Эрик привык жить двойной жизнью. Была ночная жизнь: разговоры о серебре Стужи, и тайные замыслы, и планы, и поиски Сердца – и жизнь дневная, в которой он был Эриком Стромом, легендарным ястребом, наставником, героем, одним из Десяти, примером для подражания…
С тех самых пор, как он добрался наконец до Сердца Стужи, две его жизни всё сильнее срастались в одну.
Но то, что случилось с Иде, было третьей, совершенно новой.
Странно было, что мир живёт так же, как прежде, – идут дожди, поют птицы, дребезжат по улицам автомеханики, парители пролетают в небе и вьются за ними следы, похожие на белые ленты…
А он сам всё ещё обязан выходить в Стужу, думать о рейтинге, безопасности охот, добыче.
Там, среди вечного холода, он не мог позволить себе вспоминать, что Иде далеко от него, в Миром и Душой позабытом Ильморе, что от неё пока не было вестей и что она, быть может, плохо ест и мало спит. Он не мог позволить себе думать и о том, что выбил ей разрешение на отъезд всего на три недели, – что будет, когда они подойдут к концу?
В одном Эрик был уверен: он никому не позволит причинить ей вред. Его пугало новое странное знание, поселившееся в глубине её глаз, пугала ледяная решимость – и всё же, раз такова воля Иде, никто не посмеет заставить её отказаться от ребёнка, никто не посмеет заставить её снова войти в Стужу, подвергая страшному риску.
Он парил на слое Души, страхуя неопытных ястребов, высматривал души снитиров, готовый в любой момент спикировать на одну из них, выбросить вперёд смертоносное оружие, вслушивался в переливы пения Стужи и не думал, не думал, не думал…
А через несколько дней после отъезда Иде впервые ощутил нечто новое – какой-то новый оттенок в привычном мотиве.
Теперь, выходя в Стужу, он чувствовал новую связь, возникшую между ним и Сердцем. Откуда взялась эта связь, почему стала крепнуть?
Он не мог понять – но теперь в каждом снежном пике, звоне льда, рёве снитира чувствовал присутствие Сердца. Будто оно манило, приглашало отдаться ему окончательно, без остатка… Это чувство выматывало, тревожило; хуже того, слабые отголоски доносились до Эрика и в Химмельборге.
Пытаясь уснуть в пустом доме, он закрывал глаза и слушал шёпот в тёмной тишине. В этом шёпоте были новые горячие отсветы оранжевой поверхности чудовищного Сердца, и мерцание дравта в его тайных глубинах, и капсула, готовая принять его, убаюкивая, и унести далеко…
Он вставал и читал, или делал упражнения, или выходил на улицу и блуждал под неровным светом валовых фонарей и накрапывающим дождём – всё ради того, чтобы отогнать голоса Стужи и её Сердца, и выматывающую тревогу за охотницу, и…
Эрик возвращался домой совершенно измотанным, снова ложился и снова вставал – и в конце концов засыпал коротким, рваным сном, а просыпался с красными, воспалёнными глазами, измученный так, будто не спал вовсе.
Скоро он увидится с Солли, и они придумают, как помочь Сорте, непременно. А потом вернётся она – и будет рядом, живая, тёплая, и ему станет спокойнее… А потом – Сердце…
Сердце.
Он не сможет попасть туда без неё. Загадки, разгадать которые необходимо как никогда, чтобы создать для неё – и того, другого, о котором он запрещал себе думать, – новый, чудесный, безопасный мир, останутся загадками надолго, потому что Иде нельзя, никак нельзя отправляться с ним в Стужу.
Его мысли ходили по кругу, тупо упираясь в одно: отчаянное желание, чтобы она скорее приехала, была рядом.
Он чувствовал – решение совсем близко, только руку протяни; а потом очередное утро началось с новой газеты.
Встречу назначили в особняке покойных родителей Ивгрид; сама она ночевала там время от времени, не решаясь ни сдать дом, ни продать; а значит, горящий в окнах свет не привлечёт лишнего внимания.
Тихий район, из тех, на улицах которых поздно вечером никого не бывает. В этот раз было иначе. На перекрестке в неровном свете фонарей собралась небольшая толпа.
Самые разные люди – побогаче и победней, с лицами решительными или задумчивыми. Все с одинаковым вниманием слушали служителя Мира и Души, стоявшего на каменном пороге закрытого цветочного магазина.
Невысокий, плотный – не из высокопоставленных, судя по тому, что Эрик ни разу не видел его при дворе. Вероятно, дело времени. Глаза его горели такой истовой верой, что становилось не по себе.
– Мир и Душа не дадут Кьертании сойти с верного пути! – говорил служитель, глядя так, как умел глядеть, выступая перед толпой, и сам Эрик. – Их слово полетело сейчас туда, куда нет доступа никому из нас, – в далёкие земли, к людям, которые пока что ничего не знают о нас. Кьертания, континент из льда, великая земля, на которой всем нам посчастливилось жить, воплощает всё лучшее, частью чего может быть человек. Раздвоенность континента, раздвоенность самой Стужи, раздвоенность каждого из нас. Живой материи не дано существовать без духа, а духу – без материи. Нет судьбы выше и чище, чем быть частью этой прекрасной раздвоенности, воплощённой в каждом из нас. Каждый, кто предан Кьертании, уже спасён. Его душа не умрёт никогда, слившись с вечной и бесконечной Стужей, став частью высшего, беспредельного. Преданнейшие служители отправились в далёкий Вуан-Фо, чтобы донести до другого народа идеалы преданности, служения, отречения, воплотившиеся в нашем. Они не позволят сбиться с пути и тем, кого судьба будет испытывать столкновением с привлекательным чуждым…
Эрик моргнул. Вот до чего дошло. Не все расслышат выпад в сторону владетеля и его дочери – но тех, кто поймёт, может оказаться достаточно.
Он сжал в кармане газету, свёрнутую в трубку. События развиваются стремительно. Прямо сейчас он был рад, что Иде нет рядом.
Ему открыла Ивгрид – как всегда, улыбчивая, мягкая, смешливая.
– Вот наконец и ты, Эрик. Рада тебя видеть. Проходи, проходи. Только проверь, не прилип ли к сапогу какой-нибудь служитель.
– Сегодня они весь город заполонили! – Эрик услышал зычный голос Рэда и вздрогнул. Этот член Совета Десяти, механикёр, никогда не бывал на их собраниях.
– Вы должны были посоветоваться, – тихо сказал он, пока Ивгрид закрывала дверь, и она ответила извиняющимся шёпотом:
– Под мою ответственность. Он здесь…
– …После последних новостей, разумеется. – Барт вышел в прихожую, хлопнул Эрика по плечу, посмотрел встревоженно, явно с трудом удерживаясь от того, чтобы спросить, когда тот в последний раз ел и спал.
Сегодня здесь собрались немногие. Бывшие члены Совета Десяти, друзья отца и Барта, Томмали, Солли… Все – преданные сторонники мечты о превращении серебра Стужи в золото. Все обманчиво спокойны, заряжены плохо сдерживаемым возмущением, как сжатые пружины.
Томмали молча подвинула Эрику кресло – видно, вид у него и в самом деле был не очень. Что ж, зато он снизил ежедневное употребление эликсиров уже на десять процентов, а значит, все мучения не зря.
Он сел, достал из кармана газету. Посмотрел на Рэда – тот, обычно громогласный, занимавший своей огромной нескладной фигурой много места, потупился.
– Я вижу, у нас здесь сегодня собралась уже половина Совета, – негромко сказал Эрик. – Впрочем, меня считать, наверное, больше не приходится… С другой стороны, стоит ли теперь считать хоть кого-то из нас?
– По крайней мере, за Анну можно не волноваться, – заметила Ивгрид, разглядывавшая что-то на каминной полке. – Её связи при дворе прочны как никогда. Её не потопить даже этому безумию – кто бы за ним ни стоял.
– Прекрасно, – буркнул Рэд. – Значит, что, один препаратор у нас остаётся?
Ивгрид взяла с полки статуэтку хаара, задумчиво погладила каменные длинные уши.
– Мне кажется, Орт и Сэл рассчитывают удержаться. Может, им и удастся. Но кто знает… Я говорила с остальными. Думаю, они просто не понимают, что им делать – кроме как ждать милостей Химмельнов и надеяться на лучшее.
– Как и всегда, – прошептала Томмали. – И что? Получат они эти милости?
Ивгрид пожала плечами:
– Можем выйти и спросить у служителей. У них ведь прямой контакт с высшими силами.
– В этом году мы потеряли много рекрутов, – заметил Барт. – А Сэл – одна из тех, кто отвечал за их подготовку. Не удивлюсь, если они решатся на полную замену Совета.
– Мы все за них отвечали, – тихо сказал Стром.
– Как насчёт Орта? Он-то всегда был предан Химмельнам, как никто другой, – заметил Солли.
– Так-то оно так, но именно под руководством Орта сложилось нынешнее положение дел, – сказал Барт. – Тех, кто предан за привилегии и деньги, немало. Будем честны: Орт в этом не уникален.
– Давайте подытожим, – предложил Солли; в руках у него была та же газета. – Религиозные настроения усиливаются. Это раз. Договор, который Эрик заключил с владетелем, нарушен. Два. Владетельницу многие поддержали. Три…
– В том числе те, кто раньше никогда бы этого не сделал, – пробормотала Томмали. Эрик заметил, что её ледяные глаза затуманены, – кажется, она снова приняла куда больше эликсиров, чем следовало. – Динн Усели… Судя по тому, что здесь написано.
– Он ведь из каменных, – заметила Ивгрид. – До сих пор он всегда поддерживал владетеля. Что-то изменилось.
– Эта атака на нас беспрецедентна, – сказал Эрик. – Но ощущение, что она должна сыграть двойную роль. Сейчас она отвлекает внимание от другой атаки – и, думаю, все мы видим, на кого она направлена.
Барт кивнул:
– Я слышал, как две подавальщицы в кабаке обсуждали, что владетель не вернётся из-за моря, потому что тронулся рассудком, а служители Мира и Души тщетно делают всё, что могут, чтобы вернуть его на путь истинный.
Кто-то пивший чай в тёмном углу поперхнулся, а Солли рассмеялся:
– Народное мнение, как всегда, немного опережает события, но…
– Только немного, – подтвердил Стром.
Странно, он ощущал болезненное, лихорадочное вдохновение, почти подъём. Почти радость.
– Судя по всему, скоро всё окончательно погрузится в хаос, – сказал он. – Нам это только на руку. Химмельнам угодно грызться между собой – прекрасно. Мы не позволим делать препараторов разменной фигурой в этой грызне. Боюсь, время играть осторожно прошло.
Ивгрид улыбнулась:
– До этого ты играл осторожно?
Он улыбнулся в ответ:
– Они решили сменить Совет Десяти, так? Сделать подконтрольным Химмельнам, полностью подчинить. Назначать и отстранять членов по своему желанию. Решать судьбы рекрутов, определять сроки службы…
Кто-то в тёмном углу не выдержал – грязно ругнулся.
– Всё это хорошо укладывается в политику владетельницы. Служители, разумеется, её поддержат.
«Как и Магнус».
– Если таким будет установившийся новый порядок, препараторы перестанут быть кьертанской элитой – и окончательно превратятся в рабов владетелей.
– Ну, это уж слишком, – пробормотал Рэд.
Эрик усмехнулся:
– Не хочу тебя расстраивать, но изменится немногое. До сих пор нам милостиво дарили право воображать себя избранными, а не жертвенным скотом. Пресветлая владетельница просто решила отказаться от иллюзий.
– Что ты предлагаешь? – спросила Ивгрид, бережно возвращая хаара на полку.
Жаль, что у него ничего не осталось от родителей – дом в Химмельборге им не принадлежал. Эрик пришёл туда однажды, через пару лет после гибели отца, но там жили какие-то чужие люди, и он увидел через окно первого этажа, что они ввезли туда свои вещи. Куда делись вещи родителей, он спрашивать не стал.
– Они используют нас друг против друга. Ситуация располагает. Сначала убийства, потом странная история с моим арестом и освобождением. Многие до сих пор считают, что я виновен. Думают, владетельница желала добиться справедливости, но супруг ей помешал. После забастовки многие хотели, чтобы препараторов наказали за дерзость, и вот как раз владетельница попыталась увеличить срок службы. Люди были только за, ведь газеты как раз трубили о необходимости большей добычи. Потом – интервью, которое я дал, и снова слабина владетеля. Из всего этого легко лепится портрет нерешительного правителя… или сумасшедшего, ослабевшего, попавшего под чужое влияние… Прямо сейчас – удачный момент. Многие слишком взбудоражены, чтобы мыслить здраво. Посмотрите на Совет Десяти – многие даже теперь готовы ни во что не лезть, надеясь сохранить за собой тёплое местечко. Что до остальных… Кто-то будет переживать за своих детей, а кто-то почувствует облегчение – слишком уж много всего препараторы себе позволяют. Когда происходит что-то непонятное и большое, многие прибегают к утешению религией. В конце концов владетельница, которую поддержат и служители, и динны, блестяще разрешит кризис – особенно если владетель и в самом деле окончательно сойдёт с ума где-то за морем и не вернётся назад. Возможно, по ходу дела нам даже вернут часть привилегий. Многие удовлетворятся – это, конечно, хуже, чем было, зато лучше, чем ничего.
– Мрачная картинка, – заметил Солли. – А когда будет что-то хорошее?
– Когда мы перестанем играть по их правилам. Владетельница надеется использовать этот кризис в своих целях…
«И возможно, не только она. И это одна из ошибок Кораделы – когда создаёшь хаос, не стоит рассчитывать, что окажешься единственным, кто решит извлечь из него выгоду».
– Но мы можем сделать то же самое. Они хотят новый Совет Десяти? Что ж, прекрасно. Пусть назначают его. Пусть убирают хоть всех. На самом деле, было бы хорошо, если бы и Анна отказалась от места…
– Она наверняка будет не в восторге от этой идеи, – заметила Ивгрид.
– Наверняка. Но в наших интересах, чтобы новый Совет был сформирован именно из людей пресветлой Химмельн. Пусть в нём не останется никого из тех, кто годами отстаивал интересы препараторов, пытался защищать рекрутов, делал всё, чтобы улучшить наше положение. Пусть этот новый Совет станет известен всем и каждому – а потом пусть случится кризис, ещё один, куда более серьёзный, чем все, что они видели до сих пор…
Голова была лёгкой и немного кружилась – может, рано он начал снижать число эликсиров в крови?
– И посмотрим, как они разрешат его. Вся Кьертания будет умолять нас снова взять всё в свои руки. И тогда…
«Быть может, для Химмельнов – всех Химмельнов – эта история кончится очень плохо».
Мелькнули в памяти и тут же пропали лукавые глаза Омилии. Какую роль может сыграть наследница, пока за верхний трон борются фракции её отца и матери?
Если он прав, из Вуан-Фо в Кьертанию владетель уже не вернётся. Но что же Омилия? Неужели Корадела собирается пожертвовать единственной дочерью?
Маловероятно. Омилия должна вернуться домой – не мужнина же сына-калеку её мать планирует назначить наследником.
Если вдуматься, до чего нелепый может выйти финал. Химмельны лишатся власти из-за того, что внутри одной – и такой небольшой – семьи не было согласия.
– Звучит неплохо, – сказал Барт, хмурясь, – но, Эрик… Какой именно кризис ты нам предлагаешь?
В дверь постучали. На мгновение все замерли.
– В доме есть чёрный ход, – нервно заметила Ивгрид, но Барт покачал головой:
– Открой. Собираться компанией старых друзей пока не запрещено.
Она подошла к двери, отомкнула замок – её пальцы подрагивали.
На пороге был Олке. За ним стоял круглолицый парень, тот самый, что приходил когда-то к ним с Сортой в дом. А ещё в паре шагов – охранители. Собранные, серьёзные.
На их месте Стром бы тоже нервничал. Они прекрасно понимали, что их ждёт, если препараторы решат оказать сопротивление.
Он поднялся, подошёл к Ивгрид, мягко оттесняя её в сторону.
– Олке. Вы научились стучать. А говорят, старого пса не научить новым трюкам.
– Как грубо, – отозвался тот, ощупывая взглядом собравшихся. – Где же хвалёная солидарность препараторов? Очевидно, она распространяется не на всех.
Охранители за его спиной и мальчишка, чьи щёки начали краснеть, молчали.
Готовились.
Пятеро – недостаточно, чтобы задержать всех. Они пришли за ним – почему сейчас?
Ошибка. Барт совершил ошибку, а Ивгрид была права.
– Я здесь от лица отдела, – произнёс Олке, даже не глядя на Эрика. – Господин Барт, пройдите с нами. Ваша свобода временно ограничена – пока не прояснятся обстоятельства дела, по которому вы задержаны. Господин Эрик Стром – ваши выходы в Стужу временно ограничены. Будьте готовы явиться в отдел по требованию – для прояснения ряда вопросов. К остальным присутствующим у отдела нет претензий.
Эти последние слова замерли в воздухе.
Почти предложение – разойтись мирно.
Эрик чувствовал напряжение, повисшее между ними. Он знал: всего несколько неосторожных слов отделяют его соратников от кровопролития.
И если оно и в самом деле произойдёт, пути назад не будет.
Кризис – но совсем не тот кризис, которого он желал.
– Я не даю разрешения заходить в мой дом, – запоздало сказала Ивгрид, делая шаг вперёд.
– Давайте успокоимся, – пробасил Рэд. – И поговорим спокойно, как препараторы с…
– Здесь не одни препараторы, – вдруг сказал один из охранителей из-за плеча Олке. – С нами говори.
Эрик заметил, как жилка на виске Олке дёрнулась. Возможно, он и сам был не рад тому, что ему навязали Охрану.
– Вы не можете просто так задержать одного из членов Совета Десяти… – начала Томмали.
– Бывшего члена Совета, – мягко поправил Олке.
– Правильно Эрик назвал тебя псом, – буркнул Рэд. – Ты препаратор, а приходишь сюда в компании этих, чтобы…
– Давайте успокоимся, – мягко сказал Барт, подходя к ним – одной рукой уже в старом чёрно-белом камзоле. – Я уверен, это недоразумение. Мы с господином Олке разрешим его, и после этого я вернусь к вам – и нашей беседе.
– Вашими беседами мы ещё займёмся, – пробормотал тот же охранитель, и Олке нахмурился, но ничего не ответил. Вместо этого он повернулся к Барту:
– Протяните руки… пожалуйста.
На месте Барта Стром так же подчинился бы… Однако куда труднее, чем жертвовать собой, оказалось смотреть, как приносит себя в жертву тот, кого любишь.
Стиснув зубы, Эрик молча наблюдал, как оковы защёлкиваются на запястьях наставника, а охранители, осмелев, обшаривают его карманы.
Препараторы, напротив, молчали. В тишине очень громко кашлянула Ивгрид. Её лицо напоминало маску – бледное, с неестественной, дрожащей улыбкой. Рэд покраснел, как кислица, Солли хмурился, будто высчитывая что-то в уме… Из всех присутствующих только Томмали казалась безмятежной.
Разглядел ли Олке что-то в его собственном лице, пока забирал человека, будившего его на тренировки в Гнезде по утрам, долгими вечерами учившего играть в тавлы?
Эрик надеялся, что нет.
Он подошёл ближе к Олке.
– На каком основании мне запрещены выходы в Стужу? Мой рейтинг…
– …Последнее, что должно вас сейчас беспокоить, господин Стром, – сказал Олке. – Вас вызовут. До тех пор не делайте глупостей хотя бы ради тех, чья судьба вам небезразлична… Если, конечно, вы на это способны.
Эти последние слова он произнёс негромко, наклонившись к Строму.
– Думаете, сумеете заставить меня ненавидеть себя ещё больше за то, что случилось с ней? – так же негромко ответил Эрик, и Олке улыбнулся.
– Ну что вы. Никогда не сомневался, что вам очень жалко себя.
Барт махнул им скованными руками перед тем, как его вывели, – и подмигнул Эрику так же, как подмигивал порой в детстве, делясь запрещённой книгой.
– До встречи, мой мальчик.
– Она у вас, правда, скорой может оказаться, встреча эта, – буркнул всё тот же охранитель.
Эрик запомнил его лицо.
– Барт, я…
Дверь закрылась.
Некоторое время в комнате было тихо.
– Это я виновата, – пробормотала вдруг Ивгрид, ломая руки. – Так и знала, что что-то упустила… Я пойду и проверю, вдруг они…
– Успокойся, – сказал Эрик, опускаясь в кресло, всё ещё нагретое теплом Барта. – Прямо сейчас никто никуда не пойдёт. Мы подождём – на случай, если за домом наблюдают.
– Выходит, они нам всем пригрозили, а? – спросил Рэд. – Раз пришли сюда, значит, думают, что все мы…
– Они ничего не думают, – твёрдо сказал Эрик. – Если бы нас в чём-то подозревали, мы бы все сейчас были на пути в Охрану.
– Тогда в чём дело? – тихо спросила Томмали. – Эрик, что им от него нужно?
Он молчал. И думал о тайниках, разбросанных по городу, – тайниках, надёжно скрывающих самолёты из дальних краёв, и топливо для них, и семена, и препараты, сохранённые в особом составе на случай конца старого мира…
О тайниках, сохранностью которых заведовал в последнее время именно Барт.
Его старый наставник, который всё чаще настаивал, чтобы как можно меньшее число нитей вело к нему, Строму.
– Чего бы они ни хотели, он не выдаст никого из нас, – сказал Эрик. – Сейчас мы посидим здесь ещё немного и уйдём. Закончим наш разговор… позднее.
Все промолчали – ни один не пытался выяснить, когда и где это может произойти.
Эрик ушёл из дома последним. До того никто из них не решался заговорить с ним. Все знали, кем был для него Барт.
Но никто из них не догадывался – а если бы догадался, должно быть, поразился бы такому бессердечию, – что прямо сейчас он не думает о человеке, надолго заменившем ему отца.
«Ваши выходы в Стужу временно ограничены».
Он позволил себе опустить лицо на руки – ненадолго… И только когда все ушли, оставляя его одного.
Эрик вернулся домой поздно вечером. Долго стоял под горячим душем, заглушая шумом воды настойчивые голоса в голове. Он и сам уже не понимал, какие ему мерещатся, а какие реальны. Слишком много эликсиров, несмотря на все старания, слишком много Стужи, слишком, слишком…
«Ваши выходы в Стужу временно ограничены. И что теперь, Эрик?»
«Протяните руки».
«Значит, думают, что все мы…»
«Немного пятого эликсира – и тебе станет легче, а, Эрик? Совсем немного, немного, совсем немного, немного, немного».
– Замолчи! – крикнул он, но вода заглушила крик.
Иде, если бы рядом была Иде, с ней ему стало бы, точно стало бы…
На миг мир будто крутанулся и утонул в облаке пара, а потом Эрик обнаружил себя на плиточном полу. С трудом повернул кран, добавляя горячей воды, – и всё равно ему было холодно, так холодно.
Он больше не входил в Совет Десяти – и не знал, как помочь Барту. В его памяти опять и опять тот уходил из дома Ивгрид, подмигивая, – и это лицо сливалось с другим лицом Барта, молодым, полным жизни.
Если понадобится пожертвовать им, Эрик и в самом деле сделает это?
«Не делайте глупостей хотя бы ради тех, чья судьба вам небезразлична… Если, конечно, вы на это способны».
Он давно не плакал – и сейчас не смог, а каким бы это было облегчением – пока рядом нет никого, кто услышит.
Раз его самого не задержали, наставник сделал всё, чтобы помочь ученику выкрутиться. Когда его вызовут – уже он сам должен выкрутиться, уйти, оставляя им Барта, как лиса – лапу в капкане.
Он не знал, как помочь Барту.
Эрик глубоко вдохнул, прижался лбом к плитке, чувствуя, как ударяют по спине струи воды, а потом устремляются вниз, к маленьким водоворотам на пути к сливному отверстию в углу.
Нельзя падать духом. Выход всегда найдётся – это то, чему учил Барт, разложив перед ним поля. То, во что он должен верить.
«Ваши выходы в Стужу…»
Если Лорна говорила правду, это его шанс, его кризис – а значит, и способ спасти Барта.
Ему нужно попасть в Сердце – так отчаянно нужно, что ради этого он готов просить об этом Иде. Всего один раз – и если позволит Солли. Только если позволит, конечно, потому что сама она согласилась бы, даже если бы это представляло опасность; нельзя было слушать её, и всё же ему было нужно…
Стены опасно накренились. Он с трудом нашарил кран, повернул.
Стало очень тихо.
В этой наступившей тишине он вдруг услышал новый голос – далёкий, но отчётливый.
«Эрик… Всё будет хорошо. Всё наладится. Я видела это. Отдохни, мой милый. Отдохни немного…»
Это была она, Иде.
Кровь стучала в висках, когда он с трудом добрался до кровати и рухнул на несвежие простыни. У него уже не было сил понять, на самом ли деле он слышал её голос, – связь между ними открылась, но ведь она была так далеко…
Он погрузился в странный сон. С неприятной ясностью будто со стороны он видел собственное тело – раскинутые руки и ноги, дравтовые следы под кожей, закрытые глаза, изуродованное лицо, растрёпанные волосы. Он видел и душу – парящую над ним, под ним, вокруг него? То и дело картинка плыла, и иногда казалось, что душа его заполняет собой всю комнату, весь дом, а может быть, и весь Химмельборг, притаившийся за стенами.
Вздрогнув, он потянулся к ней – своей душе, дрожащей, измученной. Он шептал ей что-то ласковое, утешительное, как перепуганной собаке, а потом коснулся её и увидел, как она распалась на сотни, тысячи, миллионы огоньков, похожих на далёкие холодные звёзды Стужи. Эти огоньки роились теперь, будто пчёлы, звали его, тянули куда-то – но тяжёлое тело, лежавшее на кровати, не пускало за ними…
Он рванулся ещё раз – без толку…
А потом что-то тёмное явилось вдруг из-за пределов сознания и заполнило всё, заставляя и душу, и тело жалко, испуганно съёжиться.
«Не бойтесь, Эрик. Вот так… Спокойно».
Магнус стоял рядом с ним – в комнате, которая больше не была комнатой.
Она превратилась в гулкую, пустую тьму дна колодца – и где-то над головой сияли далёкие созвездия.
Магнус тоже не был больше Магнусом – он был тенью, облаком, состоящим из чёрных, холодных огней, похожих на те, другие, на которые распалась его собственная душа, и всё же иных. Огни Эрика пели – огни Магнуса оставались немы и казались странно плотными, будто каждый из них нёс в своих глубинах заряд неведомого.
Облако содрогнулось, будто от смеха.
«Вам нужно было стать поэтом, а не препаратором, Эрик».
Он попытался ответить – и не смог. Его тело, распростёртое во мраке, душа, распавшаяся на огоньки, и то, третье, что тоже было им самим, что единственное могло бы их соединить, не имели здесь голоса.
«Очень хорошо. Значит, вы наконец будете слушать».
Чернота текуче переместилась ближе к его огням, и стало холодно. Это был сон, только сон – надо было сделать усилие, проснуться и обнаружить, что снова забыл закрыть окно, а потом закутаться поплотнее и снова забыться – на этот раз сном без страхов и сновидений…
«Вы проснётесь, когда я захочу».
Огоньки его души дёрнулись – вправо, влево, – совсем как снитиры, которых они с Рагной загоняли в ловушку странной, половинчатой смерти…
«Эрик, вы сами видите: времени больше нет. Фигуры расставлены. Скоро последний ход… Смиритесь с тем, что не вы будете игроком, который его сделает. Но вы будете стоять рядом с ним – разве этого мало?»
Его огни ужалили тьму, будто пчёлы, – но она только рассмеялась своими чёрными звёздами.
Он не мог причинить ей вреда. Он не знал даже, что она такое.
Тьма содрогнулась, выворачиваясь наизнанку, – и на изнанке тьмы он увидел бездну, поглощающую все краски и звуки.
«Решайтесь, Эрик. Есть и другие, поверьте… Но они нравятся мне меньше. Займите своё место. Я не предлагаю вам отказаться от борьбы. Для этого я слишком хорошо вас знаю. Вы не сможете жить без неё… Вы и есть – борьба».
Бездна зазвучала вкрадчивей, раскрываясь как ядовитый цветок, маня к себе.
«Не боритесь со мной. Боритесь вместе со мной – и мы построим справедливый мир, о котором вы мечтаете. Мир без войн. Несправедливости. Красивый, стройный мир. Эрик…»
Его тело слабо дрогнуло – шевельнулись пальцы рук, дрогнули, будто от спазма. Тьма содрогнулась тоже, и Эрик почувствовал её недовольство.
«Все ваши муки напрасны – вам не совладать с Сердцем. Оно не для вас, вас одного всегда будет недостаточно. Вы тратите время на мираж, игру. Продолжите попытки – и вы в этом убедитесь».
Тьма опрокинулась на него, обволакивая холодом.
«Барт умрёт, если вы не остановитесь. А потом умрёт ещё кто-то дорогой вам. А потом – и мне не хотелось бы доводить до этого, Эрик… вы тоже умрёте, а на ваше место выберут другого. Мы можем позволить себе неудачные попытки. У нас в запасе годы и годы. А вот ваше время истекает. Ваше тело разрушается – как надолго его хватит, если вы не придёте ко мне?»
Его тело дёрнулось сильнее, и тьма навалилась на него, сковывая, не давая шевельнуться.
«Ваше решение, Эрик. Одно слово – и я дам всё, что вам нужно. Вы сделали столько ошибок. Вы совершите ещё больше. Признайте: ведь вам хочется покориться, последовать за тем, кто больше не позволит совершить ни одной?»
Мрак сгустился сильней.
«Вы рождены, чтобы помочь нам, Эрик. Вы наш. Ведь это мы создали вас».
Его сознание немело в чёрном мерцающем холоде. Огни души меркли, слабели. Он видел капли пота, катящиеся по его собственному лбу.
Барт умрёт. А потом умрёт кто-то еще… На мгновение он с болезненной ясностью различил во мраке Иде Хальсон – спокойную, собранную, с чёрными косами, перекинутыми через плечо. Она прижимала к себе ребёнка – черноглазого ребёнка, с недетской серьёзностью глядящего на него.
Тень хохотнула.
«Вам стоило бы лучше прятать себя от меня… Что ж, если не выйдет с вами, если другие окажутся хуже вас, однажды выйдет с ним. Этого вы хотите, Эрик?»
Что-то в глубине его огней дрогнуло – и они засияли ярче, разгоняя тьму… А потом тело рванулось вперёд, поползло куда-то на жадных дрожащих руках.
Тьма ахнула и содрогнулась – Эрик почувствовал её гнев, грозящий раздавить его как насекомое, но потянулся опять и опять… К бледному лицу Иде, которое стало ему только дороже от шрамов, к крохотным ручкам, прижатым к её груди.
«Эрик. Эрик. Посмотри на то, чего жаждешь».
Иной голос.
Он был тише, чем тьма, грозящая его поглотить, тише, чем шёпот матери из воспоминаний, чем мысли, за которые так трудно было держаться, когда со всех сторон давило то, другое…
«Эрик. Не их. Мой. Иди ко мне».
И он откликнулся. Мириады огней его души разом мигнули. В их ярком свете Стром увидел, как его тело, всё ещё влекомое слепой волей, распалось на множество частиц, похожих на хлопья пепла, оставшиеся от костра. Хлопья закружились, смешиваясь с огнями, – а потом слились с ними, и каждая частица стала тяжелей и темней.
Сознание медлило, как на краю пропасти, но тихий голос звал его, настойчиво, нежно, и голоса мрака больше не могли пробиться к Эрику, словно плотный купол накрыл его, защищая.
Он больше не видел ни Иде, ни ребёнка, но чувствовал: они где-то рядом, так же как мать, и отец, и Барт, и Рагна, и другие – его прошлое, будущее и настоящее, все те, кто делал его – распавшуюся на сияющие тёмные огни сущность, парящую в пустоте, – Эриком Стромом.
Он полетел вперёд, в облако тьмы и света, пепла и времени…
И открыл глаза.
Он был в Сердце Стужи. Его тело лежало там, в капсуле. Эрик ощутил её влажные неровности спиной. Осторожно провёл по стенкам пальцами.
Сон?
Осторожно выпрямился, сел на дне капсулы – хлюпнул под руками и ногами дравт. Волосы прилипли к шее от пота, потягивало старый шрам на боку… Пульс бился быстро, как после бега, и это странно контрастировало с ровными, величественными сокращениями купола Сердца Стужи над головой.
Он здесь – на самом деле? Как это возможно – ведь он уснул дома, в своей постели?
Эрик был обнажён. Кожу покрывали мурашки, но дело было не в страхе – в волнении…
Почти предвкушении.
Запоздало он попытался вновь нащупать, услышать голос, что звал его, – но сознание встречало только тишину. И лишь на мгновение в этой тишине он услышал отзвук голоса…
Голоса Магнуса.
«Этого не может быть».
И всё смолкло.
Странно – в этот миг, наполненный безмолвием, Эрик перестал гадать, что произошло, перестал думать о том, что, если всё это реально, а он не поймёт, как вернуться назад, его ждёт неизбежная смерть…
Громче любого из голосов звучал сейчас в нём один голос – его собственный.
Этот голос знал, что делать.
Эрик Стром коснулся пятна у капсулы, и оно мгновенно откликнулось. Не нужно было наваливаться на него всем телом или держать, как это делала Иде.
Капсула приглашающе всхлипнула. Струящееся серебро слоя Души наполнило её. И прежде чем погрузиться в него, Эрик разъял огни – тёмные и светлые, составлявшие его естество.
Он был в нём, в Сердце, в духе и во плоти, на слое Души и слое Мира одновременно. И то другое, что также было им, и третье, неназываемое, было здесь тоже.
Тихий голос, не имевший ничего общего с тёмными речами Магнуса, привёл его сюда.
Серебро Стужи накрыло его с головой и превратилось наконец в золото.
Больше он не парил над Стужей, над Кьертанией – он был теперь и Стужей, и Кьертанией, он проливался дождём над городом, рассыпался детским смехом в объятиях матери, улыбался острым оскалом вурра, нёсся, пьянея от собственной силы, по слою Мира, взрывая снег когтистыми лапами, и пел от счастья удачной охоты серебристой тенью бьерана на слое Души. Он был всем – и был Эриком Стромом, пришедшим туда, где его ждали, ответившим на зов того, кто так упорно выкликал его имя.
На краткое мгновение ему послышался слабый отголосок этого зова, снова пытавшийся дотянуться до него… Но он был слишком опьянён, слишком зачарован той безграничной властью, что открылась ему.
Теперь он не боялся ничего на свете. Никакие голоса больше не посмеют его ни к чему принудить.
Он протянул руки к миру – и мир ответил на его объятия. В этом мире больше не существовало ни прошлого, ни будущего, ни ран, ни исцеления, ни раскаяния, ни наказания, ни тайн, ни ненависти, ни любви.
Теперь Эрик знал, что делать. Он знал – и решил это сам, отбросив чужие мысли и слова, доверившись себе, только себе – как обычно в Стуже.
Серебро её сияло ярко как никогда, отвечая на песни ликования, которые рвались из него безудержно и неостановимо.