Вряд ли можно было вообразить что-то более невыносимое, чем религиозное собрание, возглавляемое служителем Харстедом, – но Омилия вынесла всё. Она вообще на многое была готова ради того, чтобы её оставили в покое; может, где-то здесь и таилась логическая ошибка?
По крайней мере, верховный служитель выглядел довольным. Видимо, её отсутствующий взгляд сгодился за благоговейный, а сбивчивая речь, обращённая по его просьбе к собравшимся, сошла за воодушевляющую.
На самом деле Омилия постаралась как можно быстрее отделаться от выпавшей чести – вещать на чужом языке перед довольно большой толпой. Она и не думала, что столько вуанфорцев заинтересуется бреднями Харстеда и соберётся на площади перед дворцом… А оказалось, некоторые специально прилетели на Фор с других островов, чтобы послушать служителей Мира и Души и увидеть кьертанскую наследницу.
Чем всё это время были заняты храмовники и мать? Как умудрились сплести такую паутину? Почему всё это позволила императрица – и как отец ничего не видит?
Не был ли, в конце концов, отец лишь игрушкой матери и тех, кто стоял за ней? Что, если Корадела и сама готова делиться дарами Стужи в обмен на… магию? Но императрица прямо заявляла отцу, что отдавать её не намерена.
На что же тогда рассчитывали кукловоды, по чьей воле она сама – послушная, разодетая в голубые шелка куколка – благодарила собравшихся за тёплый приём?
Спускаясь с помоста, у которого раздавали пришедшим напечатанные в Кьертании брошюры, Омилия заметила Маттерсона. У него тоже был отсутствующий вид, и Омилия опустилась рядом с ним на скамейку в большом шатре, установленном для них неподалёку от места выступления.
Сейчас здесь были только они двое. Омилия налила себе немного сладкого вина и придвинула ближе тарелку мелкого белого печенья. Такое доставляли в больших коробках и в Кьертанию. Хранилось оно месяцами – но насколько же вкуснее оказалось свежим, только утром испечённым местными мастерицами из твутовой муки, яиц, сахара и десятка душистых специй!
Она ждала, что Маттерсон упрекнет её, но вместо этого он налил вина и себе – на донышке, но Омилия сочла это добрым знаком. Они стали чуть ближе – почти заговорщики, преломившие хлеб в знак союза.
Одновременно они сделали по глотку и некоторое время сидели молча, наблюдая сквозь неплотные занавеси, как Харстед говорит с одноногой женщиной в обносках и на костылях, пока его помощник утешает плачущего мужчину в дорогом халате.
– Удивительно, не правда ли? – заговорил Маттерсон тихо, не глядя на Омилию. – Многим в Кьертании кажется, что жизнь недостаточно справедлива и хороша. Должно быть, они правы. Но взгляните, пресветлая. Мы пересекли океан, прибыли на прославленный парящий архипелаг – и что же? Жизнь здесь тоже нехороша и несправедлива.
– Значит, таково уж свойство жизни, – осторожно сказала Омилия. – Несмотря на усилия тех, от кого это зависит, совершенство недостижимо.
– Или усилия недостаточны. – Маттерсон мягко улыбнулся. – Вы, пресветлая госпожа, сможете многого добиться, если воспримете возможности, подаренные вам судьбой, всерьёз. Я в этом уверен.
Омилия смотрела на нескончаемую очередь из бедных, обездоленных, израненных войной, пришедших за утешением.
Что, если в этом и была выгода императрицы? Что, если культа Тиат больше недоставало, чтобы унять боль всех недовольных?
Может, им нужна была новая надежда – как и предыдущая, ведущая в тупик.
Что толку дополнять одну религию другой, менять одну идеологию на другую, если все они призывают жертвовать – жертвовать всем, включая жизнь, ради смутной великой цели?
Омилия понятия не имела. Но впервые, глядя на то, с каким просветлённым лицом прыгает прочь женщина на костылях, будто забывшая о немощи, подумала, что хотела бы узнать. Не потому, что сама стремилась забыться в неистовой вере, – просто ей хотелось понять природу просветления, доступного другим.
– Я вижу, как вы смотрите на них, – тихо сказал Маттерсон, вновь вторгаясь в её мысли. – В ваших глазах сочувствие и живой огонь, какого Кьертания давно не знала. Многие сияют – но немногие способны согреть.
Снова намёк на мать?
– Я знаю, вы не хотели приходить сюда. По правде говоря, я и сам не слишком хотел, но… Теперь, глядя на вас, рад, что мы оба здесь. Вы вселяете в меня надежду.
Омилия вдруг смутилась. Она привыкла к лести, и пронять её было непросто. Но Маттерсон всегда говорил просто, спокойно – как будто только делился тем, что приходит ему на ум.
– Благодарю вас. Вы думаете обо мне лучше, чем я есть.
– Эти слова только укрепляют мою веру в свою правоту. – Маттерсон взял печенье с блюда, рассеянно повертел в руках, будто забыв, что с ним положено делать. – Как ваши дела, моя госпожа? Я ваш духовник, я должен быть рядом с вами, чтобы помочь в случае нужды, но последние дни выдались суетными для нас обоих.
Действительно, как её дела? Омилия вспомнила винное пятно на подоле, горячие руки Унельма, твёрдость у своего бедра.
– Я провожу время в заботах, порученных отцом, но стараюсь не забывать о Мире и Душе, – сказала она.
Маттерсон кивнул:
– Простите, что спрашиваю, пресветлая… Дайте знать, если эта тема вам неприятна. Ваша матушка, пресветлая владетельница, не писала вам?
Омилия покачала головой.
– Жаль, – тихо сказал он. – Но вы не должны сомневаться, пресветлая госпожа. Мать любит вас. Гордыня порой бывает сильнее любви, но любовь никогда не исчезает.
Отчего-то по коже пробежал холодок.
– Спасибо. Я… я правда не хотела бы сейчас говорить об этом.
Занавеси дрогнули от лёгкого ветерка. Омилия подняла глаза и увидела служителя Харстеда, который сверлил их обоих взглядом. Вид у него был недовольный. Из-за того, что она, не таясь, пила вино – или из-за их с Маттерсоном разговора?
– Служитель Харстед не любит вас, – сказала она.
– Да, это так, – просто отозвался служитель. – К моему сожалению, у нас с верховным служителем есть… разногласия. Но они не имеют значения, пока мы служим единой цели. Вам не кажется, что это самое важное, пресветлая? Единая цель. Пока она есть, различия не имеют значения.
– Возможно, вы правы.
– Это хорошо видно на примере кьертанских препараторов. Они по-разному относятся к службе, по-разному – к Миру и Душе и своему долгу. Но их объединяет высокое призвание. Даже то, что случилось из-за ястреба Строма… – Омилия вздрогнула, и он осёкся. – Прошу прощения, госпожа. Мне следовало проявить больше уважения к вашим чувствам.
«Нет никаких чувств», – хотела сказать она, но промолчала.
Он будто нарочно вновь провоцировал её, говоря о Строме, – для чего?
Через занавеси снова повеяло холодком, и тепла уютного совместного молчания как не бывало.
– Прошу прощения, – в шатёр заглянула Адела Ассели. – Не думала, что вы заняты… Я могу зайти позже.
Она выглядела запыхавшейся – прядь волос выбилась из высокой причёски, воротник сбился. Явилась без сопровождения служанки – вопиющее нарушение приличий.
Впрочем, прямо сейчас Омилия была рада любому поводу отвлечься.
– Не стоит, госпожа Ассели. Прошу прощения, – сказала она Маттерсону. – Мы продолжим наш разговор… скоро.
Вместе с Ассели они вышли из шатра и направились к Золотому дворцу. Само собой, стражи последовали за ними, но в отдалении, чтобы не мешать беседе.
– Итак, – произнесла Омилия, когда они отошли от шатра, – о чём вы хотели поговорить?
Адела замялась.
– На самом деле, ни о чём, пресветлая госпожа… То есть… Я хотела передать вам вашу почту из Кьертании. Мне велели доставить её до ваших дверей, но…
– Вам лучше было делать как велели, – буркнула Омилия, забирая письмо.
– Да, наверное. Но я… я хотела пригласить вас во дворец, под крышу. Становится жарко, и я подумала, может, вы хотите выпить чая и сыграть в тавлы или карты? Карточные игры здесь, в Вуан-Фо, занятные, и я подумала…
– Вы что, издеваетесь? – процедила Омилия. – Игры? Чай?
– Разве не для этого нужна компаньонка? – смиренно спросила госпожа Ассели. – Вы ведь в этом качестве пригласили меня сопровождать вас?
– Вы оторвали меня от разговора со служителем Маттерсоном, чтобы принести письмо и позвать пить чай?
Адела Ассели помолчала, будто на что-то решаясь, а потом сказала:
– Мне показалось, разговор не доставлял вам удовольствия.
– С меня хватит, – прошептала Омилия, сохраняя безукоризненно доброжелательное выражение лица. – Чего вы добиваетесь? Я хочу знать, что за игру вы ведёте, и знать сейчас.
Адела смотрела на неё глазами нашкодившего пса – воплощённая невинность.
– Не понимаю, о чём вы говорите, моя пресветлая.
– Оставьте меня, – устало сказала Омилия. Гнев её утих так же быстро, как разгорелся.
Возвращаться в шатер не хотелось, и Омилия углубилась в сады Рондана. Стражи последовали за ней.
Она шла – и гостья, и пленница – и думала о том, как хорошо, что хотя бы на территории дворца ей предоставлена относительная свобода. Конечно, не миновать дипломатического скандала, если она хоть о камушек споткнётся за его пределами, и всё-таки хорошо бы пройтись по городу, не чувствуя устремлённых на неё десятков глаз…
Если каким-то чудом у Унельма получится вызволить её отсюда…
Скорее бы увидеться с ним – может быть, вместе они распутают этот змеиный клубок. Конечно, она была наивна, полагая, что здесь, далеко от Кьертании, вдохнёт полной грудью.
Адела Ассели определённо хотела помешать её разговору с Маттерсоном. Маттерсон явно был не в ладах с Харстедом – в этом ни один из них не лукавил. Харстед был человеком матери, но направлялся в крыло императрицы, с которой активно пытался вести переговоры отец…
Отец больше не приглашал её к себе – с их последнего разговора. Её суждение о переговорах его задело? Или то, что она согласилась поучаствовать в собрании Харстеда?
В кои-то веки Омилия почувствовала, что скучает по матери.
Мама – холодная, жестокая, непредсказуемая – посмеялась бы над её растерянностью, но помогла бы не блуждать больше в этом лабиринте. Да, она помогала только тем, кто был безоговорочно предан ей… Зато рядом с ней Омилия знала: хищная, опасная рыба в глубоких дворцовых водах на её стороне и она может резвиться в волнах, играя как дитя – до поры до времени…
Мать подсказала бы, что делать, объяснила бы расстановку сил – и пусть после этого Омилия страдала бы от избытка контроля, но, по крайней мере, с широко открытыми глазами.
«Если, конечно, она сказала бы правду – но ты ведь не настолько глупа, чтобы в это верить?»
Может, и нет. И всё-таки прямо сейчас она скучала – отчаянно скучала и думала о том, чтобы, придя домой, написать матери хоть несколько строк.
В конце концов, они не могут быть в ссоре вечно.
Омилия прошла через высокие золотые ворота, украшенные барельефами с бессчётными битвами с Рамашем и фигурой грозной богини Тиат, из-под копья которой бил мощный источник магии, положивший начало реке Виарто…
Перейдя под сень лиан и деревьев, Омилия вспомнила про письмо – и устроилась на первой попавшейся скамье, установленной, судя по памятной табличке, в честь вечной дружбы императриц Вуан-Фо с авденалийскими правителями.
Стражи почтительно застыли неподалёку.
Омилия распечатала письмо.
Брат нечасто писал ей, и она ощутила слабое дуновение нежности при одном взгляде на знакомые строки, набегавшие друг на друга. С трудом Омилия поборола желание поднести бумагу к лицу – и, может быть, ощутить запах беседки Биркера, пыли и книг, парка и одиночества.
Дорогая сестрица!
Тебя нет так недолго, а мне иногда кажется, что целую вечность. Надеюсь, ты развлекаешься там от всей души – за всех тех, кто, увы, не может позволить себе таких же развлечений.
Как поживает наш отец? Надеюсь, вы оба здоровы и в добром расположении духа.
Тебя так не хватает в нашем парке, дорогая сестра. В нём расцветают новые удивительные цветы – их запах, по правде сказать, мне не слишком по душе. Ты знаешь, у меня всегда были сложные отношения с цветами. Взять хоть розы. Розы капризны. Они не терпят конкуренции. Ради тебя, конечно, я всегда готов был выносить их хоть до бесконечности – но прямо сейчас они как будто заходят слишком далеко, душа даже те цветы, чьё присутствие прежде терпели на одних с собой клумбах.
Недавно я случайно услышал беседу пары садовников – так вот они, представь себе, болтали о том, что самая прекрасная роза нашего сада ещё не настолько стара, как кажется. В скором будущем она могла бы дать новые сильные ростки. Можешь ты в это поверить?
Надеюсь, мои глупости не слишком расстроили тебя, пресветлая сестра. Но отчего-то мне показалось, что эти маленькие сплетни могут быть тебе интересны.
Омилия невидящими глазами смотрела перед собой. Письмо в её пальцах подрагивало – и не было на нём запахов ни брата, ни дома.
«С.: …Серьёзные изменения, в частности, коснутся роли и способов внутренней организации Совета Десяти, основного органа управления по делам препараторов.
Основное: отныне препараторы на должности внутри Совета утверждаются при участии Химмельнов, а их полномочия оказываются ограничены контролирующими силами со стороны двора владетелей.
К.: Подпадёт ли под действие новых ограничений нынешний состав Совета?
С.: Безусловно, да. Однако мы не имеем в виду полную смену существующего состава. Решение по каждому из действующих членов Совета Десяти будет приниматься компетентными лицами взвешенно и деликатно. Если кто-то из них окажется заменён для наилучшей работы Совета в будущем, разумеется, такой препаратор – или бывший препаратор – получит все положенные льготы и даже сверх того после ухода на заслуженный отдых…»