отчаянии воскликнула она. – Подумай об этом. Раз им не понравилось, что ты родился таким… ну, каким ты родился, в их интересах было бы, чтобы…
– Это была твоя мать, – прошипел он, и из глубины серых глаз рвалось теперь наружу что-то дикое, сумасшедшее, чего Омилия никогда не замечала в брате прежде. – Это всегда была она, и ты можешь сколько угодно притворяться, что не понимала, но это была она! Корадела убила её.
– Может быть, – ответила Омилия тихо. – Но они могли помогать ей. Направлять… Магнус появился из ниоткуда – рядом с ней. Думаешь, это совпадение?
Биркер смотрел на неё, будто хотел ударить, а потом вдруг уронил лицо на руки, и плечи его вздрогнули – всего один раз, но этого было довольно, чтобы Омилия разом задохнулась от острого приступа вины – и подалась вперёд и коснулась его руки.
– Бирк… прости. Я не хотела, чтобы ты снова думал обо всём этом. Не хотела делать тебе больно.
– Я устал, Мил, – прошептал он так тихо, что она едва расслышала. – Ещё столько всего нужно сделать, а я уже так устал.
– Я знаю, – ответила она. – Я тоже устала. Бирк…
И вот тут, утешая брата, сидя посреди разрушенного парка своего детства, она вдруг и в самом деле поняла – не головой, сердцем, – чего на самом деле хочет.
– Я подпишу отречение. Подпишу, если ты просишь. Но я не останусь здесь – а уеду далеко-далеко отсюда. Ты оставайся… и будь хорошим владетелем, если сможешь. Ты так долго этого хотел… Может быть, у тебя и вправду выйдет гораздо лучше, чем вышло бы у меня. Но, Бирк… помоги мне. Всё началось с них. Пусть их век уйдёт.
Брат медленно поднял голову. Некоторое время они сидели так, словно дети, спрятавшиеся от целого мира. Со стороны свежих клумб долетал до них нежный аромат расцветающих новых роз.
Она крепко держала руки брата в своих. Пальцы Биркера не дрожали.