– Что-то может понадобиться мне в любую минуту, ты знаешь, – капризно сказала она Веделе, недовольно косясь на стражей, посмевших отвлечь её от маленьких уютных интриг, безопасных, но будоражащих игр.
Они не сказали ни слова, и служанке было позволено остаться на золотистой скамеечке у дверей.
Во всяком случае, пока все соблюдали приличия.
Может, следовало послушать Унельма. Омилия представила, как они без помех выбираются из дворца, возвращаются в порт и улетают далеко-далеко отсюда…
Но потом она вспомнила об отце. И – почти сразу ей стало стыдно за это – о сокровищах, припрятанных на случай побега. Досадно будет, если придётся их бросить.
Свобода и приключения – это прекрасно, но разве не лучше наслаждаться ими с комфортом?
Что за глупости лезут в голову, когда, может, ей грозит настоящая, непридуманная опасность!
Двери в покои императрицы открылись перед ней сами собой, как пасть гигантского вала, – медленно, неотвратимо.
Ноги свело судорогой, по спине и шее пробежали мурашки. До того как покои дохнули на неё свежестью и запахом цветов и благовоний, Омилия тревожилась, но держала себя в руках. Теперь дурное предчувствие окрепло.
– Прошу, пресветлая Омилия, заходи же.
Императрица говорила на вуан-форе.
Двери закрылись за спиной Омилии, когда она ступила в полумрак покоев.
Огромное гулкое помещение – должно быть, и здесь без тейна не обошлось – встретило её тишиной и прохладой. Пустота до сих пор играла отзвуками эха слов императрицы: в покоях не было ничего, кроме круглого стола, залитого светом из круглого окна на потолке, да окруживших его стульев с высокими резными спинками.
Несмотря на это, зал выглядел роскошно – из-за высоких и узких окон с прозрачными стёклами, позолоты на потолке, искусной стенной росписи.
Зал собраний? Приёмная?
Императрица приветливо улыбнулась, но не поднялась Омилии навстречу.
Впервые она предстала перед гостьей без тяжёлой причёски, увенчанной короной, и церемониального наряда. Тёмные волосы без намёка на седину свободно струились по спине; вуан-форский традиционный костюм не был украшен ничем, кроме простой вышивки. Белые лилии напомнили Омилии о чём-то…
– Прошу тебя… садись. Благодарю, что явилась без промедления.
«Не то чтобы у меня был выбор».
– Я поняла, что дело срочное, госпожа. – Недостаточно церемониальное обращение, но для разговора один на один Омилия сочла его уместным.
– Так и есть, дитя.
Что ж, если императрица сочла её обращение фамильярностью, она вернулась к Омилии сполна.
– Где мой отец? Он знает о нашей встрече?
Вот так. Встревоженная дочь желает соблюсти приличия – дело вовсе не в том, что она напугана.
В глазах императрицы, подведённых чёрным, вдруг промелькнуло что-то человеческое.
– Пока не знает. Но это не имеет значения. Прямо сейчас его волнует не это, пресветлая принцесса. Не бойся. Вы сможете поговорить. Позже.
– Я не боюсь, – произнесла Омилия медленно. Её мозг лихорадочно работал.
Служитель Харстед на пути к императорским покоям. Религиозная миссия.
Она-то, глупая, начала было думать, что все эти игры в проповедников были только способом отправить с ней вместе Маттерсона, не вызывая подозрений… дать повод самой просить об этом и радоваться тому, как ловко она всех провела.
Но, судя по тому, что сейчас происходит, судя по смутному выражению тёмных глаз, её мать, в воображении Омилии всё это время игравшая в оскорблённое молчание, вовсе не выжидала невесть чего.
Она действовала.
Быть может, Корадела точно знала, что владетель планирует предпринять решительные шаги по ограничению её власти по возвращении в Кьертанию.
Быть может, она устала ждать.
Быть может…
Императрица изучала её лицо.
– Да. Не боишься. Это хорошо.
– Вы поставили не на того человека, – сказала Омилия наконец, и глаза императрицы сверкнули. – Моей матери нельзя доверять. И если…
– О, – выдохнула императрица, и её высокие брови горестно изогнулись, – о, дитя, дело больше не в твоей матери. Больше нет.
– Больше нет, – повторила Омилия, и на мир вдруг опустилась совершенная тишина.
Белая лилия – траурный цветок Вуан-Фо. В свой первый визит сюда, давным-давно, в детстве, Омилия присутствовала при чествовании не ко времени умершего сановника, приближённого императрицы. Она ничего толком не запомнила, кроме душного вездесущего запаха этих цветов, белых головок, рассыпающих золотистую пыльцу, покрывшую всё вокруг.
– Мне жаль, – сказала императрица торжественно и тихо, – но твоей матери, владетельницы Кораделы Химмельн, света и огня ледяного континента, больше нет. Чудовищная катастрофа унесла её жизнь. Сейчас ты должна быть сильной, наследница Омилия.
«Сейчас ты должна быть сильной, дорогая дочь».
Белые, белые лепестки. Душный запах – это лилии или розы? Белые, белые, падают, кружатся – да это вовсе не лепестки, а снег. Когда они выезжали на охоту, мать надевала драгоценные меха, и белые снежинки садились на рыжие и чёрные спинки и не таяли. Маленькой Омилии всегда хотелось коснуться их, но она никогда не решалась.
Она так и не написала письмо.
– Я могу пригласить целителя, – сказала императрица. Голос её доносился издалека, будто Омилия и в самом деле унеслась прочь отсюда, туда, где снег таял на материнской шубе, а дочь любовалась ею издалека, замерев в немом восхищении. – …Он даст тебе особый чай. Станет легче.
– Мне не нужен чай. Не нужно легче, – сказала Омилия. Язык заплетался, но она держала голову высоко, будто прямо сейчас мать могла наблюдать за ней. – Что случилось? Как… что за катастрофа? Почему вы сообщаете мне об этом? Где мой отец?
Императрица удовлетворённо кивнула:
– Ты сильная. Твоя мать была бы довольна.
В обычных обстоятельствах Омилии захотелось бы вцепиться императрице в лицо, но сейчас её слова значили немного.
Она молча смотрела в тёмные подведённые глаза и отстранённо думала о том, что в её собственных – ни слезинки, что она продолжает держать спину прямо, а губы её не дрожат.
«Ты успеешь погоревать и после, дорогая дочь. Прямо сейчас – думай».
– Мне известно только, что на замок владетелей напала Стужа.
– «Напала Стужа», – повторила Омилия, и собственные слова показались полыми бусинами на верёвке – лишёнными всякого веса и смысла.
Запах роз. Бумаги на столе в беседке тревожит ветер. Сумрак теней. Шелест усыпанных гравием дорожек.
Мир её детства и юности, её мир.
Омилия больше не чувствовала себя юной. Если ей удастся, и в самом деле удастся встать с этого стула – кого она увидит в зеркале, вернувшись в покои?
– Мой брат… тоже погиб?
Тиата покачала головой:
– Часть замка уцелела. Биркера Химмельна сохранили ваши боги.
…Жив. Её братик жив. Теперь глаза увлажнились, но она снова не позволила слезам – на этот раз облегчения – пролиться.
– Погибли люди, сколько – мне пока неизвестно, – продолжила императрица, – но я знаю, что бо́льшая часть замка и садов уцелела. Это случилось в ночной час. Три дня назад.
Три дня назад. Три дня. Омилия ничего не почувствовала, не угадала приближения беды.
Её матери не было на свете, а они с Унельмом…
– Теперь последствия трагедии начинают устранять. Для твоей матери, дитя, всё случилось быстро…
Омилия знала.
Крупных прорывов Стужи не случалось на её памяти, но она много читала о прежних катастрофах. Белая ледяная смерть обрушивалась на города и селения неотвратимо, точно и быстро. От неё некуда было бежать, негде прятаться. Дома, люди, дороги становились частью Стужи – или, если ей, будто волне, угодно было отступить, оставались устрашать тех, кому предстояло устранять последствия разрушений.
Да, всё должно было случиться быстро. Возможно, мать даже не успела понять, что происходит. Быть может, она спала.
Омилия вдруг горячо, по-детски, взмолилась про себя: «Пожалуйста, пожалуйста, пусть она спала», – как будто теперь это имело значение.
– Если это случилось с Химмельгардтом, – произнесла она, – значит, пострадал и город?
– Мне сообщили, что нет, дитя. Стужа атаковала из центра ваших садов.
Белый столп, уходящий в чёрное небо. Дерек Раллеми, глупо глазеющий из-за её плеча.
«У Химмельгардта есть свой кусок Стужи. Самой настоящей…»
– Значит, могло быть гораздо хуже, – произнесла Омилия непослушными губами. – Простите… могу я позвать свою служанку? Мне нужно кое-что из моих комнат. Мне… нехорошо.
– Чай из рунских трав исцелит тебя лучше любого другого средства, – мягко сказала императрица, но Омилия помотала головой.
– Пожалуйста… мои капли. Они нужны мне прямо сейчас.
Некоторое время Тиата молча изучала её, а потом кивнула.
– Я позову её для тебя. – Достав откуда-то из складок одеяния стеклянный шарик, наполненный лиловой мглой, императрица коснулась его своим дыханием, заставив стекло запотеть, и что-то прошептала над ним.
С минуту они сидели молча, а потом двери за спиной Омилии отворились и она услышала шаги Веделы.
– Принеси мою зелёную сумку, – сказала она, не оборачиваясь. – Ту, помнишь, ярко-зелёную. Спроси у динны Ассели. Я одалживала капли ей. И поживее.
– Да, пресветлая госпожа. – Голос Веделы не дрожал. В который раз Омилия подумала, что ей повезло со служанкой.
Надо будет наконец вознаградить её как следует, если им повезёт выбраться из этой передряги.
Двери снова закрылись, отрезая Омилию от внешнего мира, оставляя с императрицей один на один.
– Благодарю, – сказала она, глубоко втягивая носом воздух. По крайней мере, не нужно притворяться, чтобы императрица поверила: ей плохо.
– Ты всё ещё хочешь поговорить о твоём отце? – спросила императрица мягко. – Если тебе нужно отдохнуть, я велю…
– Я в порядке, – сказала Омилия быстро. – Я приму капли и буду в порядке совсем. Мой отец. Где он? Что происходит?
– Полагаю, ты и сама догадалась, не так ли? – Императрица выглядела очень довольной её спокойствием. – Не тревожься о нём. Ему не причинят вреда. Ничего не изменилось. Кровь владетелей священна для Вуан-Фо. Твой отец – наш гость. И останется нашим гостем.
Только теперь Омилия вдруг поняла, кого ей напоминает императрица Тиата. Лисицу с тёмными горящими глазами – и алой жадной пастью.
Прямо сейчас лисица выглядела сытой – почти умиротворённой.
«Она не должна съесть и тебя, Омилия. Возьми себя в руки».
– Вот как, – медленно выговорила она, – значит, останется гостем… и надолго?
Императрица улыбнулась:
– Надолго… полагаю.
Ведела уже, должно быть, дошла до покоев Ассели. Лио – придёт ли он на помощь, если найти способ подать ему знак? Люди из её свиты. Тоже заперты в комнатах? Должно быть, напуганы…
Шкатулка с сокровищами. Унельм.
– Вы сказали, что дело больше не в моей матери…
«Мама!»
– …Так что, полагаю, вы… договаривались с ней, прежде чем решиться на…
Тонкие дуги бровей на безупречном лице приподнялись.
– Решиться? Дитя, твоему отцу никто не причинял и не причинит вреда. Разве я не сказала сразу? Он нездоров. Очень нездоров. Должно быть, гибель возлюбленной супруги повлияла на его рассудок. Ему необходимы покой и забота добрых друзей. В Вуан-Фо он обретёт и то и другое.
– Мы с отцом должны вернуться домой! – Слишком резко, но ей становилось труднее сдерживаться.
– Дитя, это невозможно. Твой отец болен. Он не в силах нести тяжёлую ношу, что лежит на главе правящего дома. Часа не прошло с момента, как он подписал отречение, моя пресветлая принцесса.
– Что? – Потрясений на сегодняшний день и в самом деле было достаточно. Жаль, что не существует никаких капель в зелёной сумке. Сейчас она рада была бы осушить весь придуманный пузырёк.
– Понимаю, ты этого не ожидала… но члены свиты освидетельствовали его подпись. Разумеется, он остаётся потомком великого рода, знатным и почитаемым. Никогда вуан-форская династия не осквернила бы себя неуважением к такому человеку. Чтобы утешить его в горе, я даровала ему прекрасный замок на окраине Фора. Прислуга, роскошь… о, твой отец будет очень счастлив здесь, дитя. Он будет доживать свой век в покое, богатстве и почёте. – Тиата улыбнулась. – У него даже будет тейн, который ему так по душе.
– А я, по всей видимости, – медленно сказала Омилия, – должна выйти замуж за вашего сына и подарить вам предсказанных внуков. Как его, кстати, зовут? Я забыла.
– Сильная, – повторила императрица, и на этот раз её лицо выражало непритворное уважение. – Да, план был такой – во всяком случае, план твоей матери.
Корадела стала бы владетельницей на верхнем троне, а Омилия – залогом дружбы с Вуан-Фо, оказавшим матери неоценимую услугу. Каким был уговор о тейне и препаратах? О чём именно Харстед говорил с императрицей от лица матери?
Теперь не узнать.
Планировала ли мать её возвращение – или Биркер говорил правду и прекраснейшая роза Химмельгардта собиралась дать новые ростки?
Теперь неважно.
Ни её мать, ни Харстед больше не имели значения.
И императрица знала об этом – и всё же Омилия сидела здесь, перед ней, а её отец в драгоценной клетке подписал отречение.
Быстро же он сдался! С другой стороны, Омилия могла только предполагать, чем именно на него надавили. Может быть, угрожая ей?
В обычных обстоятельствах ей приятно было бы думать, что отец за неё испугался, но сейчас Омилия не почувствовала ничего.
Мать продала её этой хищной хладнокровной женщине, отдала в обмен на власть. Власть для неё всегда значила много больше, чем она, Омилия, и всё же…
«Мама!»
Мать мертва, погибла в Стуже, отец подписал отречение. Прямо сейчас на трон Кьертании осталось только два претендента.
«Во всяком случае, план твоей матери».
Итак, какая роль уготована ей теперь – и кто перехватил концы нитей, выпавшие из рук Кораделы?
Была ли её мать кукловодом, каким считала себя?
– Что-то твоя служанка задерживается. – Императрица покачала головой. – Может, всё же приказать принести чай? Ты очень бледна, дитя.
– Я хочу поговорить с Маттерсоном, – произнесла Омилия.
– Само собой, – сказала Тиата как о чём-то само собой разумеющемся. – Он ждёт.
Двери за спиной Омилии открылись.
– Я принесла ваши капли, пресветлая госпожа, – сказала Ведела, и голос её был непроницаем.
Он ждал – со своей обычной мягкой, сочувствующей улыбкой.
– Пресветлая госпожа.
Они встретились в отведённых ему комнатах – по сравнению с покоями Омилии они казались более чем скромными и напоминали помещения для прислуги. Матрас на полу, письменный стол в безукоризненном порядке, деревянные стулья, картины с тонкими веточками, усыпанными розовыми цветами, на белом фоне, сундук для вещей. Сквозь незанавешенное окно в комнату лился свет – обличающий, беспощадный.
– Простите. Я должен был сообщить вам сам, однако императрица…
– Это неважно. – Омилия села на очень жёсткий стул, расправила складки на коленях. – Служитель Маттерсон… как вас зовут на самом деле?
Некоторое время он молча изучал её.
– Если такова ваша воля, мы можем говорить прямо.
– Моя мать погибла, и до сих пор у меня не было возможности её оплакать. У меня нет сил на увёртки и хитрости. Так что ничего другого нам не остаётся.
«Неплохо, неплохо, дорогая дочь. Вот так и держись».
– Я должен выразить соболезнования, Омилия. Я…
– Это ни к чему. Но я хочу знать… – Она больше не смотрела на него – только на собственные до белизны сжатые кулаки. – …Хочу знать, причастны ли вы к тому, что случилось с моей матерью. Вы убили её?
– Нет. Я могу поклясться на незримых святынях, что…
– О, пожалуйста, не клянитесь, – Омилия горько рассмеялась, и этот смех походил на лай, – служитель. Если вы солжёте, когда-нибудь я узнаю. Вы или кто-то другой из ваших…
– Никто из нас, – твёрдо произнёс Маттерсон. – Клянусь вам, пресветлая. Вы вправе не доверять мне. Было бы странно, если бы доверяли. Но я не убивал её. Мы не убивали её. В этом не было нужды. Корадела была нам полезна. Можно сказать, она была нам другом… Но она влияла на происходящее в Кьертании куда меньше, чем ей казалось. Поверьте, Омилия, мы нашли бы способ договориться обо всем… полюбовно.
С усилием она подняла на него взгляд и увидела знакомые синие глаза, полные участия, морщины у глаз, тёплую улыбку.
Всё было ложью.
– Это была Стужа, – сказал Маттерсон тихо. – Чудовищная трагедия… Прорыв в самом сердце дворцового парка. Такое невозможно предвидеть.
«Но как-то – не знаю как – вы предвидели».
Или она сходит с ума?
– Расскажите мне всё.
И Маттерсон кивнул:
– Хорошо.
Вот так просто. Луч, ровно льющийся в окно, дрогнул – и пропал.
– Вы выглядите удивлённой, пресветлая. Но я действительно собирался поговорить с вами открыто. Сейчас вы страдаете – и, что бы вы обо мне ни думали, я сострадаю вам. Сострадаю всем сердцем. Я не хочу делать вам ещё больней. Напротив, у меня есть то, что может исцелить ваши раны. Может быть, не сейчас. Со временем. Спрашивайте, пресветлая госпожа. Я отвечу.
Омилия смотрела в глубину его глаз – и ей казалось, что оттуда смотрит на неё сама Стужа… та самая, что смела парк её детства с лица земли.
Если он и в самом деле готов говорить открыто, если прямо сейчас она узнает все ответы, это значит одно.
Ей придётся согласиться на всё, что предложит Маттерсон, и придётся быть убедительной – иначе живой она отсюда не выйдет.
Убьёт ли он её сам или поручит это кому-то другому? Будет ли это существо, которому она по глупости поверяла свои мысли и чувства, последним, кого она увидит?
Добралась ли Ведела до Ульма и Аделы? Подала ли им знак? Попросив о помощи, не подвергла ли Омилия всех троих опасности?
Думать об этом было поздно.
– Маттерсон, – медленно произнесла она. – Я уже спрашивала, но спрошу опять… это ваше настоящее имя? Я… я узнавала о вас, и…
– О да, – кивнул он. – Вы хорошо потрудились. Мне известно, что по вашей просьбе о Маттерсоне – простите, обо мне – наводили справки.
– И я узнала, что вы – не такой, как Магнус. У вас было детство. И родители, и…
Его ресницы дрогнули:
– Один фокус, повторенный многократно, уже не так хорошо действует на публику. Не так ли?
Омилия похолодела. Упоминание фокусов – случайно или нет?
– Вы правы. Мы не придумывали Маттерсона, не создавали из ничего. Он и в самом деле жил на свете, имел родителей и отчий дом… пока с ним не случилось несчастье.
– Вы убили его, – прошептала Омилия.
Отчего-то она ощутила мощный прилив гнева – такого сильного, будто она и в самом деле знала когда-то Маттерсона настоящего, чьи морщинки у глаз и спокойный голос были реальностью, а не искусной маской.
– Ну что вы. Не за всё в Кьертании в ответе мы – к несчастью для Кьертании. Маттерсон справился с тем, чтобы умереть, совершенно самостоятельно. И мы подобрали его личность, пока никто не успел узнать о его нелепой смерти… Эта личность – человека набожного, порядочного, целеустремлённого – дорогого стоила. Нам не хотелось, чтобы она пропала понапрасну.
– И вы стали им, – медленно произнесла Омилия. – Как вообще это возможно?
– Я показал бы вам, – сказал он доверительным, дружеским тоном. – Но на сегодня с вас достаточно потрясений.
– Возможно, – пробормотала она. – Кто вы такой? Вы… не человек?
– Препараторы – люди или нет? – спросил он в ответ. – Даже этот вопрос, как вам, пресветлая, хорошо известно, многих заботит. У философов нет единого мнения по этому поводу… Мы же – я и такие, как я, – ушли от человечности намного дальше, чем препараторы. Видите ли, Омилия, мы подвергались воздействию Стужи много чаще, много дольше, много сильнее, чем любой из них. Стужа и её прекрасные чудеса питали нас, меняли нас… по сути, они нас создали.
– Но вы были… людьми.
– Когда-то давно – разумеется. – Синие глаза подёрнулись дымкой, будто древнее чудище, скрывшееся за личиной Маттерсона, погрузилось в приятные воспоминания. – Людьми, как и все… да. И, как и все люди, мы были любопытными, алчными, гордыми, безрассудными. Всё это было, и я этим не горжусь. С другой стороны… если бы не наши человеческие страсти и пороки, кто знает, может, никакой Кьертании уже не было бы на свете. Но посмотрите на неё сейчас, пресветлая наследница Химмельнов. Другой такой страны нет. Дравт, дары Стужи…
– Всё это – из-за вас? – Голова у Омилии закружилась, и она отстранённо подумала: всё к лучшему. По крайней мере, прямо сейчас она не думает о матери.
«Мама!»
– Из-за нас? Было бы сильно утверждать подобное. Из-за человеческой страсти к познанию? Пожалуй. Мы стояли у истоков случившегося, Омилия, но были не единственными ответственными за него. Далеко не единственными, конечно… Нам повезло очутиться… в эпицентре. Повезло уцелеть. Повезло разобраться в происходящем быстрее прочих и найти способ повернуть его… во благо.
– Во благо.
– Именно так. Или вы считаете, пресветлая госпожа, что все наши технологии, все прорывы в протезировании, искусстве кропарей, многое другое не стоило… изменений?
Омилия представила катастрофу, положившую начало вечному холоду на континенте, но промолчала.
– Наследница, вы ведь понятия не имеете, какой Кьертания была раньше. Многие теперь представляют её как волшебное, дивное место – зелёные луга, и поля, и леса, и плодородные земли, и охотничьи угодья, и никаких проблем и бед… – Он усмехнулся.
Омилия подумала: зря она отказалась от рунского чая – если, конечно, императрица не планировала опоить её дурманом или отравить.
– А вы, значит, мечтали её… улучшить, – с трудом выговорила она. – Мечтали вызвать Стужу, чтобы…
– Конечно нет. Омилия, поймите, никто и представить себе не мог… последствий этого, ну, скажем, ритуала. Или эксперимента… На каком языке – чудес или знания – вам угодно это назвать? Так или иначе, разумеется, мы не знали. Предполагали многое… но не это. Что случилось, то случилось, пресветлая. И, отдайте нам должное, мы и в самом деле обернули всё это на пользу Кьертании и её жителям, и в частности… Химмельнам. Я уверен, если вы хорошо поразмыслите над этим, уж вы-то точно будете нам благодарны.
Омилия постаралась сосредоточиться на тонком узоре нарисованных веточек на стене. Веточки расплывались.
– Значит, мы действительно обязаны вам…
– Когда мы поняли, что нужно делать, разработали план спасения Кьертании, осознали, что происходит с нашими собственными телами… стало ясно, что нужен кто-то другой, кто разберётся с ситуацией, успокоит людей, соберет всё, что оказалось разрушено, воедино… Нам же следовало оставаться в тени. Династия Химмельнов – наше творение. Более того, в вас течёт наша кровь. Эта связь – самая древняя, самая прочная на свете… Не следовало пренебрегать ею, так что она стала частью нашего плана.
«Значит, Адела была права».
– Всё это время мы были рядом. Направляли, помогали, учили. Одни из Химмельнов знали о нас. Другие – нет. Ваши родители, например, ничего не знали. В лишнем знании для них… не было необходимости. Но вы, Омилия… Вы – другое дело. Вам мы решили довериться. С вами говорить как с равной.
Ловушка была простой, почти оскорбительной – если бы у Омилии оставались силы оскорбиться.
– Когда я была ребёнком, – сказала она, – я слышала разговор в тронном зале. Я видела вас… А может, это были не вы, но… Речь шла о том, что «проект Химмельнов провалился». Что это значит?
Маттерсон моргнул – кажется, впервые она застала его врасплох.
– Больше нет нужды думать об этом, Омилия. Вы – прекрасная кандидатка на роль, уготованную вам самой судьбой. Вы умеете играть по правилам – или нарушать их с умом. Кто станет лучшим правителем для Кьертании? Молодая женщина, видевшая разные стороны нашего сложного, изменчивого мира, не сидевшая безвылазно за высокими дворцовыми стенами. Под чутким руководством вы достигнете невиданных высот.
– И руководить, конечно, будете вы.
– Вы сами приняли моё руководство, разве нет? – улыбнулся он. – Но, пресветлая, вы могли бы справедливо возразить: тогда вы не знали, кто я на самом деле. Вам нужен был служитель Маттерсон, чтобы усыпить бдительность устремлённых на вас глаз, и вы его получили. Теперь мы, очевидно, должны пересмотреть условия сделки. В наших отношениях не должно быть принуждения. Для нас нет ничего ценнее вашей доброй воли.
– И всё-таки у вас был и другой план, – сказала она. Это был шар, брошенный наугад, но Маттерсон виновато улыбнулся:
– Играющие вдолгую всегда имеют в виду разные варианты, моя госпожа.
– Мой брат, – медленно произнесла Омилия. – Что будет с ним, если я стану владетельницей?
Маттерсон прикрыл глаза – в тонкой полоске синевы, гаснущей под ресницами, Омилии почудилось вдруг что-то змеиное.
– Это, моя пресветлая, будет одним из многих ваших самостоятельных решений. Уверен, вы примете верное. Биркер Химмельн – талантливый, очень талантливый молодой человек. Ах, если бы не его недуг, глубоко отрицательное усвоение… и непомерные амбиции.
«Глубоко отрицательное усвоение».
Вот, значит, почему тело Биркера не принимало даже самых безобидных лекарств, сотворённых кропарями.
«Химмельны вырождаются…»
«Мальчик умён, но это ему не поможет…»
Поэтому они размышляли над тем, чтобы избавиться от Химмельнов раз и навсегда? Чтобы избежать появления новых наследников, подобных Биркеру?
Её брат – неудачный эксперимент, отработанный материал, нечто лишнее и нежизнеспособное.
Прохладный ветерок, играющий ветвями над беседкой. Запах роз…
«Хочешь, чтобы я рассказал тебе новую историю, Мил? Ладно. Только, чур, не реветь потом. В далёкой-далёкой холодной стране…»
– Что вы хотите сказать?
– Брат всегда будет угрозой для вас, – просто ответил Маттерсон. – Но если вы предпочтёте держать его при себе – ваша воля… Это может работать… до поры до времени. Вы ведь и сами догадываетесь, не так ли, Омилия? Братская любовь сильна. Но есть вещи сильней.
Омилия ощутила, как яд чужих слов проникает в неё.
Это уже случалось прежде. Мать тоже делала всё возможное, чтобы настроить её против Биркера, убедить: он – свернувшаяся в мнимом спокойствии перед броском змея под тонкой весенней коркой льда…
Сонный воздух библиотеки. Их любимое место за шкафами. Подушка, брошенная на пол у его ног… И книги, подобно цепочке следов на снегу, приведшие его к теням за троном.
Он всегда был умнее Омилии и, в отличие от неё, никогда никуда не спешил.
«Он знал, – подумала она наконец, холодея. Долго, долго она отгоняла от себя эту мысль, не позволяя ей оформиться во что-то плотное, от чего было теперь не отмахнуться. – Знал о тенях за троном. Знал раньше меня. Он мог выйти на них. Встретиться с ними. Он мог…»
Всплыл в памяти разговор с Биркером незадолго до отъезда. От чего именно он пытался предостеречь её? Не от себя ли самого?
Всё это время, с самого детства, она делала всё, чтобы не позволить матери встать между ними, заронить в неё зерно сомнения.
И вот теперь тени за троном из её сна обрели плоть, встали за спиной…
– Конечно, он навсегда останется вашим братом, – мягко продолжил Маттерсон. – Но, став владетельницей, вы обретёте и другую семью, пресветлая госпожа. Мать тепла и огня… да, только настоящая мать сможет подарить любовь людям, которые в ней так нуждаются. Вы не согласны со мной?
– И кого же вы наметили мне в мужья? Имейте в виду, я не запомнила имени этого… – Омилия осеклась. «План твоей матери», – сказала императрица. – Служитель Харстед – тоже ваш человек, – медленно проговорила она, и Маттерсон улыбнулся.
– Человек вашей матери. Во всяком случае, сам он убеждён в этом… до сих пор.
– Значит, мать, отец, динны, служители… все только думали, что занимают чью-то сторону? На самом деле никогда не было никакой стороны, кроме вашей?
– Не было никакой стороны, кроме нашей, – мягко повторил Маттерсон. – Я ведь говорил: вы мудры, Омилия.
– Почему вы хотите, чтобы я вышла замуж за Эрика Строма? – спросила она. – Ведь речь о нём? Чем безродный препаратор лучше сына императрицы? Она знает, что вы не собираетесь давать ей то, на что она надеется?
Маттерсон улыбнулся:
– О, поверьте, Омилия, мы дадим ей всё, на что она надеется, – и даже более того. Тиата и Химмельны ещё успеют породниться… Императрица – мудрая женщина. Она мыслит себя как одно из множества воплощений богини Тиат… и потому тоже играет вдолгую.
– Эрик Стром, – повторила Омилия, и Маттерсон покаянно покачал головой.
– Простите, пресветлая Омилия. Но разве вы так уж недовольны? Вы полюбили его однажды – разве не сумеете полюбить опять? А если нет – что ж, любите кого вам вздумается… – Он погрозил ей пальцем. – Но соблюдайте правила… если желаете своим любимым добра. Держите их при себе, но ваши будущие дети…
– Должны быть детьми Эрика Строма, – пробормотала она. – Но почему? Это и есть ваш… новый проект?
– Можно и так сказать. Сильные препараторы вроде Строма были альтернативой Химмельнам, и мы многого добились. Но мы уверены: смешение кровей даст ещё более впечатляющие результаты. Ваших детей ждёт величие, о каком вы не могли и мечтать, Омилия. Эрик Стром совершит невозможное – они совершат немыслимое.
– О чём вы говорите? – Свет за окном погас. Ей стало холодно. – Что такого сделает Эрик Стром?
– Эрик Стром станет ключом от Стужи, – просто сказал Маттерсон. – Он поможет обрести желаемое нам, Кьертании, императрице… Да, Эрик Стром оказался много сильнее, чем мы надеялись… И всё же этого недостаточно. Мы опасаемся, что этот ключ не удастся повернуть дважды. Так что нам нужны другие – те, кто однажды заменит его. Конечно, мы могли бы продолжать долгий путь лабораторий, исследований… Но почему не последовать коротким?
«Думай, дорогая дочь. Думай, если хочешь выжить».
– «Этот ключ»… Значит, вы долгое время думали, что им может стать кто-то из Химмельнов?
Маттерсон довольно улыбнулся:
– Может быть… но всем хорошо известна слабость древних родов, Омилия. Нам следовало догадаться раньше… что нужна новая, необыкновенная, сильная кровь. Кровь, ставшая результатом определённого… отбора. Да, от примеси такой крови дом Химмельнов обретёт прежнее величие. В этом нет никаких сомнений.
– Эрик Стром не стал бы участвовать в ваших играх, если бы знал, – сказала Омилия, лихорадочно думая.
«Если не знаешь, каким будет следующий шаг, – по крайней мере, выиграй время».
– Возможно, вы знаете его недостаточно хорошо, – мягко заметил Маттерсон. – И это несмотря на то, как близки вы были однажды. И я не о той вашей выдумке… Нет повода для грусти, пресветлая Омилия. Близость вернётся. Эрик Стром счастлив будет служить Кьертании и вам – скоро вы в этом убедитесь.
«Думай, дорогая дочь».
Ледяной голос Кораделы распускался в её сердце как драгоценный холодный цветок.
Он больше не зазвучит никогда – его поглотила Стужа, одинаково равнодушно пожирающая и слуг, и господ.
Но он никогда не умолкнет – теперь будет вечно жить в ней.
Только в ней.
«Думай!»
Служители, говорящие об истинной вере и истинной раздвоенности на улицах Фора. Драгоценные препараты и порождённое ими оружие – залог перемены в бесконечных войнах за Алую пустыню. Протезы, возвращающие в строй безнадёжных, лекарства, утешающие отчаявшихся.
Мать верила, что Харстед – её кукла на верёвочках, верила, что с помощью служителей усилит влияние на императрицу, заручится могучим другом, который поможет одержать наконец победу над мужем. Верила, что отдаст Омилию в обмен на долгожданную власть, верила…
Теперь не имело значения, во что она верила.
Важно, что всё это время древние создания, о существовании которых она не имела представления, вели другую игру, в которой любой из Химмельнов был только фигурой на полях. Один щелчок – и тебя нет.
– Я не хочу закончить так, как мой отец… в безвестности, – медленно проговорила Омилия. – Я была рождена, чтобы владеть Кьертанией. Что бы ни положило этому начало, это моя судьба, так ведь?
Маттерсон кивнул, но его цепкий синий взгляд не ослабел ни на мгновение.
– Если вы можете помочь мне… если верите в меня, я хотела бы нашего… сотрудничества. Но мне нужно задать ещё один вопрос. И раз уж мы решили быть честными друг с другом, надеюсь, что вы ответите.
– Спрашивайте. – Маттерсон ободряюще улыбнулся.
Поверил?
Конечно нет. Даже если она вместе с ним вернётся в Кьертанию – он никогда не будет верить ей безоглядно.
Слишком хорошо он успел её узнать.
С другой стороны… чего стоит бунт фигуры на полях?
– То, для чего вам нужен этот… «ключ». Вы ведь хотите сделать с Вуан-Фо то же самое, что когда-то с Кьертанией? А потом… может быть, и с другими?
Маттерсон помолчал – всего несколько секунд, – прежде чем снова улыбнуться.
– Я говорил, что вы умны, Омилия. Выбрал вас – и теперь не жалею об этом.
– Ещё один континент изо льда, – тихо сказала она. – А потом, с помощью новых… «ключей»… Целый мир изо льда?
– О, все будет совсем не так, как вы думаете. – Он покачал головой. – То, что случилось с Кьертанией много лет назад, вовсе не обрушило на неё заклятие холода, не вызвало погодную аномалию или что там ещё предполагают учёные и философы. Правильнее будет сказать: то, что случилось с Кьертанией много лет назад, раскрыло её потенциал. Если нам удастся совершить то же самое с Вуан-Фо – парящим архипелагом с совершенно иными исходными свойствами, – кто знает, что именно случится, какие нам будут явлены чудеса? Но мы это выясним. Омилия, вы должны понять: я не предлагаю вам стать частью злодейства. Совсем наоборот. Это будет не злодейство – но глобальное, невиданное прежде переустройство мира. Не нужно слишком много думать об уничтожении старого, отжившего… С вашей помощью мы будем созидать новое. Творить более справедливый, необыкновенный мир. Мир без войн, Омилия, – взгляните на удивительную судьбу собственной родины.
«Мир, в котором каждый окажется заточён в самом себе, – то, о чём, должно быть, мечтала и ты, мама».
Она могла бы, как раньше с отцом, заговорить с древним существом, сидящим перед ней под личиной служителя, о несправедливости и жестокости, живущих и в Кьертании…
Но он один из тех, кто породил Кьертанию – такой, какая она есть.
И она ему нравится.
– Но если бы императрица знала… – Омилия осеклась. – Она знает, так?
Маттерсон кивнул:
– Как я уже сказал, императрица Тиата – мудрая женщина. Она – потомок династии, поколение за поколением приносящей любые жертвы во имя победы. Она готова принести свою – взамен на нашу помощь в ближайшее время… и новый, уникальный, драгоценный ресурс, подобный тейну или препаратам, а может и превосходящий их, – в будущем. В конечном счёте это мечта любого правителя, пресветлая. Независимость. Неприступность. Непобедимость.
На этот раз она не сумела промолчать:
– В Кьертанию ввозят товары. Много товаров. Чай, вино, и…
Маттерсон пожал плечами:
– Всё так. Но главное – дравт, препараты… Именно они – самая прочная основа. Самая надёжная валюта.
Омилия вспомнила чёрные, бездонные глаза императрицы. Теперь она поняла, что плескалось там, в их глубине.
Безумие. Все они сумасшедшие.
В чём дело? Место на вершине делает их такими – или иные просто не имеют шанса взобраться столь высоко?
«Думай».
Но думать было тяжело. Не только думать – даже дыхание давалось с трудом. Все слова, сказанные Маттерсоном, а до него – императрицей, навалились на неё, вездесущие, как вода, проникали в рот, нос, уши.
Её матери нет в живых. Отец подписал отречение. Брат…
Ей нужно подумать о Биркере, о том, что сказал и чего не сказал Маттерсон. Что-то она упускает…
Но как трудно понять сейчас что.
– Раз мы решили быть честными друг с другом, – произнёс Маттерсон, и его голос донёсся как будто издалека, – я тоже задам вопрос, Омилия. Вы не против?
– Конечно нет, – пробормотала она.
– Очень хорошо. Мой вопрос касается Унельма Гарта. Скажите, Омилия, он ведь не помешает нам? Самому мне кажется, что нет. Но, быть может, у вас другое мнение?
Как тихо стало в мире, будто он уже покрылся сверкающим прозрачным льдом, – и в этой оглушительной тишине только одно ещё жило: её сердце.
«Унельм Гарт. Унельм Гарт. Унельм Гарт».
– Более того, – продолжил Маттерсон, – он может быть нам полезен. Все мы становимся осторожнее, когда есть кем дорожить. А владетельнице, как никому другому, нужно быть осторожной. Вы со мной согласны?
Омилия молчала. Новое чувство окутало её целиком – чувство более сильное, чем ярость или горечь.
Усталость.
Теперь трудно было поверить, что ещё недавно она была так счастлива.
«Значит, вот какой ты решила быть, дорогая дочь? Сломленной? Если так – всё это время я тратила на тебя силы впустую. Прискорбно…»
Омилия улыбнулась:
– Раз так, мне будет чем вас порадовать. Таких, как Ульм, у меня было… несколько. А будет ещё больше. Выходит: много, много осторожности… Или, может быть, Мир и Душа запретят мне это?
Маттерсон улыбнулся в ответ – почти сочувственно:
– Разумеется, нет. Я повторюсь ещё раз, пресветлая: для нас вы не пленница, а союзница. Мы надеемся увидеть ваших с Эриком Стромом детей – и чем быстрее, тем лучше. В остальном – конечно же, вы вольны распоряжаться собой. Но как странно… – Морщинки у глаз углубились, собираясь в пучки. – Мне и в самом деле казалось, что этот мальчик кое-что для вас значит.
Омилия не успела ответить, потому что дверь в комнату Маттерсона вдруг открылась.
Она ожидала увидеть стражей, отца, людей императрицы или её саму, даже Магнуса, во плоти явившегося в Вуан-Фо…
Но в комнату – бочком, один за другим – вошли Унельм, Адела Ассели и Ведела. Ведела прижимала к себе большой узел. Адела, переступив порог, достала из складок платья револьвер и выставила перед собой.
В её тонких, покрытых пятнами от чернил пальцах оружие, пусть изящное и небольшое, смотрелось странно, дико… Но тонкие руки Аделы не дрожали, а небесные глаза за стёклами очков смотрели твёрдо – прежде никогда Омилия не видела у чудачки Ассели настолько решительного взгляда.
– Ну и ну, – сказал Маттерсон мягко. – Не знаю, как именно вам удалось прийти сюда, но, подозреваю, времени у вас немного. Глупый поступок. И ведь в нём не было никакой необходимости. Мы с пресветлой наследницей беседовали вполне дружески – не правда ли, Омилия? Что ни говори, в почтенном возрасте есть свои недостатки. Порой я забываю, как импульсивны бывают люди… особенно такие юные.
Омилия ощутила прикосновение пальцев Ульма к своему плечу и подалась назад, прижимаясь к нему.
– Ты в порядке? – шепнул он. – Надо уходить. У нас мало времени…
– Вы не уйдёте, – произнёс Маттерсон, не глядя на револьвер в руках Аделы. Он смотрел только на Омилию. – Пресветлая, вам лучше попросить своих людей вернуться в комнаты. Иначе…
– Это вы убили Доркера? – Голос Аделы неожиданно звонко прозвучал в наступившей тишине.
Маттерсон нахмурился и наконец перевёл на неё взгляд:
– Простите, госпожа Ассели… Доркера? О чём вы говорите?
Адела не ответила – только дрогнули её губы и подпрыгнул – вверх-вниз – револьвер в тонкой руке.
– Теперь понятно, – медленно произнёс Маттерсон. – Госпожа Ассели, по всей видимости, нездорова. Болезненный разрыв с мужем, неудачи на советах… И более крепкий человек сломался бы под гнётом стольких горестей. Ни я, ни пресветлая не будем злиться на вас – не так ли, Омилия? Не тревожьтесь. Вам помогут. Ты, девушка… как тебя? Помоги благородной динне. Госпожа Ассели, отдайте оружие служанке. Медленно и осторожно. Поверьте… вы рискуете навредить только себе.
Омилия почувствовала, как надёжное тепло Унельма отступило – теперь он стоял перед ней, закрывая её от Маттерсона.
– О, в этом я не сомневаюсь, – с горечью отозвалась Адела. – Вы думаете, я не знаю: этой штукой такого, как вы, не убить. Мне плевать… Я не хочу вашей смерти. Мне нужны ответы…
– «Не убить»? – Маттерсон покачал головой. – Не знаю, что у вас на уме, госпожа Ассели, но вы меня сильно переоцениваете. Мир и Душа защищают своих служителей… Но от пули? Сильно сомневаюсь.
На миг по его лицу будто рябь пробежала, и что-то магнусовское мелькнуло в глазах, чертах. Омилия подумала: не сходит ли она с ума? Может ли быть такое, что всё это время Магнус, Маттерсон, Арне были только личинами одного и того же существа, древнего и коварного?
А возможно, дело не в этом. Может быть, проведя с кем-то много столетий кряду, она бы тоже переняла его манеру улыбаться, и угрожать, и шутить.
До сих пор это существо носило личину служителя Маттерсона, но теперь маска спадала, обнажая истинное лицо.
Почему он продолжал притворяться? Если он знает о них с Ульмом, то должен понимать, что и Унельм о многом подозревает…
Весь этот спектакль – ради одной Веделы, единственного неосведомлённого свидетеля? И только ради неё?
Омилия похолодела, вдруг осознав, какой опасности подвергаются её служанка и динна Ассели. Она сама, Омилия Химмельн, нужна Маттерсону, и Унельм тоже нужен – чтобы контролировать её.
«Контролировать тебя и без него будет нетрудно, дорогая дочь. Реши ты поведать миру правду – кто тебе поверит? На верхний трон сядет Биркер, а тебя объявят помешанной и упрячут подальше от посторонних глаз».
Что будет, если и Маттерсон придёт к тому же выводу? Если устанет увещевать Аделу или решит, что Ведела услышала слишком много?
Однако сама Адела не выглядела озабоченной собственной судьбой. В ней вдруг появилось что-то безбашенное, лёгкое – может быть, такой её видел загадочный Арне?
– Вы зря тратите слова, – сказала она, покрепче перехватывая револьвер. – Ответьте. Доркер… мой брат. Вы хотели его гибели?
– Ну что вы, – мягко, будто успокаивая умалишённую, ответил Маттерсон, – с чего мне или кому бы то ни было хотеть гибели вашего брата? Талантливого препаратора, блестящего молодого человека, потомка знатного рода…
Револьвер дрогнул.
– В этом и дело, так? Он зачем-то был нужен вам… Кровь Химмельнов, его усвоение… Вы что-то пытались сделать с его помощью. Там, в Стуже, так? Вы использовали его, но что-то пошло не так, и теперь его нет, а вы…
Маттерсон перевёл взгляд на Омилию:
– Пресветлая, полагаю, с нас обоих хватит. За сегодня вы и без того пережили слишком многое. Вам следует приказать…
– Молчать! – взвизгнула Адела, и Омилия вздрогнула. Теперь она не знала, кого именно в этой комнате больше боится.
Динна Ассели явно была близка к срыву – и не выглядела опытным стрелком. Может, Маттерсона пули и не возьмут. Но вот остальных…
– Вы вынуждаете меня позвать стражу, – спокойно сказал Маттерсон, поднимаясь.
Адела шагнула вперёд. Револьвер в её руках плясал, будто обретя беспокойную душу.
– Он ведь не первый, да? Не удивлюсь, если даже смерть принца-ястреба – ваша работа. Ведь он уцелел и сел на трон только в пьесах и песнях, не так ли? Вы пытались снова и снова. И слишком поздно поняли, что ищете не там, верно? А Доркер… Мир и Душа, Доркер! Он стал просто ещё одной неудачной попыткой…
Маттерсон бросился вперёд.
Он выбил бы револьвер у Аделы из рук, но она скользнула в сторону – и выстрелила.
А потом Маттерсон растаял в воздухе – и Унельм вдруг метнулся к нему. Он был хорошим фокусником – что-то маленькое, лиловое появилось в его руке будто из ниоткуда, и, замахнувшись, Ульм бросил это что-то туда, где ещё мгновение назад…
«Он убьёт их, – отстранённо подумала Омилия. – Мы все увидели то, что не должны были, и теперь он убьёт их. А может, и меня».
Всё случилось быстро – она ждала взрыва, безумия, нового кошмара…
Но Маттерсон не появлялся.
В воздухе пахло порохом.
– Мил! Ты в порядке? – Унельм снова был рядом с ней, и омертвевшим телом она ощутила его объятия как прикосновение иного мира.
– Да. Но где… Маттерсон просто исчез.
– Я тоже видела! – Ведела уронила узел на пол и, кажется, не заметила этого. – Мир и Душа, сохраните от зла… Мир и Душа, Мир и Душа… – Никогда прежде Омилия не замечала за Веделой такой набожности. – Он вернётся? Куда он пропал?
– Никуда. – Адела наконец опустила револьвер. – Он всё ещё в этой комнате.
– А вот нам надо уходить, – сказал Унельм, обнимая Омилию. – В коридоре никого не было, но выстрел могли услышать.
– Как вам удалось?..
– Это всё Адела. – Унельм смотрел на Ассели с таким восхищением, что в прежней, оставшейся в миллионе лет отсюда жизни Омилия, должно быть, ощутила бы укол ревности. – Потребовала у стражей вызвать Веделу, потому что тебе якобы пора принимать лекарства. Она как компаньонка обязана за этим проследить.
– А ты?..
– Препаратор, который должен был их для тебя смешать.
– До сих пор не верю, что это сработало, – пробормотала Ведела. Судя по недовольному лицу, к ней постепенно возвращалось присутствие духа.
– Это не сработало бы, если бы стражам не приказали не допустить паники среди свиты. Или если бы до того пресветлая уже не просила у служанки лекарства. Или если бы мы выглядели менее безобидными, – сказала Адела, протягивая револьвер Унельму. – Вот. Ты, наверное, стреляешь лучше меня… если ещё понадобится… Но сделать тот выстрел мне хотелось самой.
– Маттерсон, – пробормотала Омилия. – Всё ещё в этой комнате… Ты использовал то же, что и Лио тогда, так?
Унельм кивнул:
– Да. Лио дал мне крик-ток. Я рассказал Аделе о нём и о револьвере, ну и… мы придумали решение.
– Не знаю, к чему эта скромность, – заметила Адела. – Эта часть плана – целиком и полностью авторства Унельма. Мне бы не пришло в голову что-то настолько рискованное.
– Я надеялся, что, если он не захочет ловить пулю для правдоподобия, состояние его тела на мгновение станет похоже на состояние газа. Тогда это должно было сработать так же, как там, в порту. Лио сказал, что газ останется висеть в воздухе пару недель, так?
– Вряд ли у нас есть столько времени. – Адела покачала головой. – Императрица и её люди разбираются в магии куда лучше нашего. Рано или поздно они поймут, что Маттерсон здесь, и найдут способ освободить его – особенно если императрица знает о его природе не меньше, чем мы.
Унельм кивнул:
– Верно. В любом случае надо торопиться. Стражи ждут у входа в галерею. Если вылезем из окна сразу за поворотом, у нас все шансы добраться до лабиринта – там сейчас никого. А потом через лабиринт – к восточной стене. Там есть место… мы уже выбирались через него раньше.
– Думаешь, этот Лио, про которого ты говорил, поможет? – спросила Адела, и Ульм кивнул:
– Уверен. Если что, заплатим ему, когда выберемся. Что-нибудь придумаем.
– Постойте-ка! – Ведела, подобравшая свой узел, нахмурилась. – Вы хотите, чтобы мы из дворца бежали? С госпожой? А дальше-то что? А остальные-то как?
– У нас нет времени, Ведела. – Будто издалека Омилия услышала наконец собственный голос. – Ты видела то же, что и все мы. Мы уходим немедленно. Остальным ничего не сделают – это всё ещё дипломатическая миссия.
Она очень на это надеялась.
Один за другим они покинули комнату, в которой – невидимый, замерший в пространстве – оставался в ловушке Маттерсон.
Унельм крепко держал её за руку, и больше всего на свете Омилии хотелось сказать ему: «Моя мать погибла, пока мы с тобой были вдвоём и так счастливы».
Но она боялась, что тогда остатки мужества покинут её, а странный, но своевременный холод, сковавший сердце, отступит – и вернутся чувства, беспощадные и могучие, как Стужа, ворвавшаяся в ночи…
Думать об этом было нельзя.
– Всё будет отлично, Мил, – шепнул Унельм, крепче сжимая её руку. – Я об этом позабочусь. Не бойся.
Если бы она всё ещё могла бояться.
Благодарение Миру и Душе – видимо, они не сильно разозлились за нападение на мнимого служителя, – коридор за дверью всё ещё был пуст.
Унельм почти тащил её за собой. Собственное тело казалось Омилии вялым и неповоротливым.
«Даже если вам удастся уйти – что потом, дорогая дочь? От них не спрятаться. А бросая им вызов, становишься их врагом».
– Я ведь наследница, – пробормотала Омилия и поймала на себе обеспокоенный Ульмов взгляд.
Они свернули в небольшой отвилок коридора, заканчивающийся тупиком. Здесь, занавешенные ползучими растениями, выходили в вечернюю прохладу три высоких окна. От них до земли было полтора человеческих роста, не меньше.
– Отлично, – шепнул Ульм с преувеличенной бодростью. – Спущусь первым и помогу вам. Главное – тихо. Мил, ты сразу за мной, ладно?
«Наследница или нет – не так важно. Разве ты не поняла? Они поставили на Химмельнах крест. Их главная ставка – Стром. Ты – способ её усилить. Не будет тебя – найдут другую с кровью Химмельнов, посговорчивее. А может, положат начало новому правящему дому, кто знает? Думай, Омилия».
Хорошо, что стена под ногами была украшена выпуклым узором – правда, Омилия всё равно сорвалась. Унельм поймал её, смягчая удар, и всё же она задохнулась от боли, когда правая нога неудачно коснулась земли. И сразу за тем – обрадовалась, что боль, пусть ненадолго, отвлекла от остального.
В безопасности ли отец и свита на самом деле?
«Да», – твёрдо сказала себе Омилия.
Вуан-Фо не нужна репутация страны, из-за интриг убивающей членов владетельных семей и их людей у себя в гостях. Да, отец получил не то, о чём мечтал… но здесь, в почётном изгнании, он не в большей опасности, чем дома, в Кьертании, – раз древние существа, правящие ею, списали владетеля со счетов.
Стемнело, и на небо вышла луна. Белая, холодная, насмешливая. Омилия разглядела на ней человечка.
Хорошо, что вуанфорцы так ценят буйство природы. Здесь всюду растения, и полумрак, и укромность. Ещё есть время до того, как императрица обнаружит побег. Если они будут двигаться осторожно, то в самом деле могут добраться до лабиринта. А там…
– Эй!
Они замерли – и она сама, и потирающая икру Адела, и Унельм, всё ещё держащий Веделу, не расставшуюся со своим узлом, за талию.
Страж, увидевший их, был один. Насторожённый взгляд на молодом лице под рогатым шлемом.
На мгновение Омилия увидела их будто со стороны – детей, застигнутых мальчиком постарше за опасной игрой.
– Я приказываю вам остановиться! – сказал он на вуан-форе.
Оружие в его руках, до сих пор смотревшее в землю, взлетело вверх, и Омилия вдруг ощутила себя призрачной, тонкой, как писчая бумага. Неосторожное движение – и в ней понаделают дыр.
Никогда прежде, даже в самом страшном сне, она и вообразить не могла, что когда-то кто-то поднимет на неё оружие.
– Слушай, друг! – сказал Унельм, делая шаг вперёд и успокаивающе поднимая перед собой руку – только одну, потому что другой он тянулся куда-то за спину… – Это, быть может, является ошибкой…
«Грамматически не вполне корректно», – подумала Омилия и вдруг хихикнула.
У губ стража ожила лиловая струйка дыма – завихрилась колечками, изгибаясь плавно, как змея. Ещё мгновение – меньше даже, чем мгновение, – и он шепнёт ей словечко, и тейн разнесёт весть об их побеге, и десятки стражей сбегутся сюда…
А потом раздалось два хлопка – разом, почти сливаясь в один, странно негромкий, приглушённый.
Мальчик в рогатом шлеме пошатнулся как-то странно и осел на землю – и сразу вслед за тем Унельм бросился к нему, упал перед ним на колени.
Омилия увидела, что правая рука Ульма, будто хищной лозой, оплетена лиловым, вылетевшим из оружия стража, собранного из тейна, препаратов и металла.
Револьвер, над дулом которого ещё вился лёгкий дымок, упал на землю. Лицо Ульма побелело – он неотрывно смотрел в юное лицо под шлемом, левой рукой искал на смуглой шее пульс.
Омилия подошла ближе.
Пуля из револьвера вошла в щель между нагрудником и пластиной, защищающей плечо, и там что-то багрово и влажно булькало и пузырилось. Запрокинутое лицо под шлемом некоторое время дёргалось, дрожали в агонии ноги и руки, а потом всё стихло.
Омилия сделала ещё один шаг к Унельму, ещё – ноги были странно непослушными, будто чужими, – положила дрожащую руку ему на плечо:
– Нужно идти.
Унельм посмотрел на неё, и она увидела, что по его щекам катятся слёзы.
– Я не хотел убивать.
– Я знаю, – прошептала она. – Может, он просто без сознания? Может, его найдут и помогут…
– Он мёртв, – негромко произнесла у них за спиной динна Ассели. – И мы будем, если не поторопимся.
Нелепый узел Веделы ходуном ходил у неё в руках.
Омилия хотела взять Унельма за руку и увидела, что два пальца на правой руке, все ещё опутанной лиловым сиянием, торчат как-то вбок. Она сделала шаг в сторону, прежде чем её вырвало в траву.
– Мы всё обдумаем, когда выберемся, – сказала Адела. Голос её звучал слабо, но сейчас хватало и этого. – Только скажите, куда идти.
Вытирая рот рукавом, Омилия увидела, как здоровой рукой Унельм поднял револьвер.
И они двинулись вперёд, оставляя мёртвого стража позади.
«Срочные новости: трагедия в Химмельгардте
Монумент „Сердце Стужи“ в центре дворцового парка послужил причиной катастрофы. Вышедшая за его пределы Стужа уничтожила часть дворца и территории Химмельгардта.
Есть пострадавшие. Число и имена жертв уточняются.
Представители дома Химмельнов убедительно просят жителей города сохранять спокойствие.
Стужа взята под контроль городскими препараторами».