Я открыла глаза. Надо мной был плотный купол из зелёного стекла, сквозь который виднелись скрюченные чёрные ветви деревьев и проплывающие по небу облака. Наверное, стекло обрабатывали особым образом – иначе, сколь бы плотным оно ни было, как бы оно выдержало ильморские снегопады?
В Ильморе никогда не было зданий со стеклянной крышей.
Я с трудом поднялась на локте и обнаружила, что нахожусь в лётном зале – маленьком и пустом. Десяток капсул для ястребов. Плиточный пол – чёрные квадраты, белые. Темнота в углах, пыль. В лётном центре Химмельборга никогда не бывало грязно.
– Пришла в себя? Кропарь скоро явится.
Я резко обернулась и увидела в дверях госпожу Анну. В царящем здесь запустении даже её красота потускнела.
– Мне не нужен кропарь, – сказала я, стараясь не выдать голосом охватившего меня испуга. – Спасибо. Где мы?
– Рурбод. Поезд шёл почти час, и всё это время ты грезила наяву. – Анна помедлила. – Никогда раньше такого не видела, а я видела всякое. Что это было?
– Ничего не помню, – честно ответила я. – Зачем мы поехали… в Рурбод?
Анна приподняла брови:
– И в самом деле не помнишь. Ты умоляла отвезти тебя в Стужу. Говорила, тебе нужно туда, иначе случится что-то страшное.
Пальцам стало больно – я впилась ими в край кушетки, на которой сидела.
– Я не…
– Звучало убедительно. – Анна пожала плечами. – Ты была белая, как дохлый хаар. Кропаря в вашей дыре нет и не предвидится… Так что я решила отправиться сюда. За помощью… – Она помедлила, прежде чем добавить: – Отсюда редко выходят в Стужу, но оборудование есть.
– Мне было разрешено поехать в Ильмор, но…
– Всё верно. Мы отправились сюда под мою ответственность – я же из Десяти.
Она села рядом – и вдруг коснулась моего лица, будто пробуя, не горяч ли лоб. Я ощутила мягкую бархатистость перчатки.
– Как ты сейчас?
– Гораздо лучше. Мне не нужен кропарь, – быстро сказала я.
А сразу вслед за тем – будто что-то тяжёлое, инородное ожило во мне где-то под ребрами; дёрнулось, словно пытаясь вырваться наружу. Кровь быстрее побежала по жилам. Я попыталась замедлить её – и не смогла. Кожа покрылась мурашками, но холодно не было – наоборот, меня снедал жар. Я подняла голову и снова посмотрела в высокое зелёное небо.
Небо медленно кружилось, увлекая за собой чёрные деревья.
– Эй, Сорта. Ты можешь посмотреть на меня?
Я не могла – была слишком сосредоточена на том, каким плотным вдруг разом стал воздух, наполняющий меня так, как, должно быть, наполняет тела ястребов плир во всхлипывающих, мерцающих капсулах…
А потом я почувствовала его. Зов. Могучий – и мягкий. Обволакивающий – и требовательный.
Мне нужно, нужно, нужно было идти туда, куда зовут. Нужно… Внутри стало горячо и больно. Я вспомнила рассказ Строма о том, что случилось с Миссе.
Я видела маленькую Луми так, будто наблюдала за её смертью своими глазами. Мокрые волосы, бледное лицо. Морская дева из древних сказок далёких земель… Выброшенная на берег.
– Я потороплю кропаря.
– Нет! – Я схватила её за руку – госпожу Анну, одну из Десяти. Её плоть под перчаткой оказалась странно твёрдой. Протез?
– Нет? – переспросила она тихо, не делая попыток вырваться. – Почему же?
Я не смогла бы объяснить никому, даже Эрику, почему так уверена: ни кропари – которым нельзя, никак нельзя знать о нём, – ни эликсиры не защитят моё дитя.
Его защитит только Стужа.
– Не надо, – сказала я, лихорадочно перебирая варианты. – Дело в том, что я…
…употребляю эликсиры, не одобренные кьертанскими кропарями.
…выполняю приказ ястреба. Эрик Стром запретил мне обращаться к любым кропарям, кроме Солли.
…периодически – вот как сейчас – испытываю неконтролируемое побуждение убить кропаря.
– Просто не надо, – наконец выдавила я. – Лучше… Помогите мне выйти в Стужу… На минутку.
– На минутку? – переспросила она с весёлым изумлением. – Мне и так придётся разбираться с тем, что мы отклонились от маршрута, а ты оказалась в Рурбоде без разрешения. Предлагаешь нарушить ещё одно правило – на минутку?
– Вы ведь сами сказали: оборудование здесь есть, – тихо напомнила я. – Значит, были готовы отпустить меня. Я… я не заставлю ждать долго. Со мной всё будет в порядке. Но я должна…
Госпожа Анна покачала головой:
– Нет, птичка моя. Так не пойдёт. Если хочешь выйти в Стужу, минуя кропаря, могу это устроить. Но ты должна объяснить зачем. И так, чтобы я поверила.
Новая волна боли нахлынула без предупреждения, сбила с ног – я тяжело осела на кушетку, цепляясь за неё, как за старый плот, на котором мы с Гасси и Ульмом пустились как-то в опасное путешествие по Ильморке. Потом плот развалился на части, мы вымокли до нитки, а дома…
Ещё одна боль – другая, тонкая, как нить, завязанная на ушке тончайшей иглы, прошивающей внутренности…
И снова зов, обещающий спасение.
Я вяло рванулась, но теперь уже Анна держала меня за оба запястья – не грубо, но крепко. Не вырваться.
– Я прямо сейчас пойду к ним и скажу, что нам не нужно ничего, кроме струда и сера, – вкрадчиво сказала она. – Я придумаю объяснение. Но ты должна довериться мне, Сорта. Тебе нужен кто-то… ещё, кому ты доверишься. Что с тобой? – Её голос стал почти ласковым. – Ну же. Говори.
– Я жду ребёнка, – прошептала я одними губами у самого уха Анны, почти касаясь серебра и золота её кос. – Помоги мне выйти. Сейчас.
– Мир и Душа, – выдохнула Анна, и я услышала в её голосе нечто такое, от чего странное оцепенение решимости, всё это время сковывавшее меня, ослабело и на миг мне стало по-настоящему страшно.
Её хватка ослабла, а сразу вслед за тем я услышала удаляющийся стук каблуков, рикошетом отлетающий от плиточного пола.
Новый спазм боли – и новый рывок чего-то крохотного и испуганно мечущегося во мне, будто стремящегося выбраться наружу… Выше живота. Что это могло быть? Возможно, душа.
Меня стошнило желчью – на чёрной плитке расплылось пятно. Я тупо смотрела на него, дрожа, пытаясь сосредоточиться на форме этого пятна, на том, перейдёт оно и на белую плитку или останется в прежних границах.
Если Анна вернётся с кропарём – что делать?
Мой ястреб был уверен, что меня нужно оградить от Стужи…
Мой ястреб ошибся?
Зелёный потолок, зелёный, из смеси неба и стекла – если очень постараться, сумею ли я взглянуть на него ещё раз? Ничего не получалось, и на миг меня охватила злость – яркая, отрезвляющая.
Всё не может кончиться вот так просто.
Ведь был зов – была протянутая незримая рука, которая манила меня, обещала спасение. Совсем близко. Мне казалось, я чувствую молочное сияние Стужи кожей, будто стены этого полузаброшенного центра не разделяют нас.
А потом я снова услышала стук каблуков и бархатистые тёмные пальцы опустились мне на плечо.
– Сможешь встать? Сорта?
– Да.
– Прекрасно. Сорта, послушай меня. – Она смотрела мне в глаза, но почему-то её взгляд всё время ускользал – как во сне, в котором действуют иные, ночные законы. – Ты можешь выйти в Стужу. Сейчас. Но с тобой некому пойти. Здесь никого нет. Я не на эликсирах. Ты понимаешь, что я говорю?
– Да.
– Я закреплю на тебе пояс. Не прикасайся к нему. У тебя будет несколько минут. Потом тебя потянут обратно. Это то, о чём я договорилась.
– Ты… не сказала им?
– Разумеется, нет, – резко отозвалась она. – Вопросов не будет. Не думай об этом. Сорта, я не понимаю, что с тобой происходит. И судя по тому, что мы с тобой оказались в этом положении, никто другой, – она выразительно поморщилась, – тоже не понимает. Держи себя в руках и будь внимательна, когда выйдешь. Ты поняла? Здесь нет наблюдателей. Снитиры могут быть совсем рядом с центром. Ты готова рискнуть?
У меня не было сил на очередное «да», поэтому я просто кивнула, и Анна, больше не тратя время, потащила меня за собой.
Вместе с безымянным препаратором – как я позднее узнала, приписанным сюда для наблюдения за аномалиями, – Анна помогла мне покрыть кожу сером и натянуть струд.
Пахнущий чужой кожей, слишком большой – его пришлось подгонять дольше обычного, – он всё же успокоил меня, как прикосновение старого друга. Боль всё ещё выкручивала внутренности, но чуть-чуть отступила, доносилась словно издалека… Зов тоже звучал теперь приглушённо, как будто тот, кто звал меня, успокоился, почувствовал: я иду.
С помощью Анны я ввела эликсиры – те самые, дозы которых по совету Солли изо всех сил старалась снижать. Теперь они устремились в меня, заново прокладывая знакомые тропы, и я почувствовала, как тело радостно трепещет, приветствуя их.
Анна собственноручно закрепила на мне пояс, проверила надёжность застёжек и узлов.
Когда я выходила в Стужу впервые – с Эриком Стромом, не бывшим мне тогда ни наставником, ни любовником, и Кьерки, милым, добрейшим Кьерки, который парил теперь, должно быть, там, куда однажды отправлюсь и я, – мы не использовали ничего подобного. Пояс походил скорее на упряжь, связывающую рекрутов с выходом из центра, вешкой или друг с другом. Наши наставники миновали этап, на котором я могла бы познакомиться с ним, – и вот я всё же облачена в ученическую сбрую.
– Вот так, – сказала Анна, наконец отступая. – Если что, не геройствуй, а дай нам знать, что тебя надо вытаскивать.
Кажущаяся безопасность – явись из темноты снитир, сколько времени уйдёт на то, чтобы втащить меня в коридор, отделяющий Стужу от зала охотников?
У меня были оружие и плащ, непривычные, чужие, и про себя я решила: если что, в первую очередь разрублю связывающую меня с центром пуповину. Меньше скованности будет в движениях.
– Хорошо.
Я бы пообещала что угодно.
Безымянный препаратор – я не запомнила не только его имени, но и лица – в самом деле не задавал вопросов. Любопытно, что Анна пообещала ему… или чем пригрозила.
Моя память не сохранила минуты, предшествующие выходу в Стужу. Движение через коридор, как сквозь липкий туман, смазало воспоминания.
Но когда я очутилась в ней – впервые одна, без голоса Эрика в голове, без товарищей, вышедших со мной на охоту, – всё вдруг стало кристально ясным.
Я вдруг подумала: я не одна. Никогда не была одна.
Я стояла на твёрдом насте. Центр за моей спиной не сиял маяком во мраке, как наш, химмельборгский, скорее мерцал, как приглушённый на ночь валовый светильник.
Но казалось – меня отделяет от него не упряжь, лежащая на снегу, а неизмеримое расстояние. Может быть, сотни лет.
Стужа вглядывалась в меня с любопытством неосторожного зверя. Она склонилась ко мне, и белизна её снегов показалась мне мехом снитира, самого огромного на свете, а далёкий свет звёзд – ярким блеском сотен глаз.
Я сделала шаг ей навстречу – и упала на колени, потому что не держали ноги.
Но больше не было ни боли, ни тошноты. Кровь прилила к щекам так, будто я сидела в жарко натопленной комнате. Мгновение я боролась с парадоксальным желанием убрать мембрану с лица… и слабеющим отголоском здравого смысла осознала, что Анна не зря велела мне быть осторожной.
Я чувствовала себя хорошо – так хорошо мне не было со времен Ильмора. С тех пор моё тело менялось постепенно, прирастая препаратами, покрываясь шрамами, пропуская через себя новые и новые эликсиры, становясь неуязвимым и сильным – но ещё и искалеченным и больным. С каждым днём – на шаг дальше от человечности. На шаг ближе к ней. К Стуже.
Но прямо сейчас мои мышцы были расслаблены, дыхание выровнялось. Я не чувствовала препаратов, как обычно при выходе в Стужу, – даже радужка орма в левом глазу не напоминала о себе.
Я как будто снова стала ребёнком – той угловатой юркой девочкой, которая бегала по лесам Ильмора, лазала по деревьям, ныряла в холод чёрного озера, даже не думая о том, что тело – верный соратник во всех приключениях и играх – может когда-то её подвести.
Медленно, осторожно я поднялась с колен, почувствовав: мне позволили.
«Ты звала меня. Я пришла».
А потом зов, бывший до сих пор чем-то, что невозможно облечь в слова, вдруг рассыпался на отдельные единицы смысла. Словами они не были – но в моём сознании облекались в слова.
Слова гласили, что я, как и «он», должна бывать здесь. Что «она» будет питать нас обоих.
На мгновение я замешкалась.
«Спасибо».
Она склонилась ниже – мигнули и погасли звёзды, укрывая меня тьмой, – но лишь для того, чтобы через мгновение засиять ярче.
И слова опять потекли в меня – они стремились друг за другом, лились неудержимым потоком. Я покачивалась, принимая их в себя, и боялась упасть снова.
Неизвестно, в какой момент ленты слов стали зримы – я могла различить каждую входящую в меня букву. Буквы эти стали вдруг разбухать, дрожать, множа смыслы, превращаясь в образы, которые вставали передо мной один за другим – яркие, чёткие, заслонившие холод и тьму вокруг.
Я снова увидела мужчину, входящего в Стужу, разглядела его ясней и убедилась: это не Эрик, он только очень, очень похож на Эрика.
Юный – немногим старше меня сейчас, а может быть, и моложе. Чёрные волосы, тёмные глаза, бледное лицо… На миг у меня захватило дух от того, как в этом лице соединились черты того, кого я любила, с моими собственными. Высокий, как Эрик, но слишком худой… Я снова заметила, как отличается его походка от походки Строма или моей.
Он шёл, расправив плечи, расслабленно, помахивая руками при ходьбе, – легко, весело ступал по снегам Стужи, как будто её закон, закон смерти и одиночества, был написан не для него.
Из букв, составляющих его, прорастало другое: новый мир, так похожий на наш и так не похожий. Я потянулась к нему, пытаясь коснуться, понять: каким должен быть этот мир? Что нужно сделать, чтобы достичь его?..
Но водовороты слов подхватили меня. Они растаскивали меня в разные стороны, как птицы – брошенный кусок хлеба, они сливались с нитями – серебристыми, тонкими, ветвящимися. Нитями из рассказов Строма – слушая его, я только думала, что понимаю, но не могла прочувствовать в полной мере, насколько связанным всё в мире было между собой.
Мне было дело до Химмельнов на верхнем троне и до мелких воришек, промышляющих в Нижнем городе. До снитиров, плоти от плоти Стужи, и препараторов, вечно преследующих их. До вечных войн между Вуан-Фо и Рамашем – и до тайн далёкой зелёной Кагадки. Нужно было только увидеть их – эти нити, тонкой сетью уловившие и меня, и Эрика, и моего сына, чтобы понять…
Всё в мире связано. Не существует ничего незначительного. Ничего, не имеющего ко мне отношения.
Я упала дальше в это сплетение. Я жаждала выяснить: что же делать, как жить человеку, познавшему это? Как попасть в новый мир, лучший, чем прежний, не оставив позади никого?
И – сейчас мне не стыдно признаться в этом – я хотела увидеть бесконечные волны травы, зелёный мир из моих снов без конца и края.
Но нити дрогнули, как гигантская паутина, приветствующая хозяина, и вдруг я ощутила себя крохотной частью множества целых.
…Я была сестрой и дочерью Хальсонов – и ещё того, другого.
Всё моё существо потянулось к ним, желая обнять, защитить, – но нити тащили меня дальше.
…Я была препаратором – охотницей из Гнезда.
Вперёд, навстречу общей гостиной, тренировочным залам, шкафу с чашками – и тем, кто тоже был связан с ними в прошлом и настоящем. Я хотела помочь им, спасти – теперь, как никогда прежде, я ощущала желание Эрика Строма как собственное.
…Я была кьертанкой, но ещё – уроженкой Ильмора, далёкой окраины, края чёрной ледяной воды, и алых ягод на тёмном мху, и седого льда утренних дорог.
Я не позволяла себе забыть, откуда пришла, потому что боялась вернуться, – но вот я снова видела ряды серых крыш, и снежные сугробы, делавшие все дома, и победнее, и побогаче, одинаковыми… Здание магистрата, и вечно не работающий фонтан, и люди, возвращавшиеся из теплиц, и моя старенькая школа, и первые уроки тавлов, и первые уроки задач…
Сердце моё сжалось от щемящей тоски, и вины, и любви.
Ильмор – и всё, что я чувствовала к нему.
Эти чувства отличали меня от Эрика. Он был препаратором, как будто всегда только им, прежде всего препаратором. Я была слишком многим сразу, чтобы верить во что-то одно так истово, как верил он, – но, может, в этом была моя сила?
Новый мир, который лишь шелестом крыла коснулся моей души, – сейчас я жаждала, чтобы и жители Ильмора, затерянные в вечном холоде, вошли в него.
Может быть, поэтому я, именно я, здесь, посреди сияющих нитей?
Быть может, никто, кроме меня, даже не вспомнит о них – об ильморцах и о жителях десятков других городов, затерянных в Стуже… Совсем рядом с Химмельборгом – и как будто на далёкой холодной звезде.
Но теперь, спелёнутая нитями Ильмора, как дитя в колыбели, я знала: они тоже должны стать частью будущего.
Прежде, стремясь стать охотницей, лучшей в рейтинге, и потом, стремясь помочь Эрику Строму в борьбе за лучшую долю для препараторов, я жаждала стать частью лишь одного из целых. Но этот путь никогда не вёл к большей справедливости.
Нити дрогнули и распались.
…И я была частью Эрика и частью его ребёнка под моим сердцем, кораблём из старой сказки, который должен доставить его через Стужу домой.
Я заметалась в тенётах связей и смыслов, ища их, – но видела только новые и новые нити. Одна из них изогнулась, сворачиваясь в спираль, которая медленно вращалась передо мной, приглашающе, дружелюбно.
Снова он, знак из языка ош, означающий моё имя. Сквозь серебряный морок я подумала: время для Стужи течёт по-другому. Она сама и всё в ней существует в ином измерении.
Тогда, в наше первое пришествие в Сердце, она приветствовала меня как мать ребёнка, через зарождающуюся нить которого прорастал теперь новый мир, – и пустяком для неё было то, что этому пока ещё только предстояло случиться.
Если не из-за него – из-за чего тогда я слышу теперь всё, что слышу, плыву в центре бесчисленных словесных цепочек?
Пытаясь пробиться сквозь них, я попробовала заговорить со Стужей – так, как говорила бы с ястребом.
«Это он – тот, кто построит нечто новое? Ты хочешь, чтобы я помогла ему? С ним, а не со мной ты хочешь говорить?»
И она откликнулась. Слова вновь заговорили со мной – но как будто не отвечая на прямые вопросы, а выпевая о чём-то своём.
А возможно, Стужа полагала: это и есть ответы.
Слова говорили о страдании, искажённости, поругании, использовании. Они добавляли: нечто тёмное и злое брало, брало и брало – не отдавая взамен. Для него не существовало ни границ, ни правил.
Боль, говорили слова. Потеря.
Я подумала: она о препараторах? И сразу вслед за тем: нет.
Звёзды надо мной качнулись, кивнули нити.
Охота есть охота, сказали слова. Но охотиться можно по-разному. Я даю вуррам хааров – но вурры не режут больше, чем могут съесть.
Слова замолчали – и я почувствовала, что стоит за ними. Стужа не столько хотела помочь нам – на что я втайне надеялась с того самого момента, как впервые ощутила её присутствие в своём разуме, сколько… ждала нашей помощи?
Я попыталась ответить – но не смогла. Сердце билось отчаянно, эликсир в жилах горел. Нити, слова и буквы, Стужа, сеть связей, мой сын – если я снова видела его повзрослевшим, значит ли это, что ему суждено выжить и появиться на свет?..
Я о стольком хотела спросить, мне столько было нужно понять – но всего этого стало слишком много; сознание рвалось звёздными вспышками, но отчего-то мне не было страшно, напротив, я чувствовала себя полной сил и энергии – и всё-таки ни эта энергия, ни силы не способны были переродиться в слова.
А потом – сильный рывок. Плавая в черноте своих мыслей, я не успела испугаться. Но это был не снитир, не коварный порыв ледяного ветра – пояс, о котором я успела забыть, настойчиво тянул меня назад, в центр.
Буквы, слова, смыслы и звёзды осыпались с меня, как чешуя с орма во время разделки. Я пыталась удержать хоть что-то – но всё утекало сквозь пальцы…
Стужа спешила.
Я увидела Эрика, бывшего, как и я, в нигде, парящего в пустоте и ужасе собственных мыслей. Я почувствовала его страх и отчаяние как собственные – эта связь была прочнее, чем между ястребом и охотником, крепче, чем у возлюбленных. Будто проступил из раствора фототип, и я увидела, что Эрик сидит на полу в ванной, уронив голову на руки, и сердце моё дрогнуло от жалости и желания быть рядом.
Убедить его, что всё будет хорошо – что наш сын станет взрослым и сильным, что прекрасный будущий мир совсем рядом, нужно только понять, как приблизить его явление.
В тот миг мне, всё ещё переполненной Стужей, казалось, что нет ничего проще этого.
Что я и в самом деле поняла всё, что видела.
«Эрик… Всё будет хорошо. Всё наладится. Я видела это. Отдохни, мой милый. Отдохни немного…»
Он поднял голову и посмотрел на меня. Капли воды падали с его волос и гулко ударялись о плитку.
Эрик был совсем близко – и так далеко.
Мог ли он и в самом деле увидеть меня, почувствовать моё присутствие?
Сменилась картина – и сердце моё по-новому сжалось, потому что я увидела Гасси. Он сидел на корточках, чертя что-то палочкой на снегу. Серая шапочка надвинута на лоб, брови нахмурены, от губ поднимается пар.
Он отдал тебе своё, сообщили слова. Это и твоё дитя помогают тебе слышать меня, сказали они.
«А не тебе – говорить со мной?»
Звёзды содрогнулись, и я поняла, что Стужа смеётся.
Слова сообщили, что говорили со многими, но не каждый сумел услышать.
Новый рывок, выбивший из меня воздух, – я услышала, как поворачиваются механические запоры дверей, отделяющих меня от центра.
Стужа небрежно смахнула очередное видение с доски и снова склонилась ко мне, наполняя мои лёгкие, сердце, живот, всё моё существо.
И тогда – просто, будто читая написанное Гасси на снегу, я вдруг поняла, что такое Стужа…
Что такое Стужа на самом деле.
И дверь центра наконец открылась, и упал беспощадный валовый свет, прогоняющий тьму – но не озарившие меня смыслы.