Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Позднее, когда Омилия вспоминала ту ночь, всё являлось ей как в тумане.

Весёлые лица людей, попросту хлопающих её по плечу – её, которую даже служанки, делавшие причёску, не решались коснуться без разрешения. Ночные улицы Фора – чёрные косы, увитые ярким бисером бесчисленных фонарей. Грохот ног – люди притопывали в такт музыке – и сама музыка, не похожая ни на что из того, что ей доводилось слышать дома или в императорском дворце. Изысканная и дерзкая, как канатоходец, эта музыка то ровно и элегантно скользила, заставляя слушателей онеметь, то теряла равновесие, притворяясь, что вот-вот сорвётся… Напитки, каких Омилия не пробовала, – ничуть не похожее на вино крепкое пойло, янтарное и плотное, терпкое, обостряющее чувства. Еда, совсем не похожая на ту, что подавали в императорском дворце, – ещё более острая и липкая, топорщащаяся усиками, о происхождении которых Омилия старалась не думать, и ужасно вкусная.

И перед этим – полёт над городом на маленьком манёвренном судне, совсем не похожем на парители. Узкая, остроносая гондола вместила их всех. Они почти не слышали друг друга из-за работы лопастей. Омилии дали шлем, закрывающий глаза и уши, пахнущий кожей и старым потом. Запах был приятным.

Лио рассказывал Ульму, как управлять судном, – всего за полчаса, предшествующих их вылету из порта, они стали говорить как давние приятели. Унельм показал несколько фокусов из своих лучших. «Кто знает, буду ли я так же хорош несколько стаканов спустя», – сказал он, и Омилия прыснула слишком громко, но никто её не осуждал. Даже Мико перестал смотреть на них с подозрением, будто умение показывать фокусы означало, что с ними стоит иметь дело.

Они болтали по-кьертански, но время от времени переходили на вуан-фор. Омилия то и дело выступала в качестве переводчика, и Мин – женщина лет пятидесяти с тяжёлым пучком волос и ярко-алыми губами – восхитилась её произношением, а потом угостила её засахаренными орехами.

Первый полёт на гондоле был удивительным – хорошо, что лопасти взбивали воздух так громко, что никто не слышал, как в первые минуты Омилия визжала от страха и восторга.

Город под ними превратился в тёмное поле, усеянное сияющими цветами – алыми, белыми, золотистыми. Ветер сорвал бы с неё шлем, если бы не ремни под подбородком.

Ульма пустили к штурвалу – всего на минуту. Омилия не могла посмотреть ему в глаза, но даже его спина под чужой лётной курткой, казалось, сияла от упоения – вот-вот кожа лопнет по шву и выпустит далеко в небо столп яркой, чистой радости.

Они посадили судно на маленькую площадку в городском парке, скрытую деревьями от посторонних глаз, и направились в сторону шумной улочки, которую Лио Санпо охарактеризовал как «самое весёлое местечко в Форе».

Шли через парк, похожий на лес, – с влажной духотой, прячущейся среди ползучих лиан и низких ветвей деревьев. Пить начали уже там – по глотку за знакомство из общей фляги, выдолбленной в твёрдом зелёном овоще, какого Омилия прежде не видала. Флягу передавали по кругу. В ней что-то таинственно плескалось и булькало. Горлышко было влажным от губ Ульма. Питьё обожгло язык.

Унельм шепнул:

– Побудем немного – знаешь, из вежливости, – а потом улизнём.

Улочка, на которую они вышли из парка, напомнила ей Химмельборг – неровной брусчаткой, выглядевшей здесь экзотично. В остальном с кьертанской столицей это место не имело ничего общего – парусиновые навесы, днём закрывающие улочку от солнца, не убранные на ночь, хлопали над головой, как огромные птичьи крылья. Вывески кабаков были разрисованы светящейся лиловой краской, причём изображения были подвижными, живыми.

Над одной из дверей снова и снова чокались рюмками две вуан-форские красавицы. Над другой – вечно преследовал летучую обезьяну комичный бородач, вооружённый лохматой метлой. Над третьей свивала кольца змея, показывающая прохожим трепещущий язык и острые зубы с капельками яда на концах. Капельки падали прямиком в пенящуюся чашу, которая призывно покачивалась в руке с тонкими пальцами, усыпанными драгоценными перстнями.

Никаких прозрачных стёкол – все окна и витрины затемнённые, и сквозь них можно было различить только смутные силуэты. Омилия вспомнила: это чтобы не увидела богиня Тиат. Она не слишком одобряет любителей выпить и поплясать, если выпивают и пляшут не в её честь, поэтому вуанфорцы не дают богине заглянуть вглубь питейных заведений.

По шее Омилии пробежали мурашки, когда вслед за остальными она переступила порог под змеиной вывеской.

И вот наконец она – никем не узнанная, свободная – вступает в царство простого, чистого, буйного, как родник, веселья.

На столиках пылает в разноцветных плошках душистое масло. С кухни в помещение валит облако пара, ароматного от духа тонких специй.

У высокой стойки царит высокая юркая женщина в короне из тёмных кос. Она движется так быстро, будто у неё не одна, а по меньшей мере две пары рук – наполняет кружки и бокалы, отсчитывает сдачу, протирает стойку от пены и брызг. Мимо неё то и дело снуют, будто прислужницы при богине, две молоденькие подавальщицы, говорливые, улыбчивые.

На миг Омилия представила: каково это, всю ночь напролёт сновать между столами с шумными, пьяными, взбудораженными людьми, таская перед собой тяжеленные подносы, и при этом сохранять живой блеск глаз? Никогда прежде не думала она о таких вещах, а теперь ощутила невольное уважение – почти восхищение.

Под потолком парили гирлянды из цветов и огней и лёгкие бумажные фонарики. Музыка, доносящаяся Мир и Душа знают откуда, звучала не слишком громко, чтобы не бить по ушам, но и не слишком тихо – не приходилось отвлекаться на чужие разговоры.

Их компания заняла большой круглый стол, наполовину ушедший в простенок, задрапированный бархатными занавесями. Омилия выбрала местечко сбоку, за занавесом – так она могла видеть всё и всех, не бросаясь в глаза. Унельм устроился рядом с ней и сразу взял её за руку, подвинулся ближе, касаясь её бедра коленом.

Омилия жарко покраснела – вот, значит, каково это: быть девчонкой, которая пришла повеселиться в большой компании вместе со своим… другом? возлюбленным? женихом?

Кем бы были они с Ульмом друг другу, если бы не пропасть, надёжно, как Стужа Кьертанию от внешнего мира, отделявшая их друг от друга?

Она вспомнила, как Вато произнёс: «Жёнушка у тебя не промах», и почувствовала, как неудержимо алеют щёки – хорошо, что в полумраке никто не увидит.

Никогда тот, за кого ей на самом деле придётся выйти замуж, не услышит ничего подобного, и никогда она не испытает от слов вроде этих такого глупого, пьянящего удовольствия.

От этих мыслей настроение у неё стало портиться, и Ульм, будто почувствовав, обвил её плечи свободной рукой – в другой он держал листок с напитками.

– Закажите нам два таких! Это же значит «Мёртвая змея»? Звучит вкусно!

– «Драгоценная змея», – хмыкнула Омилия, заглянув в листок, – а не мёртвая. Отдал бы ты листок мне, Фокусник, – а то назаказываешь нам…

– Хорошая жена доверяет мужу, – отозвался Унельм, и она ощутила новую волну наслаждения, дрожью прокатившуюся по телу.

Предвкушение. Вот что это было. Но чего именно она ждала?

А потом им принесли напитки, и всё смешалось – Унельм болтал о чём-то с Лио, а потом с Риан, и Вато, и другими, чьи имена она не запомнила с первого раза…

Каким-то удивительным образом, даже говоря с другими, он не давал заскучать и ей. Вовлекал то в одну беседу – о разнице между кьертанским и вуан-фором, то в другую – о преимуществе гондолы Лио над охранными суднами, до сих пор ни разу не угнавшимися за ней в ночи…

Если вначале она и смущалась, и вставляла реплики на пробу, неуверенно, то через пару часов и несколько напитков Омилия вдруг обнаружила, что слова льются рекой. Люди за столом были интересны ей, а она, кажется, была интересна им. И даже то, что приходилось скрывать своё настоящее имя и ни слова не говорить о своей настоящей жизни, не портило удовольствие.

Омилия рассказывала о Кьертании Мин – той самой женщине, игравшей на музыкальном инструменте, – и та слушала с интересом, задавала новые и новые вопросы.

«Лио не любит вспоминать, знаешь, о простых, повседневных – понимаешь, о чём я говорю, – вещах, да и рассказчик он – только тс-с-с – неважный… Так что же? Говоришь, лошадей у вас там почти не водится? А эти олени – я, конечно, видела их изображения – большой груз поднимают? А препараты… они там небось на каждом шагу, как здесь – тейн? Расскажешь о поездах?»

И она рассказывала, и была в беседе как рыба в воде. Серебристой рыбкой в маскировочных полосках – вот кем она была в тот день, свободной, юной и весёлой.

Омилия смеялась шуткам Ульма и пару раз рискнула пошутить сама – и все, кто слышал, смеялись, не только он, и улыбались, будто она уже совершенно своя.

Никогда прежде Омилия не испытывала ничего подобного. Она была не настолько наивна, чтобы не понимать: в этой реке тоже хватает подводных течений и опасных, скользких камней, покрытых слизью и водорослями. Так же как и в дворцовых беседах, здесь находилось место недомолвкам – но это были недомолвки совершенно иного рода.

Раньше она и представить себе не могла, что можно познакомиться с кем-то – и уже через пару часов чувствовать себя так, будто знаешь этих людей всю жизнь. Никто здесь не заискивал, не пытался заслужить её расположение. Они смеялись над её шутками лишь потому, что им и в самом деле было смешно… Что-что, а дежурный вежливый смех Омилия распознавать умела.

Эти люди смеялись, как Унельм: просто, смело, будто смех – самая естественная вещь на свете.

После третьего напитка Омилия задумалась: все эти люди, по сути, преступники – по законам что Кьертании, что Вуан-Фо.

Отвергая справедливость, установленную законодателями обеих стран, они устанавливали собственную. По их законам не было ничего дурного в том, чтобы сбежать из места, в котором тебя ничто не держит, отбросить долг, навязанный кем-то другим.

Может ли кто-то, кроме самого человека, облечь его долгом? И если да – чего стоит навязанный долг, не принятый сердцем?

Омилия вспомнила, как стала клятвопреступницей на своей несостоявшейся помолвке. Если вдуматься, тогда она поступила так же: сочла собственные представления о справедливости и необходимости более значимыми, чем чужие, которые её вынуждали принять на веру.

Может, поэтому ей было так хорошо здесь и сейчас? Может, просто тут она была среди своих?

«Или ты – безответственная девчонка, не думающая ни о чём, кроме того, что принимаешь за счастье. Думаешь, для этого мы рождаемся на свет? Чтобы быть счастливыми, радоваться, петь и танцевать на весенней лужайке? Какой же ты ещё ребёнок, Омилия. Остановись – или попадёшь в беду», – сказал голос Кораделы у неё в голове. Омилия сделала торопливый, жадный глоток. Голос смолк.

– Ты в порядке? – Унельм внимательно смотрел на неё, и в этот момент – странный, магический эффект – всё вокруг, и их новые знакомые, и гул кабака оказались вдруг далеко-далеко.

Они были вдвоём посреди большого бушующего мира, полного огней, слёз и смеха. Юноша и девушка, сидящие рядом за шумным столом в тени бархатного занавеса – как будто готовясь к началу чего-то нового, значительного, что случится вот-вот, стоит упасть тяжёлым, перевитым золотом кистям.

Не думая о том, что кто-то может увидеть, Омилия коснулась губами его кожи возле уголка рта – с удовлетворением заметила, как расширились его зрачки, участилось дыхание.

– Я в порядке, – сказала она. – Голова немного кружится. Но так даже веселей.

– Может, пропустишь следующий? У нас несколько часов до рассвета. Если…

– Не надо, – шепнула она. – Не говори глупостей. Мы ведь оба знаем, что эта ночь никогда не закончится, так?

Они смотрели друг другу в глаза, и Омилия – в который раз – отстранённо подумала: до чего он красив. Всё в нём – синие глаза, густые волосы, правильные черты лица, даже светлый шрам на лбу – было ровно таким, как ей нужно. Несправедливо: вот бы хоть что-то выбивалось, хоть немножечко раздражало. Вот бы он не заставлял её смеяться так легко, не волновал настолько сильно. Омилия вспомнила, что случилось между ними недавно в лабиринте, и ощутила, как дрожь пробегает по позвоночнику.

Вот бы Унельм был – хоть немного – не настолько собой. Может, тогда всё было бы проще.

– Да, – произнёс Унельм глухо. – Конечно, не закончится.

Они снова взялись за руки, и Омилия подумала: да не пошло бы оно всё, в конце концов, к дьяволам.

Отец позволил ей взять с собой Унельма, чтобы она веселилась, – значит, она будет веселиться.

Это была чужая, смелая мысль.

Гуляние шло своим чередом – всей компанией они переместились в другой кабак, тот, над дверями которого нежно трепетала светящимися крылышками огромная бабочка. Это напомнило Омилии о чём-то – письмо брата, запах роз, прохлада дворцового парка…

Унельм говорил с Лио у высокой стойки, куда они пошли, чтобы принести напитки на всю компанию. Оба – странно серьёзные, сосредоточенные. Омилия попыталась подумать о посылке, обо всём случившемся только что в порту – не грозят ли Ульму неприятности из-за того, что Красный Дракон избежал смерти?

Это были важные мысли, но вот беда – они ускользали, вытесняемые совершенно другими.

Какие у него широкие плечи, какой он высокий! Омилия едва достаёт макушкой ему до плеча. Десятки пар девичьих глаз провожают его взглядом, когда он идёт от стойки, неся перед собой сразу несколько высоких кружек, увенчанных шапками пены. Когда он ставит их на стол и вынимает из кармана колоду карт, чтобы по просьбе Риан показать ещё один фокус – на этот раз медленнее, чтобы она уж наверняка поняла, в чём дело, – несколько соседних столиков затихают.

Она ловит взгляды и на себе – женщины, которые видели, как Ульм держит её за руку, поглядывают с завистью. Но есть и другие – некоторые мужчины смотрят с интересом, и, не успев отвести взгляд, Омилия вдруг замечает, как один из них – стройный, улыбчивый вуанфорец у стойки – подмигивает ей.

Она ловит себя на том, что совершенно забыла держать голову слегка повёрнутой вправо или влево – этому учила её мать.

«Нос у тебя широковат, но не беспокойся, дорогая дочь: любой недостаток можно исправить или скрыть, если не забывать о внутренней дисциплине. Поворот головы в три четверти, вот так, и…»

Каждая новая встреча с Унельмом изживала в ней часть навязанных Кораделой привычек, и вот теперь Омилия вдруг ощутила, что стала свободной от них совершенно – свободной как птица.

Она смотрела прямо и не думала ни о слишком широком носе, ни о глазах цвета озёрной воды, ни о веснушках в уголках глаз, непростительно неуместных для наследницы.

Унельм считает её прекрасной; есть и другие, кто, быть может, разделяет его восхищение – и не потому, что к её руке прилагается власть над целым континентом.

Омилия впервые всерьёз задумалась над тем, что, возможно, совершенно себя не знает.

Мин вынула из чехла свой инструмент, подтянула струны. Музыка в кабаке притихла, и хозяин – крепкий старик в расшитом бисером жилете – одобрительно кивнул им, достал из-под стойки длинную глиняную флейту и крикнул на вуан-форе:

– Споёте что-нибудь? А то, боюсь, мы тут все заснём к… – Последнего слова Омилия прежде никогда не слышала, но догадалась, что оно значит.

Мин ударила по струнам и запела – и её песню подхватили сначала за их столиком, а потом и за соседними.

Сюжет у песни был печальный: лирическая героиня, простая вуан-форская девчонка, готовилась к отправке на войну за Алую пустыню. Её возлюбленный, мальчишка, с которым они вместе росли, уже год как воевал – и полгода как не присылал писем.

Героиня не верила в гибель возлюбленного и надеялась найти его на полях сражений – чтобы потом вместе вернуться домой с победой.

Музыка казалась неуместно бодрой для такой печальной истории. На каждом припеве люди стучали по столам, топали ногами, вступая в песню от лица ящеров-падальщиков, терпеливо ждущих поживы среди пустынных барханов.

Омилия торопливо перевела первый припев Ульму – воспринимать слова на слух ему было сложно, – и на следующем же его голос вплёлся в общий хор.

Он делал ошибки в словах, глотал фразы – но Омилия различала его голос, уверенный, ровный и чистый, и решилась запеть тоже. Сперва тихо, потом громче – в конце концов, здесь звучало слишком много голосов, и можно было не бояться, что её расслышат.

Но Мин бросила на неё быстрый взгляд, перед тем как затянуть следующую песню – эта была совсем простой, видимо, для них с Ульмом. Песня ловцов летучих обезьян состояла почти целиком из припевов – и всё в ней было о том, как важно сплести сеть покрепче, выбрать палку подлинней, взять с собой побольше горячительного – и, конечно, весёлых друзей.

Музыка снова показалась Омилии странно не соответствующей содержанию. Простой до глупости текст – а вот выпевать его оказалось совсем не просто, и Омилия ощутила азарт.

Она не пела с детства, если не считать мурлыканья под нос в одиночестве или исполнения гимнов на церемониях в храмах Души, – и это оказалось неожиданно приятно. В проигрыше между двумя припевами она сделала большой глоток пенного напитка, отдававшего кофе и лимонами, и ей окончательно расхотелось сдерживаться.

В конце концов, все поют громко – отчего не запеть громче и ей?

Мир продолжал приятно кружиться, рука Унельма на её колене была тёплой и сильной; Омилия прикрыла глаза, чтобы уж наверняка не заметить, если кто-то будет смотреть на неё, и отдалась пению.

Каждое вуан-форское слово в дурацкой песенке приобретало для неё совершенно новое значение.

Крепче сеть – ведь прорвёт!..

Ни одна сеть не удержит её, если она действительно захочет освободиться.

И с друзьями веселей!..

У неё и в самом деле могут быть друзья – может быть всё это. Прямо сейчас ничто не казалось Омилии невозможным.

Она не заметила, как другие притихли, – лишь немногие продолжали петь вместе с ней, когда Мин добралась до последнего припева.

– Эй, Миле! – крикнула она, перехватывая инструмент поудобнее. – Ты ведь знаешь вашу, кьертанскую, про Снежную деву и владетеля, который втрескался в неё и застыл во льдах?

Омилия нерешительно кивнула – вопрос вырвал её из приятного мира, в котором можно забыться, не привлекая лишнего внимания.

– И я знаю. Риан научила. Споёшь её нам, а?

И разом мир перестал быть дружелюбным – Омилия сглотнула, почувствовав, как пусто, оказывается, в желудке и как пересохло горло.

Все смотрели на неё. Во дворце она привыкла постоянно ловить на себе взгляды – но тут всё было иначе.

Ей было так хорошо – а теперь Мин и остальные собирались посмеяться над ней?

Никогда прежде никто не смел поступить так с Омилией – сердце колотилось как бешеное, и щёки залила предательская краска.

Что делать?

– Спой, – сказал вдруг Ульм, улыбаясь ей. – А если забудешь слова, я помогу. Только я никогда не тяну её на концах куплета, так что сразу предупреждаю: лучше уж без меня.

Он не мог смеяться над ней – значит, и остальные не смеялись?

Омилия не успела решить, как быть, потому что Мин ударила по струнам. Музыка полилась из-под её длинных сухих пальцев – музыка, звучавшая и во дворце владетеля, и в окраинных городах. Чужая здесь, в жарком, влажном вуан-форском вечере, знакомая мелодия вдруг показалась Омилии таинственной.

Она видела любопытство в глазах окружающих их стол людей, и её ледяная страна и песни, которые она умела творить, родили в груди Омилии особое чувство, которое она не умела так сразу понять и назвать.

В конце концов, пусть даже они и посмеются над ней – что с того? Она – пресветлая наследница Кьертании, Омилия Химмельн, и ей нет дела до того, что думают о ней пираты и пьянчуги из вуан-форского кабака.

Мысль фальшивая, но всё-таки сделала своё дело, придав Омилии смелости. Она запела:

Теперь притихли даже дальние столы, зато инструмент под пальцами Мин зазвучал громче. Омилия перешла к первому припеву, и голос её зазвучал высоко, чисто – с детства она не пела так свободно и громко:

Кто-то тихо кашлянул, кто-то прошипел: «Тише ты!» Омилия зажмурилась сильнее, но продолжила петь:

На охоте владетель увидел тень Снежной девы в глубинах Стужи и потерял покой. Не слушая мудрых советников, он поверил туманным предчувствиям и снам – и последовал за девой в Стужу.

Дойдя до последнего припева, Омилия наконец решилась открыть глаза. Все – и те, кто понимал слова песни, и те, кто не мог их понять, – слушали её молча и серьёзно. Она взглянула на Унельма: он смотрел на неё неотрывно. Глаза его сияли.

В миг, когда последние слова растаяли в воздухе, в кабаке стало тихо – но сразу после столы одобрительно загудели. Кто-то захлопал, засвистел, и другие подхватили.

Омилия, тяжело дыша, смотрела растерянно. Мин крепко хлопнула её по плечу:

– Вот это голосина! Ты что же, крошка, училась петь?

Разве что немного – в детстве, когда её приобщали к самым разным искусствам; тогда во дворец приходили и художники, и музыканты, и поэты, чтобы давать наследнице уроки.

Однако ничем из этого Омилии, разумеется, не было позволено заняться действительно всерьёз – только по верхам, чтобы не отнимать время от занятий по истории, политологии, иностранным языкам, этикету, танцам, ораторскому искусству…

– Нет. В смысле… немного.

– Сразу видно, – вступила в разговор подруга Вато по имени Лис. До сих пор она, немного свысока поглядывавшая на всех из-под густо накрашенных ресниц, казалась Омилии высокомерной – но теперь её взгляд был дружелюбным. – Давай следующую на два голоса попробуем? Слова простые…

И они пели, а потом пели Риан и Мин, а гуляки пустились в пляс так буйно и разнузданно, что пыль целыми облаками парила, не успевая осесть, над досками пола.

Омилия танцевала тоже – с Ульмом, то крепко прижимаясь к нему, то кружась в его руках, то задыхаясь и падая в его объятия.

Нагретый телами воздух пьянил, и время от времени они откочёвывали к стойке, чтобы выпить ледяного кислого сока – Омилия чувствовала в нём лёгкий привкус алкоголя, но её это уже не заботило.

Там, в полумраке, стоило старому подавальщику отвернуться, они с Унельмом целовались до умопомрачения.

Их тела были так близко друг к другу. Омилия слышала, как учащалось в ответ на её его дыхание. Ощущала, как каждый участок тела тянется к нему, будто старые сказки о возлюбленных, задолго до рождения предначертанных друг другу, – быль. Будто и в самом деле когда-то давным-давно они с Ульмом были единым целым, но потом их разделили. И вот теперь, преодолев множество лет и миров, они встретились наконец: она – в роли наследницы Кьертании, он – в роли механикёра-сыщика, нищего выходца с окраин.

В конце концов, не случайностью ли, не условностью было всё это – кем родилась она, кем он родился? Сочинявший их историю мог бы придумать и наоборот, раздать иные роли.

Омилия представила Ульма наследником – таким красивым, благородным, в расшитых серебром синих одеждах, – а себя – простой девчонкой с окраины, любимой родителями, учившейся в школе, бегавшей в лес с ватагой друзей.

– Ульм, – шепнула она, – как думаешь, здесь наверху есть комнаты, как в кьертанских гостиницах? Нам нужно поговорить… в тишине. И не на улице. Это важно.

– Кажется, были в том месте со змеёй… Но, Мил, может, лучше по пути домой? Времени до рассвета не так много, нам ещё до дворца добираться, и я…

– Времени полно. – Она беззаботно махнула рукой. – Попросим Лио отвезти нас как можно ближе дворцу – оттуда дойдём пешком. Он не откажет. Всё будет в порядке.

Глаза, всё ещё затуманенные от поцелуев, блеснули:

– Предлагаешь сказать, что мы отлучимся ненадолго в соседнюю гостиницу? Как же твоя репутация?

– Репутация твоей жены ничуть не пострадает.

Воздух снаружи показался Омилии почти прохладным – только оказавшись на улице, она осознала в полной мере, до чего душно было в кабаке. Они с Ульмом прихватили бутылку подогретого вина и сверток с лепёшками, начинёнными красной пастой, острой даже с виду. Всё это – в сопровождении пары шуточек – им всучила Мин.

– Через два часа отправляемся, так что, если хотите с нами, не опаздывайте, – сказал Лио. Пил он не меньше других, но выглядел совершенно трезвым. – Мы не больно-то любим летать при свете дня.

Он поочерёдно пожал им руки, а потом протянул Ульму маленький латунный медальон:

– На случай, если всё же опоздаете, но захотите встречи… Над ним немного поработали тейном. Его нужно коснуться подушечкой пальца – здесь, – потом прошептать место встречи, касаясь его губами. После этого он замерцает – значит, всё сработало, и я прибуду сразу, как смогу. Так или иначе, вы спасли мою жизнь. В Вуан-Фо человек не может спать спокойно, пока не найдёт повод отплатить добром… А я здесь неплохо прижился.

– Ты отплатил, – сказал Унельм. – То, что ты дал, должно помочь.

Речь явно шла не о медальоне. Видимо, что-то из того, о чём эти двое говорили, когда её не было рядом. Омилия решила расспросить об этом Ульма, когда они останутся вдвоём.

– И жаль твоего друга. Но, может, он не знал…

Лио покачал головой:

– Не нужно утешений, Гас. Одно из двух: или Дерек мёртв, или работает на Веррана и знал, что делает. Он кто угодно, но не дурак. Его бы Верран обмануть не мог.

– Что ж, как мы видим, быть дураком не так плохо, – отозвался Ульм. – Я рад, что мы оба живы – во всяком случае, пока. Не уверен, что он оставит тебя в покое.

– О, разумеется, не оставит. Он не терпит того, что считает предательством… А уход к конкурентам расценивает именно так. Но за меня не бойся. Если Верран думает, что я подожму хвост и снова начну покупать у него товар, он сильно ошибается.

– Почему это так важно для вас? – осторожно спросила Омилия. – Вывозить препараты из Кьертании через голову владетеля – преступление. Верран – преступник. И вы… – Она поколебалась, но продолжила: – …Тоже. Вам с ним ведь даже не нужно видеть друг друга. Какая разница, с кем именно иметь дело?

Красный Дракон улыбнулся, и пятно на его лице сморщилось – будто по воде прошла рябь.

– Примерно такая же, как между двумя воюющими сторонами. И те и другие участвуют в войне – но различия, как правило, огромны. Тебе кажется, все контрабандисты одинаковы? Если так, то же справедливо и для воинов, и для королей.

– Вы живёте здесь, а не в Рамаше, – значит, выбрали сторону. Трудно жить в стране, где всё время война?

Он помедлил, прежде чем ответить:

– Пока мир таков, каков он есть, все воюют – так или иначе.

Уже на улице Омилия спросила Ульма:

– Ты с ним согласен? Думаешь, вуанфорцы правы, а рамашцы нет?

Он пожал плечами:

– Я немного поболтал с ним, и Лио рассказал, что побывал и в Рамаше тоже. Но я сам… не знаю. Я много читал о войнах за Алую пустыню, но так и не понял, ни кто начал, ни кто сумеет завершить. Может, я читал недостаточно… Но, если честно, пока я пришёл к единственному выводу, Мил. Войну войной не закончить.

– Значит, не согласен. Но он тебе понравился.

– Ага. Хороший парень, и ребята его тоже. А тебе?

Она кивнула.

– Но сейчас о другом.

Рука об руку они дошли до гостиницы над кабаком со змеиной вывеской. На небе разошлись тучи, из-за них выглянула, освещая мир призрачным белым светом, большая круглая луна. Деревья, высаженные вдоль улицы, тянулись к ней ветками, похожими на оленьи рога, круглые на кончиках, покрытые белыми и розовыми цветами, источающими сладкий, дурманящий аромат. Прохожие топтали упавшие лепестки, но Ульм успел подхватить ветку, усеянную прозрачными белыми цветами. С поклоном преподнёс Омилии.

– Всё, что может подарить вам, госпожа, ваш самый преданный слуга, – но это, конечно, только пока, – пошутил он, но Омилии послышалась горечь.

Она воткнула ветку в волосы и взяла Унельма под руку.

На воздухе опьянение почти прошло – или, по крайней мере, ей так казалось. Омилия жадно вдыхала свежий ночной воздух. Голова больше не кружилась, но теперь всю её изнутри переполняло что-то лёгкое, тёплое – будто не она сама стала сегодня ночью частью этого яркого, переполненного жизнью мира, а сам мир слился с ней воедино.

Женщина – та самая, что приготовляла в змеином трактире напитки, – улыбалась, пока Ульм отсчитывал монеты, а потом проводила их наверх – туда, где держала несколько комнат.

Омилия ожидала худшего, но комната оказалась чистой и по-своему уютной. Матрас под тяжёлым бордовым покрывалом лежал прямо на полу – но так, она знала, в Вуан-Фо часто устраивали постель даже в богатых домах. Несколько подушек, расшитых бисером. Круглый коврик, сплетённый из сухой травы. Круглое зеркало на стене в деревянной раме. Лёгкие белые занавеси на окне шевелил ветерок. Умывальник в углу заслоняла ширма, разрисованная птицами и летучими обезьянами. Другой мебели в комнате не было – и им не оставалось ничего, кроме как усесться рядом на матрас. Сумку, в которой больше не было посылки Веррана, Ульм оставил в углу у двери.

– Ты успела проголодаться с тех пор, как мы проделали эти двадцать шагов? – спросил он, извлекая из кармана свёрток с лепёшками.

– Может быть, – пробормотала Омилия. Болезненное возбуждение вдруг схлынуло, и разом ей стало как-то холодно и одиноко, хотя Унельм был совсем рядом.

Как узнать, что правильно, а что нет?

Такие, как Лио или Ульм, легко принимают решения, выбирают, к чему привязаться, оставляют то, что до того было дорого. Жизнь для них – будто огромный дом, в котором открыты все двери… И это притом что им обоим не повезло уже по рождению – в теле каждого жило усвоение.

Ей самой повезло больше, чем многим. Почему же тогда она чувствует, что все двери для неё закрыты? С чего вообще взяла, что всё может перемениться? Что она может стать – или оказаться – другой?

С чего взяла, что жизнь её не кончена с самого начала, не застыла во льдах, как владетель из песни о Снежной деве?

– Мил, – тихо сказал Унельм. – Что с тобой? Тебе грустно? Если так – у меня в запасе с десяток новых фокусов, бутылка вина и жизнелюбие, которое я копил весь вечер. О чём ты хотела поговорить, жёнушка моя?

И это дурацкое словечко вдруг снесло всё – так одна сорвавшаяся льдинка увлекает за собой огромные снежные глыбы.

Она была юна – и влюблена.

Ничего, ничего ещё не кончено.

Омилия повернулась так резко, что с матраса на пол сползло покрывало, – и впилась в губы Ульма жадным, долгим поцелуем. Его руки прижали её к себе.

– Мил…

Она не дала ему продолжить – разомкнула объятия, но только для того, чтобы приникнуть губами к нежному месту между его шеей и плечом; она уже успела усвоить, что именно это прикосновение вызывает лёгкую дрожь, которую она полюбила.

Дрожь, обещавшую нечто большее.

Ей хотелось выяснить что.

Сомнений больше не было – эти движения, поцелуи, взгляд его синих глаз и были ответом на все её вопросы.

Может быть, это и есть способ открыть все двери, освободиться.

Может быть, именно это.

Омилия потянулась к вороту его рубашки под кожаной лётной курткой, коснулась обнажённой кожи – такой тёплой.

– Мил, – прошептал он, отстраняясь от неё через – она чувствовала – немалое внутреннее сопротивление, – ты ведь хотела поговорить со мной, так?

– На самом деле, нет, – шепнула она, вновь сокращая расстояние между ними. – Я обманула тебя, детектив. Возможно, ты не так хорош, как думаешь.

– Возможно, – согласился он, и Омилия ахнула – Унельм рывком посадил её к себе на колени, и их лица оказались друг напротив друга. – Но я рад обманываться. – Теперь уже он приник к её шее, и наступила её очередь часто дышать, и постанывать, и чувствовать, как она, будто вода в парковом фонтане, переливается через край…

– Я люблю тебя, Мил, – шепнул Унельм ей в шею. – Люблю.

– Ты много кому говорил это? – спросила она. Чужая, дешёвая, кокетливая фраза из любовных романов, спрятанных в тайнике за картиной у неё дома, но Омилия вдруг поймала себя на том, что и в самом деле с волнением ждёт ответа.

– Нет, – ответил Ульм, неожиданно серьёзно глядя ей в глаза. – Нет.

Он поцеловал её лоб, щёки, нос – и снова вернулся к губам. Омилия расстегнула его рубашку – одна пуговица отлетела в сторону и долго катилась куда-то, пока не упокоилась в тёмном углу.

– Ты не боишься? – спросил он, и Омилия почувствовала, как его пальцы легко бегут вдоль её позвоночника, обжигая кожу даже сквозь плотную ткань накидки.

– Сними с меня это, – предложила она вместо ответа, и он послушался.

– Кроме того, – добавила она через время, наполненное горячим дыханием и шорохом одежды, падающей в беспорядке на пол и матрас, – это тебе следовало бы бояться, Фокусник. И ты бы боялся, будь ты…

– Осторожнее? Мудрее? Счастье для нас обоих, что это не про меня.

Самой Омилии хотелось казаться такой же смелой, но она рефлекторно отпрянула, когда Унельм, освободив её от рубашки, коснулся белья. В фантазиях, посещавших её уже долго почти каждую ночь, Омилия не раз трепетала вот так – в объятиях человека, имевшего то смутные, неразличимые в полумраке ночных покоев черты, то страшные, но притягательные глаза Эрика Строма, то – с тех самых пор, как она встретила его на балу впервые, – смелый, живой взгляд Ульма.

Но ни один мужчина – потому что все слуги и врачи, допущенные к ней, были, разумеется, женщинами – не касался её вот так; не был настолько близко. И первым, кто коснётся, должен был стать её муж – а значит, чужой, незнакомый.

– Прости, – пробормотал Унельм, отстраняясь. Она увидела крошечные капельки пота, проступившие у него на лбу. – Я… не должен был.

– Нет, нет. – Омилия прильнула к нему, и её затрясло, как от холода. – Я хочу этого. Только… я не знаю, что делать.

Ему одному она могла признаться в этом – и почувствовать, что всё делает верно.

– Ничего из того, чего тебе делать не захочется, – это уж точно. Пожалуйста, не забудь отметить это в суде, когда меня будут судить за оскорбление Кьертании.

Это было вовсе не смешно – но она засмеялась и шлёпнула его по руке.

– Дурак.

– Всегда к твоим услугам.

Они снова сплелись в объятии, но Ульм больше не спешил – некоторое время целовал её шею и плечи, прижимался к ней, грудью к груди, животом к животу, давая привыкнуть к ощущению чужой кожи на собственной.

Омилия поёрзала на его коленях, устраиваясь удобнее, и вдруг он тихо охнул, притянул её ближе, и она почувствовала его возбуждение – как тогда, в лабиринте… и снова это и испугало, и взволновало её.

Мужество едва не изменило ей – но Омилия снова подумала о незнакомце в своей постели. Быть может, говорящем на вуан-форе. Быть может, безукоризненно вежливом – безукоризненно чужом… Это придало ей решимости.

Отклонившись, она распустила завязки и обнажила грудь – и вновь торопливо прильнула к Унельму, покрываясь мурашками под его взглядом.

Жадным, непривычным, немного пугающим – но ещё и восторженным взглядом. Так смотрят на главные городские гонги верующие, заходящие под своды храмов Мира и Души. Так смотрят дети на салют или закат.

Никогда прежде никто не смотрел так на Омилию.

– Ты красивая, – шептал он. – Красивая, красивая, какая же ты красивая…

Он снова и снова называл её красивой, а ещё желанной и любимой – повторял это на все лады, пока Омилия и в самом деле не почувствовала себя такой.

Её тело – где-то слишком тощее, где-то слишком выпуклое – всегда слишком, слишком, так что приходилось подшивать подкладки или менять фасон, – вдруг стало ровно таким, как надо, будто вошло в давно предназначенный для него паз.

Белые занавеси на окне взметнулись под резким ударом ветра, когда Ульм наконец коснулся её груди – момент, которого она и ждала, и боялась, – и Омилия ахнула, изогнулась в его руках, сама не понимая, чего хочет больше – оттолкнуть его или сильнее прижать к себе.

Луна за окном поднялась выше, и теперь комнату заливало серебристое сияние, в котором всё – и скудная обстановка, и их вещи, лежавшие комом на полу, – приобрело особое, таинственное значение. Пахло цветами, выпавшими на постель из её причёски, и жареным хлебом из свёртка, и слабо – чем-то едким; видимо, не так давно тут мыли пол…

Почему-то избавиться от оставшейся одежды было уже не страшно, будто, обнажившись по пояс, Омилия зашла так далеко, что переживать о дальнейшем уже не имело смысла.

Первые несколько мгновений абсолютной наготы были пугающими – даже немного отрезвляющими: «Что я делаю?» Но почти сразу она почувствовала лёгкость, неожиданную, непривычную лёгкость, будто, обнажив перед Ульмом тело, наконец пересекла границы, что разделяли их.

Нет, больше никому не украсть, не забрать у неё это мгновение, эти поцелуи и дрожь, эту наготу.

Всё это принадлежало только ей и ему.

– Веришь, что это на самом деле? – шепнула она.

Унельм улыбнулся:

– Определённо нет. Подозреваю, что это очередной сон. Но скоро выясним. Обычно я всегда просыпаюсь на самом интересном месте.

Омилия нервно рассмеялась и хотела ответить, но Унельм скользнул губами по её животу вниз, и им стало не до разговоров.

– Точно хочешь этого? – спросил Унельм спустя какое-то время – Омилия затерялась в новых ощущениях и не могла понять, прошло несколько минут или часов.

– А ты сомневаешься? – отозвалась она, хотя дрожала от волнения.

Чего именно она боялась? В тот самый миг – не гнева матери, не возможных последствий, не того, что кто-то узнает…

Только – как любая на её месте – боли.

– Я буду очень, очень осторожен, – прошептал Унельм.

Жизнь во дворце приучила её не доверять никому – но в этот раз Омилия решила поверить.

Белые занавески крутил и подбрасывал ветер. Где-то за окном негромко играла музыка, кто-то пел счастливо и нестройно.

Омилия тихо вскрикнула, и этот звук полетел прочь, как птица, соединяясь с десятками тайных шорохов и вздохов ночи.

После они лежали, сплетясь руками и ногами, чувствуя, как успокаивается сердцебиение, как прерывистое дыхание становится тише. Омилия впервые разглядела неровность в линии роста волос Ульма – над самым шрамом – и коснулась её губами.

Унельм обнял её, притянул к себе, прижался лбом ко лбу.

– Не сон, – выдохнул он изумлённо, счастливо, и она ощутила в его дыхании собственный запах и аромат цветов, розовых и белых.

– Не сон, – повторила она и вдруг приняла решение – или это оно само приняло её наконец, именно такой, тёплой, живой, сбросившей любую броню? – Давай останемся здесь, – шепнула она Ульму. – В Вуан-Фо. Не хочу возвращаться. Твоё предложение… ещё в силе?

Его глаза сверкнули радостью, но Унельм отвёл взгляд:

– То, что у меня к тебе, навсегда в силе, Мил. Ты ведь знаешь?

Она кивнула.

– И всё-таки… не спеши принимать решение, ладно? – продолжил он. – За это время… я получше узнал, как ты живёшь. У тебя есть всё – всё что угодно. Любые возможности, любые путешествия. Все пути открыты. Если…

– Если я откажусь от этого – вот тогда все пути для меня станут открыты, – холодно отозвалась она, пытаясь освободиться из его объятий. – Зачем ты говоришь мне это?..

– Эй! Не злись, – сказал он примирительно, стискивая её крепко – не вырваться. – Пожалуйста, не злись. Я просто не хочу, чтобы однажды ты пожалела. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, ты знаешь и это. Выучу ещё сотню языков и фокусов, если потребуется. Но если однажды этого станет недостаточно…

– Ты говоришь так, будто дело только в тебе, – сказала Омилия, сдаваясь и снова опускаясь на подушку. – Но, Ульм, это не так. Да, я хочу быть с тобой. Не хочу, чтобы ты был при мне начальником стражи, или придворным детективом, или…

– У вас действительно есть придворные детективы?

– …не хочу всю жизнь прятаться и обманывать. С меня хватит. Но не будь тебя… – Она помедлила, прислушиваясь к себе.

Правда или нет? Не так просто понять, когда всю жизнь тебя учат притворяться.

– …не будь тебя, я всё равно не хотела бы жить этой жизнью, – твёрдо закончила она. – Наверное, много кто сказал бы: она ещё совсем девчонка, ничего не знает о реальной жизни, и…

– Мне нет дела до того, что сказал бы много кто, – произнёс Унельм тихо, но твёрдо. – Только до того, что ты сама думаешь и чувствуешь.

– Знаешь, у меня была подруга… Однажды. – Омилия заговорила сбивчиво, торопливо, чтобы не передумать: прежде она никогда и никому не рассказывала эту историю. – Её звали Радена Веллери. Её мать, динна, была в свите Кораделы, развлекала её, составляла компанию на прогулках и всякое такое. Мы с Раденой были ровесницами. Нам обеим было лет по пять, когда мы подружились. Тогда я была в восторге, потому что раньше у меня не было настоящих друзей… ну, кроме Биркера, но это как будто не считалось – ведь он мой брат, а кроме того, мальчик. И ещё… – Омилия запнулась. – Ещё мне тогда казалось: ведь у него совсем нет выбора. Никто, кроме меня, не хотел с ним дружить. Со мной хотели дружить многие, но мало кто мог. Мать об этом заботилась, но с Раденой, знаешь, как-то потеряла бдительность. Может, потому, что ей нравилось проводить время с её матерью, не знаю. Обычно она меняет подруг примерно раз в год – но мать Радены продержалась долго… Так или иначе, я проводила всё время между занятиями с ней – мы играли в парке, болтали, как, наверное, болтают все девчонки. То есть это теперь я понимаю, что так болтают все, что это не что-то необыкновенное, уникальное, но тогда…

Она замолчала, переводя дыхание, и Ульм осторожно отвёл от её лица влажную прядь.

– То, что мы делали только что, тоже делают все… или, по крайней мере, многие. – Он улыбнулся. – От этого оно не становится менее необыкновенным.

– Да, пожалуй. Но Радена… Я была уверена, что могу доверять ей. И рассказывала… в том числе то, что говорить не следовало. Никому.

«Иногда мне кажется, я хочу, чтобы её не было, – тогда я могла бы делать всё, что хочу!»

– …Я говорила, что не люблю мать, что устала от её постоянных придирок… Радена была близка со своей матерью, и однажды она пересказала ей мои слова – а та поделилась с Кораделой.

– Она была только ребёнком, – шепнул Ульм, обнимая её сильней.

– Конечно. Как и я. На самом деле, это была моя вина. Если бы я с ней не откровенничала, ничего бы не случилось. А так… ни Радена, ни её мать больше никогда не появлялись при дворе. Если динна Веллери думала, что так станет ближе к матери, то здорово просчиталась. Корадела ненавидит, когда кто-то узнаёт о ней слишком личное. Она позаботилась, чтобы с динном Веллери прекратили сотрудничать поставщики – он занимался производством посуды, – и их семья многое потеряла. Мне тогда тоже… – Она помедлила, подбирая слова. – Здорово досталось.

– Она ведь… – Ульм смотрел будто сквозь неё, словно за её чертами проступали другие – маленькой одинокой девочки. – Не била тебя, правда?

– Разумеется, нет. – Омилия невесело усмехнулась. – Но после того случая она не говорила со мной почти две недели. Тогда я и сделала вот это. – Она протянула Ульму запястье, украшенное тонкими, едва заметными шрамами. – Конечно, я не хотела причинить себе… действительно серьёзный вред. Нет. Мне просто хотелось, чтобы она со мной заговорила. Чтобы она простила меня.

Глаза Ульма недобро сверкнули, но он промолчал – только поднес её запястье к губам.

– И это сработало. Корадела меня простила. Я была ребёнком, но помню её взгляд. Уверена: она была очень довольна. Но больше никогда не игнорировала меня так долго…

«Как теперь».

– …наверное, боялась, что я наврежу себе. Отец ведь тоже узнал.

– Мне жаль, Мил…

– Я рассказала не для того, чтобы ты меня пожалел, – возразила она. – Я хочу, чтобы ты знал: именно так всё работает во дворце. Если ты из Химмельнов, любая привязанность будет использована против тебя. Так или иначе. Я не хочу… чтобы однажды это случилось с нами.

– Это никогда не случится с нами, – твёрдо ответил он. – Ты не должна принимать решение, потому что думаешь… что можешь меня потерять. Что бы ты ни выбрала, ты никогда меня не потеряешь. Я всегда буду на твоей стороне. И, Мил… помнишь, я рассказывал тебе о своём друге из Ильмора?

– Гасси?

– Да. Я… не рассказал всего, но сейчас, кажется, стоит. В общем… на самом деле он не остался в Ильморе. То есть… не думай, я не солгал. Не совсем. Дело в том, что он умер. Погиб. Так что в каком-то смысле да. Он остался в Ильморе.

Теперь наступил её черед сказать «мне жаль», но она промолчала, только прижалась к нему сильнее. Унельм уткнулся носом в её волосы, вздохнул.

– Это случилось… отчасти по моей вине. Мы втроём – я, Гасси и ещё одна наша подруга – решились сыграть в опасную игру, связанную с препаратами. Гасси придумал её, хотел провести эксперимент. Он был очень умным парнем, и мы с Сортой, нашей подругой, ему поверили… и не остановили. Мы с ней оказались с усвоением – повезло так повезло… – Он горько усмехнулся. – И не пострадали. Гасси погиб. Тогда… Сорта сказала, это мы виноваты в том, что с ним случилось. Я и сам так думал. Мы не могли рассказать правду, иначе все узнали бы, что мы стащили костную пыль с разделки.

– Но ведь наверняка остались следы? Как вы… Ведь было же расследование?

Унельм усмехнулся:

– До переезда в Химмельборг я и слова-то такого не знал, моя госпожа. Ну ладно, знал, конечно, – из книжек и газет. Охранителей у нас на весь Ильмор двое, и они слишком заняты тем, чтобы просиживать вечера в кабаке, а не что-то расследовать… Особенно когда это «детская ерунда». – Это последнее словосочетание далось ему с трудом, и Омилия догадалась, что именно так случившееся охарактеризовали злосчастные охранители. – Мы с Сортой сказали, что Гасси стало плохо ни с того ни с сего. Что он съел незнакомые грибы или ягоды, а мы не заметили. Чушь, конечно, но мы тогда были не в состоянии придумать что-то получше. Наверно, если бы его семья попыталась вызвать людей из центра… Тогда нам с Сортой было не до того, чтобы бояться… А следовало бы. Но они ничего делать не стали. Мы остались… безнаказанными.

Омилия знала: наказание за кражу препаратов было бы суровым. Никто не посмотрел бы на то, что похитители – дети.

Дети, только что потерявшие друга и винившие себя в его гибели.

– Мне…

– Я ведь тоже не хочу, чтобы ты меня пожалела. Хотя ладно, – он улыбнулся ей в волосы, – может быть, чуточку всё же хочу. Я рассказал, потому что его смерть сильно мучила меня. Я так по нему скучал – на самом деле, до сих пор скучаю, хотя прошло много времени. Иногда думаю: каким бы он стал? Он был действительно необыкновенным, правда. Мог принести в мир что-то новое. Но, Мил… я мучил себя этим довольно долго. Плакал каждую ночь, будил маму как маленький. Но… однажды утром я проснулся, а за окном падал снег – огромные пышные хлопья; в столице таких не бывает. Всё стало белым, чистым. Я впервые за долгое время пошёл погулять в лес, туда, где мы играли вместе. И увидел оленя. Дикого – обычно такие так близко к городу не забредают. Он не испугался меня. Просто стоял и смотрел. Долго… А потом вдруг кивнул – как человек. Развернулся и ушёл – не спеша, как будто мы были друзьями. Его следы сразу замело – прямо у меня на глазах. Я не слишком суеверен, Мил, но тогда мне показалось: это знак. Ладно, кому бы не показалось на моём месте? Там, в лесу, я принял решение, что больше не буду терзаться. Не буду жить прошлым. Не дам ему испортить мне жизнь – и неважно, мог я спасти его или нет. Ты понимаешь, почему я это рассказываю?

Он заговорил медленно, будто учитель, желавший, чтобы она затвердила урок.

– Ты ни в чём не виновата перед этой… Раденой и её семейкой. И перед своей матерью тоже. Ты была ребёнком. Но даже если бы была виновата – это всё случилось давным-давно. Теперь ты взрослая и можешь жить так, как тебе хочется. Что бы ни казалось маленькой Мил… Сейчас твоя жизнь принадлежит тебе. Ты можешь принимать новые решения… совершать новые ошибки.

Его пальцы ласково скользнули вниз по её боку, и Омилия вздрогнула.

– Прости, – пробормотал Унельм, отодвигаясь. – Это было неуместно – мы же тут друг другу душу изливаем.

– Совершенно неуместно, – шепнула она, и они поцеловались – долго, нежно. Омилия почувствовала, как тело снова будто сводит судорогой желания, но ей всё ещё было немного больно от того, первого раза – и она отстранилась.

– На самом деле, я всегда хотела… совершить свои ошибки. Дома у меня есть тайник – о нём не знает никто, кроме Веделы. Я потихоньку… воровала украшения, – призналась она, и глаза Ульма блеснули весёлым удивлением.

– Разве не всё в Кьертании принадлежит Химмельнам?

Она хмыкнула:

– Многие украшения принадлежат роду Химмельнов, и мы – моя мать и я – можем брать их из сокровищницы, носить, а потом возвращать обратно. Некоторые, конечно, принадлежат только мне – те, что дарили гости или отец… Но у каждого есть своё место, я не могу просто взять и сунуть что-то в карман, не привлекая внимания.

– Но всё-таки ты это сделала.

– И не раз. – Она не удержалась от довольной улыбки. – Не слишком часто, чтобы не вызвать подозрений… Как-то раз, например, сказала, что потеряла один из парных бриллиантовых браслетов в парке. Слуг обыскивали, перетрясли каждый куст…

– Странно, что они не догадались, если ты делала это снова и снова.

– Через полгода, через год. – Она пожала плечами. – В том, чтобы быть пресветлой наследницей, есть свои преимущества. Оскорблять тебя обвинениями не будут, пока речь идёт о мелочах.

– Ты ведь сказала «бриллианты»? – уточнил Унельм.

– Ну да, бриллианты, но, Ульм, это далеко не самое драгоценное, что есть в сокровищнице. Кольцо там, цепочка тут… Мне нужно было, чтобы никто ничего не заметил, – и всё получилось. Эти украшения… – Она инстинктивно понизила голос, хотя никто здесь не мог их подслушать. – Я взяла их с собой.

Некоторое время они помолчали.

– Значит, – сказал он наконец, – ты действительно с самого начала думала о том, что, возможно, не вернёшься?

Она кивнула:

– Думала. И сейчас тоже думаю, но…

– Ты думаешь ещё и о Магнусе, верно? – спросил он. – О том, что происходит в Кьертании и здесь?

– Если я и вправду уеду, править будет Биркер. Если он в опасности, я хочу знать… чтобы предупредить его. Он – моя семья.

Как и отец. И Корадела. Омилия подумала о письме Биркера, о пока что призрачных, воображаемых детях Кораделы – новых детях, которых мать наверняка предпочтёт видеть наследниками вместо Биркера.

Но пока что их нет на свете. Да и захочет ли отец их иметь? Даже если захочет, Корадела не решится причинить пасынку вред. Отец никогда не простил бы ей такого…

Неужели она и в самом деле подумала именно так: «причинить вред»? Неужели и вправду думала – предполагала, – что мать может зайти так далеко?

В любом случае Биркер и отец что-нибудь придумают. Отец наверняка разочаровался в ней, а брат всегда хотел править, вернуть то, что у него отобрали.

Вот и пусть правит – это станет прощальным подарком от сестры.

Сможет ли он продолжить род Химмельнов?

Никогда они с братом не говорили об этом. Столько раз Биркер провоцировал её и дразнил, выводя на беседы о её увлечениях, – и ни разу ни словом не обмолвился о том, имеет ли собственные… Способен ли иметь.

Да и – об этом Омилия подумала с лёгким стыдом – ни разу она не поинтересовалась этим.

– Ты говорила, твой брат и сам о чём-то догадывается.

– Скорее всего. Обычно Биркер всегда был на шаг впереди меня – но это было до того, как я познакомилась с тобой. Раньше у меня не было того, кто согласен вместе со мной взламывать замки и копаться в чужих письмах. Ведела слишком трусила. Так что теперь ты – моё секретное оружие.

– Как прикажешь. Но, Мил, чего ты хочешь больше – защитить его или разгадать эту загадку?

Она покраснела:

– Мы с тобой похожи, так?

– Не уверен. Но хорошо, что ты так думаешь, – иначе ты бы на меня и не взглянула.

Луна спряталась за облако, и в комнате стало темнее.

– Значит, разберёмся с Аделой и служителями, узнаем, как и что, – и сделаем ноги.

– Правда? – недоверчиво переспросила Омилия, и Унельм кивнул:

– Конечно. Если не передумаешь.

– Ты так часто повторяешь это, как будто хочешь, чтобы я передумала, – сухо сказала она, но Унельм улыбнулся.

– С чего мне сомневаться? Особенно теперь, когда я услышал, как ты хорошо поёшь. Я буду показывать фокусы, ты – петь. Мы не пропадём. – Лицо его стало серьёзным. – Я не хочу, чтобы ты передумала, Мил.

Он снова поцеловал её запястье.

– Нам нужно собираться, если хотим успеть на встречу с Лио.

– Я думала, мы её пропустили.

– Ещё нет. И не пропустим, если поторопимся.

Омываясь за ширмой, а затем одеваясь, Омилия вдруг осознала, что не спросила Ульма, каково ему будет оставлять друзей и семью, родителей, которые, в отличие от её собственных, любят его всем сердцем.

Он был дорог ей, как Биркер, сильнее Биркера, – но никуда не делась дворцовая привычка думать в первую очередь о себе и своих желаниях.

Она хотела спросить, но Унельм отвлёк её, заговорив про Аделу.

– Раз время поджимает, – сказал он, – стоит ускориться. Лио дал мне кое-что… Думаю, это пригодится.

– И что именно?

– Если расскажу заранее, фокус не удастся. Но, наверное, хватит нам ждать, пока она сделает неосторожный шаг, если вместо этого можно спровоцировать её.

Омилия вышла из-за ширмы, поправляя накидку. Тело казалось странно лёгким, как будто не своим, а одежда – необычайно тяжёлой и грубой. Унельм, побывавший за ширмой до неё, тоже успел одеться, и Омилия ощутила досаду. Подойдя ближе, она скользнула руками по его груди – приятно было сделать это вот так просто, чувствуя новую близость, установившуюся между ними.

Она с трепетом вспомнила то, что ещё совсем недавно они сделали вместе. Когда ей станет лучше, они сделают это снова. И снова. Жизнь будет наполнена радостью тела, свободой и приключениями – и она не передумает.

Омилия снова подумала о Биркере и ощутила лёгкий укол вины.

Ничего. Биркер получит трон и всю Кьертанию в придачу – это будет ему утешением.

– Расскажи мне, что задумал, по дороге, – шепнула она. – А потом – что именно мы будем делать, когда уедем.

– Нам следовало бы остаться здесь, если ты действительно хочешь, чтобы я рассказал тебе в подробностях, – отозвался он, притягивая её к себе.

Занавеси на окне дрогнули. Небо у горизонта стало светлеть.