Поезд шёл через Стужу. Если не произойдёт ничего непредвиденного – не придётся огибать скопления снитиров или новую расщелину во льдах, – мы должны будем прибыть в Химмельборг через час, а то и меньше.
И всё же чем ближе к городу, тем сильнее становилась моя тревога. Анна, будто почувствовав это, не пыталась завести разговор, а потом и вовсе оставила меня одну в пустом общем вагоне, среди полей для тавлов, обитых кожей диванчиков, резных деревянных столиков…
Изящество и богатство – хороший способ отвлечь человека от ледяного ужаса за пределами хрупкого пузыря.
На миг я представила, как Стужа врывается в вагон, ломая его стенки, созданные из плоти и металла, как мои кости превращаются в лёд.
Прежде я бы легко справилась с наваждением.
Теперь всё было иначе – машинально я потянулась к животу, коснулась его. Пока плоский – но под защитой мышц, жира, кожи таился тот, которого я должна была защищать.
Что скажет Эрик, когда узнает, что я доверилась Анне?
Это было мелочью – такой незначительной по сравнению с тем, что мне предстояло ему рассказать.
Мне казалось, я всё ещё слышу Стужу, чувствую в себе её слова и мысли. Моё сознание, в котором она побывала, как будто стало огромным, и теперь я блуждала в нём, маленькая и растерянная, стараясь не заблудиться в необъятности нового знания.
Что будет, когда Эрик узнает? Поймёт ли он?
Мои пальцы медленно путешествовали по полям для тавлов, одной за другой касаясь расставленных фигур. Динны, владетели, охотники, ястребы… Эрик Стром мечтал перевернуть поля, смешать фигуры. Не просто нарушить принятые правила игры – задать новые.
Устроят ли его те, что предложу я? Те, что предложила Стужа?
Я снова коснулась живота.
«Привет».
Разумеется, никто не ответил. Эта беременность далека была от обычной, но всему есть предел.
Поезд слегка тряхнуло – соскользнула с ледяных рельсов лапа васки, но быстро вернулась на место, задвигалась в ритме с остальными.
Я вспомнила своё первое путешествие на поезде… Первый разговор с Эриком Стромом наедине. Первую игру в тавлы. Мог ли это быть тот самый поезд?
Я встала, плотнее запахнула пальто и вышла из вагона – в содрогающееся стенками пространство, соединяющее его со следующим. Осторожно коснулась светлого пятна на уровне лица, дождалась, пока, всхлипнув, обнажилась прозрачная плёнка окна.
Снаружи была Стужа – от быстрого монотонного движения казалось, что она проносится мимо неподвижно стоящего поезда.
Что я увидела в ту первую ночь? Безграничные серебристые снега. Незнакомые звёзды на чёрном небе. Стадо бегущих эвеньев с хвостами, струящимися по ветру. Необыкновенную, смертоносную красоту. Незабываемую.
Стужу, которую Эрик и я жаждали уничтожить.
Я склонилась ближе к окошку.
«Теперь я знаю, кто ты».
Стужа не отвечала, но звёзды в небе мигнули и особенно высоко взвился снежный вихрь, вылетавший из-под бесчисленных васкиных лап.
Пусть Эрик ещё не знал этого – мы были как никогда близки к решению.
«Что с того, что думать придётся долго? От этого только интереснее!» – говорил Гасси, когда мы сидели над одной из задач. Ульма эти его слова доводили до белого каления, а вот я кивала – и мы думали над условием вместе, нахмурившись и затаив дыхание.
Теперь, если всё получится, это будет и благодаря ему тоже. Должна ли я буду сказать семье Торре и Унельму, что гибель Гасси не была напрасной?
Если бы он, по выражению госпожи Торре, не переплёл свои нити с моими, не отдал часть того, что делало Гасси Гасси, быть может, энергия, что жила теперь во мне, оказалась бы недостаточно могучей, чтобы позволить Стуже заговорить со мной.
Если бы Гасси остался в живых и повзрослел, стал бы он препаратором, какого не знала Кьертания? Возможно, тогда Стуже не понадобились бы ни Эрик, ни я, ни наш ребёнок, чтобы наконец заговорить с людьми.
Теперь не узнать. Он погиб – ради того, чтобы зазвучала Стужа? Если так, мне, наверное, должно стать легче.
Я медленно провела по пятну пальцами, опять. Белый мир за окном исчез – и снова появился.
Существует ли предопределение? Стужа приветствовала меня, ту, что приведёт в мир сына Эрика Строма, ещё до того, как я забеременела им.
Суждено ли мне было стать матерью необыкновенного ребёнка, если бы я никогда не встретила Эрика?
Если бы Гасси стал препаратором, я осталась бы просто Иде Хальсон по прозвищу Сорта и мне никогда не удалось бы выбраться из Ильмора – не найди он способа вытащить меня оттуда.
Была ли госпожа Торре права и в этом? Был бы мой ребёнок её внуком или внучкой, останься Гасси в живых?
Почему-то от этих мыслей мне стало так больно, как не было давно, – горло сжалось, задрожали пальцы.
– Это не имеет значения, – тихо, но твёрдо сказала я.
Суждено мне было встретить Эрика или нет, никто и ничто не могло заставить меня полюбить его – или разлюбить.
Это могла только я сама.
Гасси, навсегда оставшийся ребёнком, – я никогда не перестану любить и его тоже. Что бы ни было правдой, в ней не было противоречия.
Небо за окном стало светлее, а вот белые снега Стужи, наоборот, как будто потускнели.
Мы подъезжали к Химмельборгу. Дурное предчувствие усилилось.
Один ленивый, кошачий прыжок света – и Стужа осталась позади.
Вагон тряхнуло – поезд, подпрыгнув на лапах васок, оказался на настоящих, не ледяных рельсах и пошёл теперь ровнее. За окном был густой лес – тёмные еловые лапы, ветви, спящие под снегом. Здесь, у самой Стужи, не бывало тепло.
За моей спиной зашипела створка двери.
– Как ты себя чувствуешь? – Анна встала рядом, поглядела в окно.
– Прекрасно.
– Очень хорошо. А вот мне не по себе.
Стоя плечом к плечу, мы молча смотрели, как снег сменяется грязью, а лес – пригородами.
– Не собираешься поделиться тем, что случилось в Стуже?
– Нет.
Анна не обиделась.
– Твоё право, Сорта. – Она улыбнулась. – Как, должно быть, ты коришь себя за то, что открыла свой секрет… Не бойся. Со мной он в безопасности.
«И всё же мне стоит сообщить Эрику о том, что она знает, – как можно быстрее».
Вслух я сказала:
– Эрик всегда говорил о вас только хорошее. У меня нет оснований не верить той, кому он доверяет.
– Хорошо, что на самом деле ты так не думаешь, не так ли? Всё верно, Сорта. Не верь никому – и тогда всё у тебя сложится прекрасно. – Она снова улыбнулась, на этот раз печально. – Несмотря на нашего дорогого Эрика.
Мы въехали в Химмельборг, и нам стало не до разговоров.
Что-то было не так. Слишком много людей на улицах, слишком взволнованные лица. Кое-где на деревьях и крышах лежал снег – совсем не ко времени. Валовые фонари, обычно ровно освещавшие всё дорожное полотно, мерцали через один.
Всё выглядело так, будто у механикёров, отвечающих за погодный контроль или городское освещение, нашлись вдруг дела поважнее.
Чем ближе к Сердцу города, тем больше людей – теперь за окном я видела целые толпы. Среди пёстрых одежд горожан тут и там мелькали серые балахоны служителей Мира и Души. Несколько раз я заметила охранителей – угрюмых, напряжённых. Даже не выйдя пока из поезда, я чувствовала: в городе неспокойно.
Поезд шёл теперь вдоль правого берега Химмы – отсюда открывался красивый вид, но в этот раз я не смотрела ни на здания главных храмов Мира и Души, ни на золочёные гонги, ни на строящееся новое здание Театра трагедии – только на серую стену, отделяющую рельсы от города.
Обычно безукоризненно чистая, сейчас вся она была разрисована белыми мотыльками. Лёгкие, прозрачные, они кружились на ней, изображённые так искусно, что я невольно вспомнила Горре – прежде только его картины заставляли меня вздрагивать, ощущая: за линиями и точками спрятано много больше, чем я могу разглядеть.
– Белый мотылёк, – прошептала Анна задумчиво. – Нам нужна свежая газета. Как можно быстрее.
Я молча кивнула.
Не без труда мы выбрались из поезда на перрон – со всех сторон нас толкали возбуждённые люди.
«Эрик. Где ты?»
Я чувствовала: что бы ни случилось, Эрик Стром в этом замешан. Он не знал того, что стало известно мне, и не дождался меня, сделал что-то, чего делать не следовало… И теперь в Химмельборге случилось что-то страшное.
Как будто угадав мои мысли, Анна покачала головой:
– Не волнуйся раньше времени. Гляди, вот и газетчик.
Она заплатила мальчишке за пару газет. Мы пробились к выходу. Здесь тоже было холоднее обычного – от наших губ в воздух поднимался пар.
Я туже затянула шарф и развернула газету.
Первые же строчки были как удар – я пошатнулась, страницы в моих руках дрогнули. Буквы смешались и расплылись.
Анна тихо охнула, перевернула страницу:
– Дьяволы. Как…
Я знала как. Вернее, догадывалась.
Крепче сжав газету, будто она была надёжной опорой, я продолжила читать.
Второй разворот.
Третий.
Все статьи были посвящены одному и тому же: погибшим во время прорыва Стужи – на момент выхода номера их было по меньшей мере полтора десятка – и разрушениям в Химмельгардте. Часть древнего дворца разрушена, хозяйственные постройки сметены с лица земли, десятки оленей, карет и автомеханик уничтожены. Полностью разрушена часть дворца, в которой хранилась коллекция произведений искусства скульпторов и художников, кьертанских и заокеанских.
Алое на белом с картин Горре мелькнуло в моей памяти – и пропало.
Химмельгардту невозможно повезло. Стужа, вырвавшаяся из Сердца, прошла лишь по части зданий, и случилось всё ночью, когда во дворце не было гостей. Пока в газете не было ничего о том, кем были погибшие, и я предположила, что пострадали слуги и охранители, которым не посчастливилось дежурить в ту ночь.
Четвёртый разворот.
Пятый.
Под одним из репортажей я увидела фототипы, запечатлевшие разрушения.
Груды щепок на месте хозяйственных построек, руины на месте крыла дворца. Сломанные стволы деревьев, похожие на торчащие во все стороны ледяные иглы Стужи, вырванные и размётанные чудовищной силой по взрытой земле кусты. Один из фототипов запечатлел гору скованных льдом розовых бутонов – видимо, садовники, устраняющие последствия катастрофы, сгребли их в кучу, чтобы вывезти из Химмельгардта, а фототипист успел захватить камерой.
На другом были мёртвые олени, застывшие во льду, ещё не успевшем стаять. Ветвистые рога смотрели в небо, широко открытые закатившиеся глаза слепо таращились в пустоту.
– По крайней мере, людей он снимать не стал, – пробормотала я. – Или, может, не для газеты…
Анна не ответила. Обернувшись, я увидела, что она смотрит мимо газеты – сквозь толпу, рвущуюся к очередному уличному проповеднику. Её губы беззвучно шевелились, лоб нахмурился.
Я никогда не видела её такой. Мне стало страшно.
– Госпожа Анна! Вы в порядке? Что с вами?
Она не ответила – только протянула газету, открытую на последнем развороте, до которого я ещё не успела добраться.
Я увидела фото Барта – и начала читать, будто помимо воли, уже зная, что прочту.
«Эрик».
Конечно, он знает. Как бы он это ни сделал, именно казнь Барта подтолкнула его. Телу стало горячо, меня замутило.
Эрик. Он много рассказывал мне о Барте, и я понимала, что значил для него наставник. Не просто наставник – почти отец. Человек, сделавший для Эрика то, что он сам сделал однажды для меня, – протянувший руку в минуту самого чёрного отчаяния, спасший от бездны, защитивший от целого мира.
– Я должна найти его.
Анна медленно кивнула:
– Да. – Она быстро приходила в чувство: к щекам прилил румянец, на лицо вернулось привычное выражение – скучающее, высокомерное. – И быстрее, птичка. До сих пор мне казалось, я понимаю, что происходит… и к чему всё это ведёт. – Анна помедлила. – Сорта… ты уверена, что больше ничего не хочешь мне рассказать? Поверь мне. Я могу помочь.
Какой-то части меня и в самом деле хотелось довериться – потому что я давно не чувствовала себя настолько одинокой. Вокзал показался как никогда холодным и равнодушным. Вокруг было так много людей – и ни одного знакомого. Ни один не знал, через что мне и Эрику приходится проходить ради них.
Внезапно я ощутила отвращение к ним – и на мгновение от воодушевления, подаренного Стужей, не осталось следа.
Но я не позволила себе разозлиться или испугаться. Я знала: подарки Стужи – как и значимые моменты воодушевления – не исчезают так просто.
Несколько спокойных вдохов – выравнивание сердечного ритма…
Госпожа Анна – препаратор, одна из Десяти, одна из тех, кто верит, что серебро Стужи может однажды стать золотом… Но прямо сейчас я не могла позволить себе верить ни ей, ни кому-то другому.
Никому, кроме Эрика Строма, – если хочу помочь ему, выжить и сохранить ребёнка.
«Эрик, Эрик! Что ты сделал?»
Тишина.
– Мне действительно нужна помощь, – сказала я наконец. – В том, чтобы его найти. Скажите, где он может быть. Пожалуйста.
Некоторое время она смотрела на меня молча, потом кивнула:
– Не здесь. Идём.
Мы стали пробираться через толпу. Анна шла впереди, без стеснения работая локтями. Только тогда, уткнувшись взглядом ей в спину, я впервые позволила себе подумать о Барте – не о наставнике и опекуне, много значившем для Эрика, но о Барте-человеке.
Что я знала о нём? Что он дал приют и тепло осиротевшему ребёнку. Что он, как никто другой, поддержал меня, когда Эрик попал в Каделу.
Что он угощал всех, кто приходил в его дом, чаем и, как и Эрик, – судя по тому, что я видела у него дома, – любил читать и играть в тавлы.
Я попыталась вспомнить его – глаза, улыбку, взгляд – и не смогла. Мне следовало скорбеть по наставнику Эрика Строма, но я не чувствовала ничего.
Я думала только о нём, об Эрике – о том, где он сейчас и каково ему.
Неужели он и в самом деле причастен к этому? Неужели сумел воспользоваться мощью Сердца Стужи без моей помощи? Если да – то как?
Это всё ещё могло быть совпадением – я уцепилась за эту мысль, как за охотничьи крючья, но они соскальзывали, тщетно вгрызаясь в лёд.
Неужели он сознательно пошёл на что-то подобное? В самом деле хотел убить этих людей?
И меня как раз не было в городе.
Не было рядом, чтобы остановить его.
Меня охватил параноидальный страх, что, если я не прекращу думать, Анна каким-то образом угадает мои мысли.
Мне и в самом деле нужно было успокоиться.
«Ты так хорошо держалась. Потерпи ещё немного».
Не голос – только воспоминание о голосе Эрика Строма, некогда сказавшем мне эти слова, но даже от него мне стало немного легче.
Давящая пустота чуть ослабела. Вокзал стал просто вокзалом – шумным, говорливым, как река.
Барт. Кьерки. Миссе. Рорри. Дигна. Горре.
Новые и новые смерти сводились в конечном счёте к ровным строчкам имён в архивах препараторов, к новым чашкам в гостиной Гнезда.
Но я не собиралась допустить, чтобы эти строчки пополнило имя Эрика – или моё собственное.
Что бы ни сделал Эрик, всё ещё можно исправить – а может быть, повернуть во благо.
Если только мне удастся найти его.
Я подумала о садовниках и стражах, погибших под внезапным ударом Стужи. Кто и куда запишет их имена?
Мы с Анной влились в людской поток, вынесший нас на край привокзальной площади. Там, переговариваясь и озираясь, толпились люди – я заметила на одежде некоторых из них мотыльков, трепещущих белыми плетёными крылышками.
– Про неё пока не пишут в газетах…
– И не напишут, потому что никто не хочет паники…
– …Говорят, размазало по всему сараю, но…
– …Как ни в чём не бывало, но к нему теперь подходить страшно…
– Зачем вообще было ставить такую дрянь посреди дворцового парка? Рано или поздно что-то должно было…
– …Владетельница оказалась там, но они…
– …Владетелю пора бы вернуться – но что-то его тут не видно. Думаешь, это…
– Белый мотылёк…
– Белый мотылёк…
Говорившие заметили нас, но не потрудились понизить голос. Город плавал в горячем густом хаосе. Уже никто ничего не боялся, все были взбудоражены сладким неясным предвкушением, которое могло пролиться чем угодно – и кровью тоже.
– Всё интереснее, – пробормотала Анна, разглаживая складки на своих длинных перчатках. – Да… Он был бы, должно быть, недоволен. Знаешь, на самом деле Барт никогда не хотел бы… того, что случилось вчера. И того, что последует за этим.
– Мы не знаем, что… – начала было я, но осеклась.
Хаос теснил фигуры, ускорял игру. Он создавал множество комбинаций, но одно было неизбежно – к концу игры на полях останутся немногие.
Если слухи правдивы и владетельница Корадела погибла, события будут развиваться быстро. Владетель. Наследник. Наследница. Магнус и такие, как он. Препараторы. Динны…
Игроки, которые прямо сейчас, затаив дыхание, склонились над полями. О некоторых я ничего не знаю. Эрик знает наверняка, но прямо сейчас – где он? Способен ли вести игру?
Что будет с нами, если нет?
Стужа говорила со мной. Вот что важно. Я должна рассказать Эрику всё, что знаю, – а потом мы решим, как быть. Вместе.
…Мог ли Биркер быть связан с тем, что случилось? Мог ли он, в конце концов, связаться с Эриком и без моей помощи?
Я отмела эту идею как маловероятную. Биркер, может, и рад бы был заполучить Эрика в союзники, но тот никогда не доверился бы одному из Химмельнов.
Белый мотылёк пытается воспользоваться ситуацией – но насколько он сам приложил к ней руку? Почему владетель всё ещё не вылетел в Кьертанию – настолько быстро, насколько возможно?
Он не может не знать о случившемся. Это определённо одна из тех самых ситуаций, ради которых должны быть задействованы самые быстрые способы связи между разными странами.
И есть ещё наследница, сопровождавшая отца.
И Унельм.
Сердце дрогнуло, когда я подумала о нём. Если вся делегация, отправившаяся в Вуан-Фо, стала жертвой заговора, пострадал ли и Ульм?
Не думать об этом.
– Я знаю, вы с Бартом дружили, – произнесла я через силу. Я понимала, что должна проявить сочувствие, и силой вырвала себя из вязкой пучины мыслей. – Мне жаль, что его не стало. Он был хорошим препаратором. Хорошим человеком.
Госпожа Анна кивнула:
– Так и есть. Редкое сочетание. Каждый день ходя в Стужу, видя, как погибают те, кого ты знаешь, сложно сохранить человечность, Сорта. Он сумел. – Её лицо исказила хищная, неприятная усмешка. – По крайней мере, если то, о чём мы сейчас слышали, правда, он отомщён. А мы спасены – по крайней мере, пока что. Эта сука многое узнала, раз взяли Барта. Уверена, им бы дело не закончилось. Это был вопрос пары дней… если бы не случилось то, что случилось.
…Мог ли и Эрик рассудить так же? Мог ли планировать гибель владетельницы? Знать, где именно она окажется в ту ночь?
Я потёрла виски, глубоко вздохнула, останавливая поток мыслей.
Я всё ещё понятия не имела, как эти разрушения вообще стали возможны.
– Я дам тебе несколько адресов, – бросила мне Анна на ходу. – О них знают только несколько человек. Теперь, когда Барта не стало, о паре – только Эрик и я. Разыщи его.
– А вы?
– Кто-то должен разобраться с тем, за что поплатился Барт, – сказала она. – То, что случилось, отвлечёт от нас внимание, но не навсегда. Нужно перепрятать то, что могут найти. Быть готовыми к любому повороту событий.
Почему-то я была уверена: госпожа Анна что-то недоговаривает. Стоят ли за ней – или рядом с ней – игроки, с которыми следует переговорить, чьей поддержкой заручиться?
Так или иначе, у меня не было ни времени, ни возможности выяснять.
Спустя несколько часов кружения по городу я была готова поддаться отчаянию.
Я не чувствовала присутствия Эрика – ни рядом с дравтовой вышкой Кьеоргена, в небольшом квартале железнодорожников, ни поблизости от границы между лесом Владетелей и Нижним городом, там, где, недобро глядя на прохожих, притаился на холме заброшенный особняк, указанный Анной, ни в южной части квартала торговцев, в невесть кому принадлежавшей квартире в одном из больших, выкрашенных в розовый домов…
Оставался ещё один адрес – ещё один заколоченный особняк рядом с замершей дравтовой вышкой.
Эта вышка стояла на берегу Химмы, на самой границе между Южным пределом, где часто селились небогатые препараторы и обедневшие торговцы, лесом Владетелей и унылой пустошью, на которой торчали тут и там заброшенные дома.
Когда-то этот район процветал – здесь жили люди, обслуживающие вышку, а значит, находилось место и лавкам, куда они ходили по утрам, и кабакам, где проводили вечернее время, и школам для их детей…
С тех пор как вышка замерла – механикёры долго и тщетно пытались выяснить причины внезапного разворота большого дравтового потока, – район стал пустеть. Людей перераспределяли. Кто-то переехал в иные районы Химмельборга, кто-то очутился в других городах.
Я слышала, что планы по переустройству района обсуждались время от времени – слишком близко он находился к Нижнему городу, и Химмельны и Совет не могли не бояться, что со временем он будет захвачен и присоединён к иному, теневому миру Химмельборга.
Однако, как ни странно, этого до сих пор не произошло. Будто это место проклято – мало кого прельщали опустевшие дома и ржавые пятачки земли между ними. На район не заявили права главари преступного мира Нижнего города, и над ним постоянно висели новые и новые проекты переустройства, бывшие угрозой для незаконных поселенцев.
Кого-то это, разумеется, не останавливало – и всё же пустые улочки между рядами одинаковых заколоченных домов неприятно поразили меня ощущением абсолютной мертвенности.
Даже деревья тут казались серыми, тусклыми, а редкие пучки травы напоминали неопрятную рыжую щетину.
Идеальное место, чтобы залечь на дно, – даже слишком, и поэтому я боялась, что и здесь не найду Эрика Строма.
Ноги ныли, голова кружилась от мыслей и усталости.
По крайней мере, здесь, в отличие от других частей города, было тихо.
«Эрик. Эрик… Пожалуйста, ответь мне. Я здесь. Я рядом».
С кривого дерева сорвался, хрипло каркнув, ворон, и я вздрогнула.
Дом, на который указала мне Анна, слепо таращился бельмами из крест-накрест забитых на окна досок. Крыша его слегка покосилась – в Ильморе подобное случалось после особенно снежных зим, но здесь, должно быть, дело было в усадке почвы.
«Иде».
Слабый, тихий голос – и всё-таки это был он. Глазница потеплела, и я коснулась её пальцами – будто компаса, который должен был привести меня к Эрику Строму.
«Эрик».
Дверь дома оказалась заперта. Высокий порог усыпан сухими листьями. Этим путём в дом никто не заходил – и я обошла его по кругу в поисках чёрного хода.
Ничего подобного не было – но я заметила наполовину ушедшее под землю окно с выбитым стеклом. Так Эрик и попал в дом – через подвал.
Я представила, как он пришёл сюда один, и мне стало больно.
Как всё случилось? Решился ли он прийти в Сердце по слою Мира? Неужели это ему удалось? И если да – как мог он справиться с Сердцем, не имея никого на слое Души?
Оружие. Вот о чём сказала Лорна… и о чём Эрик думал всё это время, не говоря мне?
Я выбила остатки стекла, прежде чем осторожно забраться внутрь и очутиться в пыльном подвале, заставленном мебелью в чехлах и засыпанном мусором. Рядом со столом, на который я встала, чтобы не прыгать вниз с высоты в пару метров, лежала, оскалившись напоследок, дохлая крыса.
Я боялась найти Эрика где-то здесь, в одном из тёмных углов, но в подвале его не было. Скрипучая широкая лестница вела на первый этаж, и там я наконец увидела его.
Эрик сидел в побитом молью кресле перед камином, набитым мусором, уронив голову на руки. Плечи его не двигались – и я ощутила иррациональное облегчение. Почему-то больше всего я боялась увидеть, что он плачет.
– Иде, – сказал Эрик, поднимая голову, и я увидела чужое, постаревшее, осунувшееся лицо. Глаза его покраснели, но были сухими. Под ними пролегли тёмные круги. – Вот и ты. Ты вернулась.
– Конечно вернулась. – Я подошла к нему и села на пол, прислонилась лицом к его коленям. Эрик прижал меня к себе – так сильно, что стало больно.
Будто утопающий цеплялся за обломок судна.
Его трясло, и я почувствовала, что тоже дрожу.
Случилось что-то страшное, непоправимое, и я заговорила, потому что не могла выдерживать его молчание.
– Я должна рассказать тебе, Эрик… Кое-что случилось там, в Ильморе, я…
– Ребёнок? – спросил он тусклым, безжизненным голосом, и моё сердце сжалось.
– Нет, нет, – поспешила ответить я. – С ребёнком всё хорошо. Он в порядке. Я в порядке. Дело не в этом. Стужа, Эрик, я…
– Да, Стужа, – прошептал он мне в волосы. – Прости, Иде, я… должен взять себя в руки. Мне нужна ещё минута.
Он глубоко вздохнул, и я почувствовала, как его руки на моих плечах теплеют, как замедляется ритм сердца. Запрокинув голову, я поняла по выражению его глаз, что он использовал много эликсиров – больше, чем в дни до моего отъезда. Может быть, больше, чем когда бы то ни было.
Повернувшись, я заметила пустые пузырьки на столе, ополовиненную бутылку снисса, осколки стакана на полу.
– Это… – пробормотал он, проследив за моим взглядом, – прости за это, Иде. Я не хотел, чтобы ты увидела меня таким.
– Я рада видеть тебя любым, – твёрдо ответила я, сжимая его руки, а потом поднялась и села в продавленное кресло напротив. – Ты знаешь.
Его слабая улыбка походила на гримасу боли.
– Подумай ещё раз после того, как я расскажу тебе кое-что. Мне ведь тоже есть что рассказать… Но ты, наверное, уже поняла.
Я молчала, и Эрик заговорил – голос его потеплел, но глаза оставались холодными, отстранёнными, будто наблюдавшими за всем издалека.
Он рассказал, как сумел очутиться в Сердце без моей помощи, перенестись туда из собственного дома, не выходя в Стужу, как решился использовать его как оружие, чтобы заставить Химмельнов прислушаться к препараторам, как говорил с Магнусом и узнал о гибели Барта…
– Я всё рассчитал. – Эрик говорил быстрее и быстрее, будто ему не терпелось освободиться от тяжкого груза. – Я чувствовал такую силу, Иде. Чувствовал, что был рождён для этого, что всё получится… Я был уверен в себе. Клянусь, я был в себе уверен, – иначе бы я…
Мы оба знали, что он лжёт.
Я была его охотницей – и почувствовала, как подскочил его пульс на этих словах, заметила, как дрогнули уголки губ… Его мысли, лихорадочно мечущиеся среди моих.
«Хорошо, что Иде не в городе».
– Конечно, – прошептала я. – Я понимаю.
– Стужа должна была уничтожить часть дворцового парка и несколько хозяйственных построек. Я узнавал маршруты дворцовой стражи, график дежурств… Никто, кроме оленей, не должен был пострадать.
Если бы он подождал меня. Если бы поговорил со мной…
Я понимала: жестоко будет сказать об этом Эрику – и молчала.
– Но когда я очутился там, когда начал… это была такая сила. Такая власть. Я больше не был собой. Я как будто пытался оседлать эту силу… Это было почти невозможно… Да, отчасти – но у меня получилось. – Он провёл рукой по лицу, и на мгновение я увидела прежнего Эрика Строма. – Я сумел сдержать её. Заставить вернуться в парковое Сердце… Иде, если бы я не смог, она уничтожила бы Химмельборг.
«Она».
– Ты сделал всё, что мог, – прошептала я, и он покачал головой.
– Из-за меня погибли люди. Я знаю, о чём ты думаешь, Иде. Я не оправдываю себя.
Больше всего на свете мне хотелось обнять его, утешить, но я чувствовала, что не сумею. Эрик должен был справиться с этим сам, мне оставалось только быть рядом и чувствовать его боль как собственную.
– То, ради чего ты сделал это, – с трудом проговорила я, – твой план… Он работает?
– Не знаю. – Он потянулся было к бутылке, но отдёрнул руку. Бутылка качнулась, едва не упав со стола.
– Эрик… я думаю, что знаю, как тебе удалось попасть в Сердце. И как удалось сделать то, что ты сделал…
Он молча смотрел на стол, и я продолжила:
– Скажи… когда ты был в ней… или когда был ею… она пыталась говорить с тобой? Ты слышал её голос?
– Голос, – повторил он медленно. – Да, конечно, её голос… Очень тихо. Как будто издалека… Наверное, какая-то часть меня пыталась услышать, Иде. Во всяком случае, сейчас мне хочется в это верить. Но эта сила, частью которой я стал… звучала громче.
– Стужа помогла тебе попасть туда, – прошептала я. Если бы только можно было молчать, не говорить ничего. – Всё это время… она пыталась заговорить с нами. С тобой. С некоторыми другими – такими, как Гасси. Но ведь ты и так знал это? В глубине души.
– В глубине души… Каждый препаратор начинает верить в подобное.
– Я говорю не о суевериях. Сны, которые ты видел… Они ставили на тебе эксперименты, да. Лепили из тебя то, что им было нужно… Так они думали. Но всё это время был и другой, кто тоже воздействовал на тебя. Наблюдал за тобой. Это была она… Эрик, теперь я знаю, что такое Стужа.
– Откуда? – спросил он. – Ты была там? Я ведь просил тебя не ходить туда, я…
– Прости. Мне стало плохо там, в Ильморе. Я почувствовала, что мне нужно в Стужу, что она вылечит. Анна помогла мне. Эрик… мне пришлось ей рассказать.
– Об этом потом, Иде. – Теперь он стал почти собой прежним – напряжённым, как хищная птица перед ударом. Жаждущим раскрыть тайну.
– Она заговорила со мной. Я думаю, это связано с ребёнком, твоим ребёнком, – и с Гасси. Госпожа Торре считает, что каким-то образом он сумел отдать мне часть своих нитей – тех самых, что мы видели в Сердце. Она считает, это он сделал из меня препаратора.
Эрик медленно кивнул:
– Это похоже на правду… Я думал об этом. Так что она сказала тебе? Стужа. – Он помолчал. – Каково было… говорить с ней?
– Удивительно, – честно ответила я. – Это… похоже на то, как ты описал эту силу. Я как будто стала частью большего. Эрик… всё это время… мы не смогли бы уничтожить её. Никогда. Стужа – не проклятие Кьертании. Она – её душа.
Некоторое время Эрик молчал, а потом кивнул. Только дрогнули уголки губ и ресницы – больше ничем он не выдал своих чувств.
– Я до сих пор не уверена, что поняла всё верно… Когда я говорила с ней, я слышала – но как будто не слова. Или, может быть, это были слова – только как если бы слова напрямую впитывались в нас через кожу. Я думаю, что могла бы понять больше, но Анна слишком рано вытащила меня…
– Анне вообще не следовало отпускать тебя, – сказал Эрик.
– Мне и в самом деле было плохо. Если бы ты был там, ты бы пошёл со мной, я знаю. Но никого не было и нужно было решать быстро.
Мы сидели друг напротив друга в продавленных креслах – две фигуры в чёрном в пустом, мёртвом доме. Эрик Стром будто стал частью этой пустоты – призраком, явившимся на зов, но готовым растаять в воздухе в любую минуту. Мне стало не по себе. Я почувствовала: нужно рассказать Эрику, и как можно быстрее, – как будто знание само по себе могло исправить то, что казалось в нём сломанным.
– Стужа рассказала, что когда-то давно душа континента была слита с ним воедино и спала. Но потом явились люди, которые захотели её пробудить. – Я поймала себя на том, что словно рассказываю вычитанную где-то историю поздним ильморским вечером. Глаза Гасси и Ульма горят, тени пляшут на стенах, воет за окнами вьюга. Я заговорила словами тех старых книг – уж очень то, что поведала или показала мне Стужа, было похоже на древнюю легенду или красивую сказку, сочинённую очередным мечтателем, верящим, что истории могут изменить мир.
– Душа пробудилась и вышла из континента, отделилась от «мира». Стужа сказала что-то вроде «медленно, но неумолимо ползла»… Но мы и раньше знали, что это должно было происходить постепенно, – иначе как бы уцелели хоть какие-то люди и города?..
– Ну, очевидно, не обошлось и без тех, кто решил «пробудить» Кьертанию, – пробормотал Эрик.
Я кивнула:
– Да. Она сказала, что не сразу осознала себя. Кажется, прошло несколько столетий… Но со временем душа обрела сознание – и потянулась к миру. Она никогда не сможет вернуться назад, слиться с континентом воедино. Но она жаждет слышать его, чувствовать всех и всё, из чего он состоит. Только тогда она сможет вновь почувствовать целостность. И вот что странно… Стужа назвала снитиров своими детьми. Ведь это она сотворила их из тех, на кого обрушила свою мощь… С нами, людьми, всё вышло иначе – но мне показалось, что и о нас она говорила без ненависти. Скорее… с любопытством? Как будто она хорошо понимает снитиров – но не всегда достаточно понимает нас. Может, потому, что наши души спрятаны в тела? И это несмотря на то, что мы связаны с ней – как и всё остальное на континенте.
Эрик подался вперёд своим обычным хищным движением, и я ощутила облегчение: он всё ещё прежний, мой ястреб. Мне нужно только раздразнить в нём жажду разгадок, неотделимую от всего, чем когда бы то ни было был Эрик Стром, чтобы и его душа опять пробудилась.
«Число и имена жертв уточняются».
Я заставила себя выбросить из головы газетные строки, потому что почувствовала: не смогу владеть собой, если буду думать о них.
– Нити, верно? Нити, которые мы видели в Сердце, и течения дравта… Она говорила об этом?
– Да. Все души связаны со Стужей, и на уровне Мира эта связь воплощена в дравте.
– Дравт позволяет двигаться механизмам из тел, лишённых души, – медленно произнёс Стром. – Это имеет смысл. Значит, дравт, который несёт в себе информацию обо всех живущих, который связывает их с… душой континента, полностью контролируется. Очевидно, теми же, кто когда-то давно воззвал к душе?
– Я поняла это именно так.
– И Сердце Стужи… – Эрик побарабанил пальцами по пыльной столешнице, и на миг мне показалось: всё как раньше; вечером мы сидим дома и вместе думаем над разгадкой тайн дневника Гасси или особенно сложной партией в тавлы.
«Число и имена жертв уточняются…»
Прекрасное наваждение рассеялось.
– Сердце Стужи с самого начала показалось мне… подозрительным. – Эрик принуждённо усмехнулся. – Почти капсула. Всё выглядело таким… продуманным.
Я кивнула:
– Всё это время мы думали, что Стужа – что-то вроде паразита, заразившего наш континент. Но настоящие паразиты заразили и континент, и Стужу разом. Помнишь, ты говорил мне: некоторые нити кажутся оборванными или прерывистыми? Потом я поняла, что ты имел в виду.
– Да. Что ж, очевидно, теперь мы знаем, что именно – точнее, кто – в этом виновато. Если бы не было Сердца, не было бы и прерывистости нитей, проходящих сквозь него. Выходит, усвоение… нечто вроде степени связи со Стужей, так? Прочности отдельной нити, того, насколько хорошо она выдерживает воздействие Сердца?
– Получается, что так. Души снитиров говорят с ней напрямую, но с нами, людьми, всё не так просто. Помнишь Рорри? Сон, который тебе приснился? И наш сын… Я думаю, так всё для неё и работает. Прошлое, настоящее, будущее, предки, потомки… Для Стужи всё это – одно. Связи… выше пространства или времени. И если бы не Магнус и остальные…
– Если бы не оборванные нити, – подхватил Стром, – эта связь, а значит, и усвоение… – Он осёкся, и я поняла: теперь мы оба думаем об одном и том же. – Оставим это на время, – медленно сказал он. – Сердце Стужи. Выходит, его создали эти люди – или кем теперь они стали…
– Стужа говорила об этом. Она сказала: «Они сковали душу и мир, чтобы владеть ими». Я думаю, точка, в которой они их «сковали», – и есть Сердце Стужи. И думаю, дело не только в том, что Сердце позволяет им знать всё обо всех, – ведь ради этого они вряд ли стали бы жертвовать усвоением многих и многих, верно? Нет, думаю, именно из-за Сердца они живут так долго и обладают такой властью. Из-за того, что Сердце делает с ними.
«А теперь и с тобой».
Мы помолчали. Эрик снова потянулся за сниссом, покрутил бутылку в руках, но не стал открывать.
– Я думаю об Арках, – сказал он. – Однажды мы уже говорили о них.
– Немного.
– Теперь всё встаёт на свои места. Думаю, мы были правы. То, что происходит под ними с препараторами… теми, чьи усвоение и связь достаточно сильны… очень напоминает то, что я видел в Сердце, касаясь чьих-то нитей.
По коже пробежали мурашки – я вспомнила собственное Шествие.
Высокие своды храма, под которыми я прохожу, а ещё чей-то крик – пронзительный, похожий на хаарий…
– Думаешь, Арки – ещё один способ наблюдать?
– Похоже на то. Если их принцип работы позволяет на некоторое время вытягивать души людей из тел, это объяснило бы многое. И то, почему препараторы переносят такую процедуру лучше остальных. И то, зачем вообще нужны именно Арки… Мне всегда казалось, что они слишком дороги и громоздки. Тестировать на уровень усвоения можно было бы куда проще. Но если Магнус и остальные могут видеть то же, что видим мы под Арками… это было бы хорошим способом брать на заметку тех, чьи видения представляют особенный… интерес.
– Но теперь понятно, что эти «видения» могут на самом деле относиться к их детям или даже внукам, – заметила я.
Эрик пожал плечами:
– Что с того? В отличие от нас, у Магнуса времени в избытке. Выходит, Сердце нужно для этого. «Слушать» нити. Контролировать дравт…
– Мне кажется, второе даже важнее. Дравт – и ресурс, и информация, так? Сердце позволяет влиять на него. Направлять потоки… Ради такого можно и пожертвовать нитями, которые через него проходят. Я не знаю, как именно, но думаю, мы правы: это именно дравт сохраняет им жизнь так долго… и позволяет делать все эти необъяснимые вещи. Стужа говорила, что противится дравтом, или что-то вроде того. Я поняла это так: Стужа пытается перенаправлять потоки так, чтобы стряхнуть своих паразитов…
– Но Химмельны контролируют вышки и диннов, владеющих ими. А Магнус и другие контролируют Химмельнов.
– У меня до сих пор голова идёт кругом, – призналась я. – Жалко, я не могу выпить. Возможно, стало бы понятнее.
Я надеялась, что Эрик улыбнётся, – но он не улыбнулся.
– Значит, всё это время Стужа пыталась говорить со мной, – сказал он с непроницаемым выражением. – Достучаться…
– Со многими, – поспешно добавила я. – С тобой и Гасси она добилась гораздо бо́льших успехов, чем с другими.
– Я мог бы откликнуться гораздо раньше. Мог бы услышать её, когда пришёл в Сердце без тебя. Теперь я вспоминаю её голос, силу. Теперь я знаю: это она помогла мне войти в Сердце. Она оказалась способна на то, чего ни Магнус, ни кто бы то ни было ещё не мог от неё ожидать. Да, она употребила эту великую силу в последней попытке достучаться до меня… Но я был слишком опьянён этой властью, Иде. Я рад бы сказать, что не слышал… Но правда в том, что я не слушал.
Это у нас с Эриком Стромом всегда было общим: мы бывали требовательны к другим. Но не к себе – к себе мы были беспощадны.
– Это не так важно, – пробормотала я. – Если бы не ты… мы вместе… Так или иначе, она нашла способ заговорить.
– Не так важно? – Теперь он улыбался, но невесёлая это была улыбка. – Погибли люди, Иде. Прости… Я больше не буду говорить об этом. Ты ни при чём. Это сделал я – и только мне отвечать за это.
– Я при чём, если это касается…
– Не будем об этом, – мягко сказал он. – Не это сейчас главное. Мы оба знаем, что должны сделать. Чего хочет Стужа… Не так ли?
Я через силу кивнула:
– Да. Сейчас они берут гораздо больше дравта и препаратов, чем требовалось бы. Из-за них она не слышит… не чувствует части континента. Я не поняла всего, но, кажется, дело не только в оборванных нитях. Не только в людях. Но если мы поможем Стуже, она будет свободна…
Эрик приподнял бровь:
– Прекрасно. Но как мы можем быть уверены, что после этого освобождения устоит Кьертания?
– Я… чувствую, что она говорит правду. – Произнеся это вслух, я поняла, как жалко, слабо это звучит – точнее, прозвучало бы для кого угодно. Но не для Эрика Строма. – Она не питает к нам ненависти. «Охота есть охота», – сказала она… Стужа готова сосуществовать с людьми, если они будут соблюдать правила. Мы для неё – такая же часть Кьертании, как снитиры или животные, реки или деревья… хотя она и не во всём понимает нас. Ей интересно изучать нас. А значит, она не желает нам гибели. Знаешь, когда она говорила о тебе… – Я на миг замерла, воскрешая в памяти ощущение, плохо облекаемое в слова. – Я понимала: она чувствует почти нежность. Она так часто приходила в твои сны, так часто звала тебя и помогала на слое Души, надеясь, что ты услышишь и откликнешься, что почти… полюбила тебя.
На этот раз он не справился со своим лицом – и почти сразу я пожалела о том, что сказала.
– Кроме того, – торопливо продолжила я, – представь, что будет, если новые нити перестанут прерываться. Если больше никто, кроме людей, не будет определять, сколько дравта добывать. Потому что сейчас с помощью дравта древние контролируют и нас, и Стужу. Всё завязано на дравте. Даже препараты не так важны, как он. Если они – бусины, то дравт – нитка, на которой всё держится… И Стужа сказала, что им его уже не хватает. Того, что даёт Кьертания, им теперь мало, и они…
– Значит, для этого им нужен я, – прошептал Эрик, как будто говоря с самим собой, продолжая вслух начатую про себя реплику. – Почему именно сейчас, теперь ясно – если им перестало хватать того, что есть сейчас, если понадобилось больше… Но как именно они собирались использовать меня, чтобы получить больше?
– Я не знаю. Но если я снова выйду в Стужу…
Эрик помрачнел, и я замолчала.
– Я бы почувствовала, если бы ему от этого было плохо, – произнесла я, но не слишком уверенно. – Кроме того, он ей нужен.
– «Нужен», – тусклым голосом повторил Эрик. – Вот как.
– Если мы захотим сосуществовать с ней, а не бороться, нужны будут те, кто сумеет слушать её. Это начнётся с него. Уже началось. Но со временем появятся и другие…
– И это тебе тоже сказала Стужа? За те несколько минут, что ты провела в ней?
– Да, – тихо сказала я. – Эрик… ведь ты знаешь, что это правда.
– Знаю, – отозвался он, и я поразилась тяжёлой, недоброй усталости, звучавшей в его голосе. – Знаю. Теперь кажется, что я всегда знал: вот как всё будет. «В основе любого изменения мира лежит воля…» – Он усмехнулся. – Столько планов, столько надежд… но в конце концов она всё сделает по-своему. Возможно, это просто часть человеческой природы, так? Может быть, мы обречены вечно следовать чужому плану.
– Она не планирует. Не в том смысле… в котором это делаем мы или Магнус. Эрик, ведь она и есть наш мир. Мы можем признать это и наконец на самом деле стать его частью. – Я осеклась. Проповеднические нотки в собственном голосе напугали меня.
Что, если Эрик прав? Если Стужа обманывает меня?
Но я помнила её взгляд – любопытный, спокойный взгляд огромного зверя, склонившегося надо мной в чёрном холоде. Помнила слова, проницающие мою плоть.
– Ты сам говорил, – продолжила я, – что настоящий враг – Химмельны и всё то, что они построили. Они воспользовались тем, что наш мир стал таким, каков он есть теперь. Знаешь, я думаю… можно пытаться построить лучший, справедливый мир на любой основе. Возможно, дело не в том, что Кьертания проклята, а в том, что никто и никогда по-настоящему не пытался.
Некоторое время Эрик молчал, а потом легко коснулся моего живота:
– Ты изменилась.
Я накрыла его руку своей, чувствуя: Эрик знает, что прямо сейчас я вижу не нашего с ним сына, у которого будут отцовские глаза и материнская угловатая худоба, которому придётся однажды страдать, мечтать, любить и ненавидеть…
Я видела будущий, новый мир, который показала Стужа, мир, в который я верила так же сильно, как Эрик Стром верил когда-то в свой.
Как будто я была беременна и этим миром тоже – словно он жил во мне, копя силы, требовательный и капризный, жаждущий моей поддержки и опоры, чтобы прорасти вовне. Я вспомнила бескрайние колышущиеся травы, являвшиеся мне во снах, – и попрощалась с прекрасным миражом без грусти или гнева.
– В любом случае, видимо, это всё, что мы можем сделать. – Эрик прикрыл глаза, помассировал виски.
Я понимала: ему, не видевшему то, что видела я, куда труднее отпустить иную картину будущего.
– Это ведь то, чего ты хотел, – сказала я, чувствуя себя беспомощной. – Перевернуть поля… помнишь? Мы перевернём их. Вместе. Если Сердца Стужи не станет, наш мир никогда больше не будет прежним. Вот только… я всё-таки должна пойти туда снова. Хотя бы ненадолго. Я должна узнать, как…
– В этом нет необходимости. После того, что случилось в Сердце тогда, без тебя… думаю, я знаю, что делать. – Он крепче сжал мои пальцы, и я с облегчением ощутила отголосок прежнего тепла – и прежнего жара. – Но вряд ли Магнус и остальные будут стоять и смотреть, пока мы действуем, Иде. Мы всё ещё не знаем, чего именно они от меня хотели, но… – Эрик вдруг замолчал.
– Что такое?
«Здесь кто-то есть. Несколько человек – в подвале».
Теперь – разом обострившимися чувствами – это ощущала и я.
Скрип досок под ногами, тяжёлое дыхание, шёпот…
«Магнус?»
«Не думаю. Его бы я… почувствовал. Это люди».
«Давно здесь?»
«Нет. Но они идут сюда».
Я чувствовала его спокойствие – но не могла его разделить.
«Должно быть, за мной. Что ж, они в своём праве. На этот раз никто не должен пострадать».
«Никто не пострадает. Но ты нужен мне. Эрик, послушай…»
Я не успела закончить, потому что лестница заскрипела громче – а потом первый из пришедших за нами появился из мрака дверного проёма.