Поезд миновал последний участок Стужи, и я коснулась тёмного пятна на обшивке вагона. Медленно, беззвучно, будто губы для поцелуя, разомкнулись створки окна, и я увидела, что подъезжаю к Ильмору.
Снег – белый, синий, серый, искрящийся в лучах солнца – слепил глаза. Я успела отвыкнуть от того, что где-то вне Стужи бывает столько снега разом. Как легко это оказалось!
Вдалеке – ряды теплиц, в которых годами трудились мои дедушки и бабушки, тётки и мама. За ними – оленьи выгоны. Дальше – лес. При одной мысли о лесе закружилась голова.
Сероватые кружева мха, чёрная вода незамерзающей реки, жёсткая осока, стеклянная от изморози, алые всполохи кислицы в темноте мха, скрючившиеся, будто от вечного холода, деревья. Первые друзья моего детства – темнота и тишина, приглядывавшие за мной из-за деревьев, будто за собственным чадом. Гасси и Улли появились позже… Это я привела их сюда, в этот лес, показала самые укромные уголки, раскрыла хранимые мраком тайны.
Лес, который был немым свидетелем всех наших игр и разговоров, слышал дружный хохот, возбуждённый шёпот, споры – и отчаянный крик, который положил конец нашему детству.
«Всё будет не зря, Гасси. Мы найдём ответы, и ты будешь частью этого».
В глубине души я давно смирилась с тем, что, даже если Стужа навеки оставит континент, с гибелью Гасси это меня не примирит.
Но, может, мир можно обрести иначе.
Мне захотелось коснуться живота, тайны, которую я носила в себе, – но я сдержалась. Напротив сидела госпожа Анна, особенно великолепная в длинных, отороченных мехом перчатках, мантии с капюшоном из шкуры с головы бьерана, алом шарфе, повязанном поверх толстых, с руку, кос. Она наблюдала за мной всю дорогу, и в каждой, даже самой невинной реплике мне виделся подвох. Отчасти обилие прослушек из трепещущих хаарьих ушей, закреплённых в углах вагонов, оказалось облегчением – по крайней мере, Анна не могла обсуждать со мной ни Эрика, ни серебро Стужи, которое может стать золотом… Я была слишком напряжена, чтобы выбирать слова и задумываться над тем, что ей уже известно, а что стоит оставить при себе.
– Каково это – вернуться домой, Сорта? Должно быть, ты взволнована. – Анна щёлкнула замком сумки. – Яблочко?
– Нет, спасибо. Я сыта.
– Ещё бы. Наш Эрик очень заботится о тебе… Всем бы охотникам такого ястреба, не правда ли?
Я не ответила – потому что за окном появились наконец очертания сторожки и смутные силуэты встречающих.
Анна умолкла, то ли почувствовав моё настроение, то ли потеряв интерес.
Теперь я узнавала лица – работников складов, явившихся разгружать вагоны, их жён, пришедших помочь и поглазеть. Выходя из вагона, я вдруг увидела себя их глазами. Простое пальто разом стало дорогим столичным нарядом, шрамы и чернота вокруг пожелтевшего глаза – пугающей маской.
Конечно, они узнали меня. Одни бормотали сдержанные приветствия, стараясь не коснуться меня ненароком; другие молчали.
Старый перрон ничуть не изменился, разве что был грубо подлатан в паре мест, которые совсем разваливались. Я стояла там же, где мать и сёстры когда-то провожали меня в путь, и ничего не чувствовала.
Анна потеснила меня плечом, холодно улыбнулась:
– Здесь есть встречающие от магистрата? Со мной механикёры, они в соседнем вагоне. У нас много вещей.
– Одну минутку, госпожа! – Сквозь толпу пробивался высокий мужчина в траченной молью старой шубе. За ним – след в след – спешила женщина с корзинкой на руке. – Простите, что опоздали, но…
Это был Седки.
Я с трудом узнала его; как быстро он стал совсем неотличим от тех, кого мы считали взрослыми, – мужчин с окладистыми бородами, покрасневшими грубыми лицами. Женщина, повисшая у него на руке, была, очевидно, его женой, и вдруг я узнала: Хельна! Главная красавица Ильмора, про которую шептались, что, встречаясь с Ульмом, она позволяет ему больше, чем следует. И вот она здесь – ещё одно видение из прошлой жизни, изменившееся до неузнаваемости.
Как-то быстро она потяжелела, покрупнела, и лицо её округлилось, разрумянилось. Я перевела взгляд ниже – Хельна гордо толкала перед собой округлившийся живот, в котором, судя по всему, ждал своего часа мой племянник или племянница. На мгновение подкатила к горлу тошнота – но я была препаратором и не позволила себе слабость.
Седки натолкнулся на мой взгляд, будто на невидимую границу между Душой и Миром – сколько ни бейся, не перейти, не встретить другого, – и замер. Пропуская его, подталкивая вперёд, мои соседи, знакомые, дальние родственники примолкли, с любопытством глядя на нас: как встретятся брат с сестрой?
Хельна на меня даже не взглянула – вовсю улыбалась Анне, с восхищением глядя на её высокую причёску и драгоценные меха.
– Здравствуйте, госпожа. Я принесла вам крудли, соль и кислицу с наших болот. В магистрате вас ждут, пожалуйте за мной…
Я мягко оттеснила Хельну плечом, подошла к Седки.
– Не знала, что ты женился. И скоро станешь отцом.
Он взглянул на меня с робостью – никогда прежде я не видела брата таким. Он дёрнулся, будто собираясь меня обнять, – но почти сразу его руки бессильно упали вдоль тела.
Чёрная звезда на моём лице, шрамы – и, если у Седки была хоть капля ума, он наверняка понял, что другие, невидимые глазу – куда глубже украсивших лицо. Дорогая тёплая одежда, какой никогда не было у него самого… В ней на этом полустанке среди снегов было, оказывается, не так уж и холодно.
Он не знал, что сказать, – хотя наверняка готовился к разговору.
– Как-то закрутился и не написал, – пробормотал он. – А когда узнал, что ты вот-вот приедешь, подумал: скажу лично. Ну и вот…
Анна кивнула мне, проходя мимо в сопровождении непрерывно щебечущей, восторженной Хельны, поспевающей за ней с неожиданной для её положения прытью.
– Увидимся, Сорта. Приходи к нам в гостиницу, когда пожелаешь. А вы оставайтесь, поболтайте. Ваша жена прекрасно справится.
Я кивнула:
– Спасибо.
Толпа вокруг стала ещё тише. Я была теперь не просто препаратором – препаратором, бывшим накоротке с одной из Десяти. Что было в этой тишине? Опаска? Зависть? Почтительность?
Мимо меня вслед за Анной прошли механикёры, рядом засуетились грузчики. Мы с Седки остались вдвоём.
– Давай возьму твои вещи, – сказал он, забирая у меня из рук сумку. Наши пальцы соприкоснулись – по крайней мере, он не отдёрнул свои. – Ты пообедаешь у нас?
Остановиться в собственном доме он мне не предложил.
– У нас, – повторила я. – У нас – это у вас с женой?
– Ну да. Хельна переехала к нам вскоре после того, как… ну, после того, как девочки уехали. Дома стало теперь куда лучше, сама увидишь. Она там навела чистоту, и…
– Не знала, что тебе нравилась Хельна.
– Ну а она мне нравилась, и с чего бы тебе об этом знать, – буркнул брат, став наконец снова похожим на самого себя.
– Матис живёт вместе с вами?
Седки нахмурился:
– Сорта…
– Я просто спрашиваю, – сказала я мягко, узнавая в собственном голосе интонации Эрика Строма. – Не нужно так напрягаться.
– С нами, где ещё ему жить, – пробормотал Седки, отводя взгляд. – Деньги ты перестала слать, работать он больше не может… Мне что, надо было выгнать его на мороз? Он – мой отец. И твой тоже вообще-то.
«Взгляни, откуда ты пришла».
– Ты ведь всегда подозревал, что мне он не отец.
Мы с братом шли по дороге, расчищенной к прибытию поезда; мелкий снег снова заметал её на глазах. Слева и справа от нас сугробы высились в человеческий рост. Я подняла воротник повыше, ссутулила плечи, возвращаясь к привычной позе покорности, свойственной всем жителям окраины… Покорности перед вечным холодом – и предопределённостью.
Быть препаратором – единственный способ обмануть судьбу, так я привыкла думать с детства.
– Может, и подозревал, – пробормотал Седки, поглаживая бороду – новый, взрослый, степенный жест. – Что с того-то? Он тебя и растил, и кормил… значит, отец.
Отсюда был видел Ильмор – тёмные ряды тёмных домиков, голые дворы, площадь у магистрата, фонтан с навечно замёрзшей водой.
Для Седки, выросшего и живущего здесь, было вполне естественно полагать, что Матис дал мне всё, что мог, – и даже больше того, на что я вправе была рассчитывать.
– Мать он никогда не бил, – добавил Седки вдруг с вызовом, убирая руки поглубже в карманы. – И не самым плохим он был отцом. Работал для нас, угробил здоровье… и теперь болеет.
Мне хотелось сказать, что Матис угробил здоровье вовсе не работой.
У наших губ плавал пар, и я с тревогой подумала о том, кто только начинался глубоко во мне. Может ли он чувствовать холод – или после Стужи ильморские морозы ему нипочём?
– К чему ты об этом?
– Так, – хмуро отозвался он, и я поняла.
– Тебе нужны деньги?
Я ожидала едких шуток или взрыва негодования, но Седки, нахохлившись, промолчал.
– Необязательно было зазывать меня обедать, чтобы об этом сказать. Хельна, я вижу, не слишком мне рада.
– Хельна ребёнка ждёт, а ты теперь препаратор, – буркнул Седки. – Ты тоже должна понимать. Если ты с нами поешь, а это навредит ребёнку – как тогда?
Я вдруг подумала: такой была бы моя жизнь, если бы не вердикт Арок. Не было бы ни шумного, отчаянного гудения Гнезда, ни азарта, восторга и ужаса охоты, ни белизны Стужи, ни шрамов, ни наград, ни богатых улиц Химмельборга… ни Эрика Строма.
Мне повезло стать препаратором – но не только. Мне повезло раньше; повезло оказаться в чём-то способнее других, подружиться с Гасси и Унельмом, привлечь внимание госпожи Торре, и учителя Турре, и родителей Ульма – множества людей, которым было чему меня научить и как поддержать. Мне повезло с мамой и сёстрами, повезло даже с братом, который – с науськиваний Матиса – мог бы вести себя со мной гораздо хуже.
Я вспомнила, как мы с Седки танцевали перед моим Шествием, и как девчонки заглядывались на него, и как хорош он был и беззаботен – любимый сын сурового отца, старший брат, ладный, весёлый парень.
«Сегодня твоё Шествие. Я хочу поплясать с сестрой…»
Ильмор – его холод, и бедность, и невежество – менял людей, и мне, одной из немногих, выпал шанс вырваться.
Впервые, глядя на хмурого, обиженно сопящего Седки, я по-настоящему задумалась о том, что, возможно, шанс, выпавший мне, должен быть использован ради тех, кому повезло меньше. Эрик много думал о препараторах, и, обсуждая будущее, мы всегда говорили о них, и о горожанах, и о том, как будет выглядеть жизнь диннов и купцов, когда уйдёт Стужа… Окраины присутствовали в наших разговорах постольку-поскольку, всегда были чем-то далёким.
Я так старалась забыть, откуда пришла, – и вот передо мной вновь вырастает Ильмор, и я чувствую связь с ним так, как обычно ощущают сильную боль.
Я с тревогой прислушалась к себе – не боль ли это на самом деле? Нет – меня только слегка мутило.
– Я дам денег, – сказала я Седки. – Но не ему. Моему племяннику или племяннице. А если захочешь помочь своему отцу… ну, это твоё дело.
Я думала, Седки не ответит, – тот, которого я знала, не ответил бы. Но этот, новый, отец и муж, смущённо кашлянул:
– Спасибо. Сорта… знаешь, я всё хотел сказать про то письмо, которое я тебе написал после… после. Я…
– Давай поговорим об этом потом, – тихо сказала я, и Седки кивнул с облегчением:
– Потом так потом.
Думаю, оба мы от души надеялись, что это «потом» никогда не наступит.
Мы шли теперь по знакомым улицам. Ещё несколько кварталов – и я увижу дом, под крышей которого провела столько ночей под тихое бормотание кур, мечтая о том, как однажды уеду в столицу и стану прославленным препаратором.
Дом, в котором умерли мои сёстры и мать.
– Знаешь, – сказала я, перехватывая сумку из рук Седки, – насчёт обеда… Правда, это ни к чему. Незачем Хельне волноваться. Гарты меня ждут. А ты иди в магистрат, помоги там. Вас ведь вдвоём послали.
– Как скажешь, – поспешно отозвался Седки. – Но… ты же всё равно…
– Всё равно дам денег, раз обещала.
Видимо, его облегчение было слишком велико, чтобы – хотя бы из вежливости – попытаться его скрыть.
Впрочем, и попытайся он – ничего бы не вышло. Уже два дня – Эрик попросил меня об этом, а Солли одобрил план – я уменьшала дозы эликсиров, но отчего-то мои чувства оставались обострены как никогда. Приложив совсем немного усилий, я могла бы услышать, как бьётся сердце брата, с какой скоростью кровь бежит по его жилам.
Я дождалась, пока он скроется за углом, и только тогда продолжила путь. Мы с Гартами были соседями – встречи с родным домом не избежать. Но мне не хотелось, чтобы кто-то ещё присутствовал при ней.
Ещё шаг – и вот он. Серые стены, чёрные пятна, тёмная шапка мха на крыше, тут и там заметная сквозь проплешины в снегу.
Хельна и вправду поработала над этим, а может, мои деньги – до того: курятник, прильнувший к дому сбоку, накрыт новой крышей, и окна заново остеклили, и починили забор. Вместо покосившейся калитки – новая, прямая, и дыра, через которую мы бегали друг другу в гости, заделана. В углу – небольшая, но ладная теплица; раньше здесь лежала куча досок и прочего хлама. В этой куче мы с Гасси и Ульмом построили как-то шалаш. Из неё таскали материалы для строительства запруды в лесу, на Ильморке, и для изготовления ружей или мечей – смотря что именно было у нас тогда в чести. Теперь эти старые доски пошли в дело: в углу нахохлилось под огромным сугробом новое строение – должно быть, сарай.
Всё такое же – и не такое. Это больше не дом «хальсоновского выводка».
Детские голоса унёс холодный ветер с реки. Мама больше не хлопочет на кухне, ожидая меня домой.
Но скоро, совсем скоро здесь зазвучит новый детский голос. Начнётся другая история – история, которая уже пишется мерцающей нитью в Стуже…
В этот раз я позволила себе коснуться живота – всего на миг – и сразу же убрала руку.
Мой ребёнок никогда не переступит этого порога, но, возможно, однажды я расскажу ему, как всегда скрипела верхняя ступенька лестницы, выдавая в ночи мою очередную вылазку, и о шалаше, которого больше нет, и о голосах, которым не суждено больше прозвучать на свете.
Я отвернулась и направилась к дому Гартов. Над обновлённой крышей – Унельм слал деньги домой исправно – вился лёгкий дымок. Подойдя ближе, я почуяла запах крудлей с рыбой, и на сердце у меня потеплело. В доме моего детства мне были не рады, что ж – в Ильморе всё же оставались те, кто меня ждёт.
«Каково это – вернуться домой, Сорта?» – спросила госпожа Анна, и теперь я могла ответить.
Ильмор больше не был мне домом – но ведь и Химмельборг им пока не стал. Странное чувство – я будто застыла между двумя мирами: миром моих детских воспоминаний и старых друзей, готовых приветствовать меня в нём как гостя, и миром новым – слишком новым, ощетиненным, как ёж, сотнями чужих судеб и историй, не готовым пока надёжно вплести в себя мою собственную.
Может быть, теперь мой дом – это Эрик Стром. Эрик – и наша с ним судьба, и наш ребёнок. Однажды мы построим новый дом вместе.
И на старый – в это мне хотелось верить – он будет совсем не похож.
У Гартов я вымылась с дороги и до отвала наелась – и крудлей с рыбой, и картошки со шкварками. Отказалась только от оленины, которую обычно любила. От сильного запаха мутило – хорошо, что родители Ульма были слишком рады мне, чтобы заподозрить неладное.
Прежде на столе у дядюшки Брума и его жены мясо появлялось редко, и я снова подумала: нам с Унельмом повезло. К чаю его мама подала пирог с кислицей и яблоками.
За столом беседа не умолкала – в основном, конечно, благодаря старшим, но и я старалась не отставать.
– Хорошо, когда дети приезжают домой, – сказала мама Ульма, ласково улыбаясь, и впервые с момента прибытия в Ильмор я вдруг почувствовала, что слабею – и что, если захочется, заплакать мне будет проще простого. – Может, приляжешь, Сорта? Я постелила в комнате Улли. Ты, наверно, с ног валишься… А потом…
– Я бы зашла к госпоже Торре, – поспешно отозвалась я. – Я ей обещала. Она ждёт.
– Конечно, как хочешь. Подожди минутку, я заверну пирог. Угостишь их и передашь поклон, хорошо?
Я кивнула. Пока жена хлопотала, дядюшка Брум набил и раскурил трубку.
– Ты не удивляйся, если Мария начнёт чудить. В последнее время она что-то совсем плоха. Ну ничего, Нэд с женой справляются. Да и госпожа Торре, благодарение Миру и Душе, в их хлопотах пока не нуждается.
И до моего отъезда было ясно, что мама Гасси всё больше погружается в мир грёз наяву – и что заботы о ней лягут на плечи Нэда, её старшего сына. Я принуждённо улыбнулась:
– Госпожа Торре сама о ком угодно позаботится.
– Это так. Но даже ради неё время не остановилось, детка, – сказала госпожа Гарт мягко. – Положи пирог за пазуху, чтоб не остыл.
Дом Торре покосился сильнее прежнего – пристройка слева почти легла на землю, окошко, которое и раньше подмигивало прохожим, теперь почти закрылось. Деревянная морда ревки над притолокой лишилась уха, и краска на ней облупилась.
Я порадовалась, что взяла с собой хорошие подарки и для Гартов, и для Торре. Прихватила кое-что и для матери Миссе – и надеялась передать через кого-то. Смотреть ей в глаза мне не хотелось.
Я постучала в дверь, и она открылась молниеносно, словно госпожа Торре издалека услышала мои шаги и стояла, дожидаясь, на пороге. Возможно, так и было – и вот я уже обнимала её, уронив сумку с подарками под ноги.
Я сразу поняла, что Гарты правы – время неумолимо. Пока я крепла и превращалась в охотницу Эрика Строма, бабушка Гасси слабела и становилась всё более лёгкой, и слабой, и маленькой. Она стала ниже, чем была, и её волосы побелели сильнее – но посадка головы, увенчанной тяжёлым узлом, была всё такой же гордой, и спину она держала прямо.
– Вот и ты, Сорта Хальсон. Вот и ты…
Отстранившись, она ощупала моё лицо, задержавшись пальцами на чёрной звезде у глаза, на каждом шраме, скользнула по разъёму на руке и удовлетворённо кивнула:
– Заходи, девочка. Чай готов.
В кухне всё оставалось по-прежнему – мерно тикали часы, пахло травами, развешанными на просушку под потолком, и щелочным мылом. Я помогла госпоже Торре донести до стола чайник, чашки, миску с лепёшками – точно такие же, из подкисшего молока, делала моя мама – и баночку с засахарившимся мёдом.
– Да здесь целый пир. Я тоже кое-что принесла…
Госпожа Торре царственно кивнула:
– Отлично. Потом поможешь всё расставить – эта бестолочь, жена Нэда, кладёт всё Мир и Душа знают куда, да ещё Мария…
Эти её слова сказали мне больше побелевших волос, но я улыбнулась – бабушка Гасси отлично различала выражение лица собеседника по голосу:
– Где они сейчас?
– Ушли в гости к друзьям Нэда, чтобы мы с тобой могли поболтать спокойно, и Марию прихватили с собой. Весёлая у них с такой компанией будет вечеринка, ну да это их проблемы. – Она с первого раза нащупала пустую чашку, налила мне чая, не расплескав ни капли. – Расскажи мне всё о том, как ты живёшь в столице, девочка. И про нашего балбеса Гарта тоже расскажи. В письмах ведь всего не напишешь…
И я рассказала – о Гнезде и обучении, об Эрике Строме, о службе Унельма и его наставнике, о моей охоте и первом расследовании Унельма… Я рассказала даже о том, как Эрик попал в Каделу, – и о забастовке, последовавшей за этим. Рассказала о Ласси и Аде – о них бабушка Гасси расспросила меня отдельно и, выслушав, кивнула удовлетворённо.
– Я рада, что не пустила тогда Аду домой, – произнесла она медленно. – Что до Ласси – она оправится. Не переживай за неё больше, чем нужно, Сорта. Женщины в твоей семье сильные.
«Сильные, но даже сильных может забрать болезнь».
– Теперь к делу, девочка, – произнесла госпожа Торре, хлопая себя по костлявым коленям. – Я рада слышать, что вы, дети, в порядке, что ты и Ульм добились успеха в этом жадном городе. Он не всем покоряется, далеко не всем. Но в тебе я не сомневалась. Однако ты, Сорта, приехала сюда не для того, чтобы тешить старуху. И не повидать своего балбеса-братца – это уж точно. Тогда для чего же?
Вместо ответа я подтянула к себе сумку, достала тетради Гасси.
– Хочу кое-что вам прочитать.
Читала я недолго – заранее выбранные куски, и, пока звучал мой голос, даже стрелки часов, казалось, замерли.
Закончив чтение, я посмотрела на госпожу Торре. Она выглядела невозмутимой, но руки, сложенные на коленях, подрагивали.
– Мой ястреб, Эрик Стром, рассказывал о лаборатории, в которой прошла часть его детства… Не лучшая часть. То, что я сейчас прочитала, – лишь немногое из того, в чём мы пытаемся разобраться. Вы поможете?
Некоторое время она молчала, а затем, пожевав губами, качнулась вперёд – и пошли вновь часы, и за окном с грохотом упала с крыши намёрзшая ледяная глыба.
– Помогу. Полагаю, спрашивать, что именно вы с этим ястребом затеяли, не имеет смысла? Не бойся, девочка. Мне только в радость будет собрать эту мозаику после, когда ты уедешь.
Она погрела ладони о чашку, прикрыла глаза.
– Это долгая история, и началась она в Химмельборге. Я переехала туда совсем молоденькой из пригорода Дравтсбода. Победила в конкурсе задач, и в университете меня быстро взяла под крыло старая Вэлла Демини – ты про неё, верно, не слышала, а в своё время её имя гремело в научных кругах. Большая учёная, девочка, таких теперь нет. Она занималась изучением сознаний и тел препараторов и людей, тем, как Стужа на них воздействует. Это было интересно и мне – я ещё доучивалась, а уже работала в её лаборатории. Демини была хорошей руководительницей – направляла, но не сдерживала. Помогала мне с исследованиями… Я даже побывала за границей – в авденалийском университете. Нам дали особое разрешение, и ехали мы за счёт казны. Сейчас, наверное, в это трудно поверить. – Госпожа Торре хрипло рассмеялась, и над её головой из часов выпрыгнула деревянная птичка на проржавевшей пружине. – Дряхлая старуха, развалина, в этом рушащемся доме на краю земли… Но когда-то у меня было всё – и путешествия, и покровители, и главное – будущее, которое казалось блестящим. Химмельны нам благоволили, деньги на исследования лились рекой. Само собой, мы им были интересны не из любви к науке. Они надеялись на результат – больше препараторов, больше добычи, больше дравта, больше, больше, больше! Что ж, я тоже жаждала большего – знаний, и наград, и славы. Я была старше тебя раза в два, когда забеременела Марией, и, по правде сказать, не обрадовалась. Тогда казалось – мы на пороге открытия. Работали над тем, чтобы сделать связь между ястребом и охотником по-настоящему двусторонней; ты об этом наверняка слышала.
– Да.
– Ну, и мы многого добились. Удивительных прорывов – но все они, увы, лежали в области теоретического знания. Что до практики – случалось и там, уж поверь мне, нечто ошеломительное, но поставить результаты на поток не выходило. Химмельны теряли терпение, а тут ещё и я оказалась выбита из колеи… Но деваться было некуда – дети сами выбирают, когда явиться на свет. Нам, матерям, остаётся им подчиниться. – Её слепые глаза, казалось, зорко смотрели прямо на меня. – Родилась Мария, я разрывалась между ней и работой. Наш проект прикрыли, потом были другие проекты, помельче, но я всё не могла перестать мечтать о чём-то таком же большом, перспективном, удивительном… Мне казалось, что мы сдались слишком рано, но Химмельны устали ждать, а для работы нужны были деньги. Много денег.
Госпожа Торре закашлялась, и я подлила ей чаю.
– Спасибо… Так вот, деньги. Деньги появились, когда – будто из ниоткуда – явился этот Гнамуссон, богатый, влиятельный, любопытный. Он оказался накоротке с родственниками Химмельнов, даже, говорят, с тогдашним наследником. Денег стало много – и нам предложили работать над новым проектом. Гнамуссон привёл своих учёных – тоже Мир и Душа знают, откуда набрал… Проект был интересный, очень, очень интересный – и, хотя некоторые вещи меня смущали, я взялась за него, потому что… потому что мне всё ещё хотелось вписать своё имя в историю, девочка. Это выглядело как возможность. И я за неё ухватилась.
– Что именно вас смущало?
– Многое. Начиная с этичности методов и заканчивая тем, что я с самого начала подозревала, что Гнамуссон не говорит нам всей правды. Официально мы занимались выведением новой… породы. Представь, как изменился бы мир, если бы люди нашли способ делать препараторов самостоятельно, не полагаясь на милость судьбы и решение Арок… Сильных. Уникальных. О, это звучало соблазнительно, вот только я сомневалась, что мы работаем именно над этим, Сорта. Но я гнала от себя сомнения, потому что работа меня увлекла. Увлекла настолько, что я стала уделять Марии очень мало внимания. Она рано вышла замуж – должно быть, мечтала о семье, какой я ей дать не сумела. Ей только исполнилось шестнадцать. На свадьбе я смотрела на неё, совсем молоденькую, и терзалась виной и страхом. Жених был ей под стать – такой же мальчишка. Но я боялась зря. Они любили друг друга, и её муж оказался мудр не по годам… Через год у них появился Нэд. А в следующем году – Шествие. Усвоение у мужа Марии оказалось хорошее, и он отправился в Гнездо. Она так страдала, бедняжка. Умоляла помочь – думала, это в моей власти… Не разговаривала со мной месяц.
Лицо госпожи Торре исказилось болью. Никогда прежде я не видела, чтобы что-то взволновало её так глубоко, как эти давние воспоминания.
– Но потом всё как-то наладилось. Он служил, она занималась ребёнком. Мы с ней помирились… А после… после она пришла к нам на программу. – Голос госпожи Торре заледенел. – Тогда девчонок, забеременевших от препараторов, быстро брали в оборот. Я умоляла её одуматься. Понести от препаратора не так опасно, как понести, будучи препаратором… и всё-таки опасно. Сама знаешь. Я говорила: это может кончиться плохо, и ведь, в конце концов, у них уже был один ребёнок… Хватило бы и этого – и потом, почему не дождаться окончания службы?.. Но она стояла на своём. И хотела участвовать в программе. Она сказала: «Мама, если ты преуспеешь, если препараторов станет больше, Март быстрее вернётся ко мне. Мы должны ему помочь!» Мы – это я, она и ребёнок у неё внутри, так мне следовало это понимать. Деваться было некуда. Оставалось смириться. Но потом… наверное, потому, что речь зашла о моей дочери, моём внуке, я стала смотреть внимательнее. И чем дальше, тем страшнее мне становилось. Я убедилась: мы работали над чем-то… другим. Искали нечто иное. Само собой, я слышала о твоём Эрике Строме. Но им занимался не мой отдел. У меня были свои… подопечные. В том числе Мария. Может, дело было именно в страхе за неё… Но я всё яснее понимала: мы и в самом деле занимались селекцией. И цель у неё была не та, о которой говорил нам Гнамуссон. Все бумаги, промежуточные исследования, отчёты – всё это было только прикрытием. – Госпожа Торре невесело рассмеялась. – Я не слишком хороший человек, Сорта. Если бы не Мария, не думаю, что остановилась бы. Я была слишком увлечена, слишком жадна до знания… Я играючи находила себе оправдание… пока речь шла о чужих детях. – Она опустила голову. – А потом муж Марии погиб. Она оставалась в программе – из упрямства? Или потому, что ей всё стало безразлично? Не знаю. Она закрылась от меня. Ребёнок развивался на диво хорошо, но я боялась за её рассудок.
– Из-за… лаборатории? – Собственный голос показался мне помертвевшим, как опавшие листья.
– В первую очередь из-за гибели Марта… Он был хорошим парнем. Действительно хорошим. Разрывался между семьёй и службой. Каждую свободную минуту проводил с ними. Всегда говорил со мной так уважительно, хотя я вечно посмеивалась над ним почём зря… – Госпожа Торре тихо рассмеялась, и я увидела, что у неё на глазах выступили слёзы. – Представляешь, столько лет прошло, но даже мне больно вспоминать о нём. А каково было ей? Март был чистой душой. Редкой, доброй. Я бы никогда не поверила, что такой ранний союз может оказаться хорошим. Дети, они были просто дети. Но я уверена, Сорта… останься он жив, они бы счастливо прожили вместе до старости. Хоть в Химмельборге, хоть в самом жутком сарае окраины… Когда они были вместе, оба будто светились изнутри.
Я подумала о Гасси – о мягком сиянии, которое он излучал, о спокойствии, которое я всегда испытывала с ним рядом.
– Когда его не стало, будто часть её души откололась. Я думала, Нэд и второй ребёнок вытащат её из бездны, но она о них почти не думала. Я перевезла их к себе и часто по ночам просыпалась, когда она плакала и молилась Душе. Однажды я услышала, как она говорит: «Почему ты взяла его, но не позволишь мне умереть?» Каково матери – пусть не самой хорошей – услышать такое? – Госпожа Торре помолчала. – Дело было не в лаборатории, но из-за лаборатории ей становилось хуже. И моя тревога… моя тревога росла. Результаты тестов Марии становились всё более… любопытными. Если бы её ребёнок родился таким же… перспективным, как некоторые до него, в том числе твой Эрик Стром… о, я знала, что делали потом с матерями таких перспективных детей. Её бы не отпустили так просто – не отпустили бы никогда, и она бы этого не вынесла.
Негнущимися пальцами я подняла чайник, налила ей остывшего чая.
– Вот… выпейте. У вас нет снисса?
Госпожа Торре приподняла брови.
– Снисс? Я всегда говорила, девочка, что столица развращает даже лучших. Мы закончим эту историю и без снисса… К тому же она почти на исходе.
– Вы вытащили её?
– Разумеется, вытащила, – сказала госпожа Торре, и голос её окреп, а спина распрямилась. – Однажды я должна была стать хорошей матерью, пожертвовать ради неё всем, и я это сделала. Я подделала документы, исказила результаты исследований, тестов… все в отделе должны были поверить, что Мария потеряла дитя. Она со мной уже… не спорила. Мои друзья помогли – и всё подтвердили. Вскоре после этого я выступила против неэтичности экспериментов – грозилась дойти до владетелей, говорила, что из-за лаборатории потеряла внука. Никто не хотел, чтобы я поднимала шум, – и меня сослали сюда, от двора и столицы подальше. На это я и рассчитывала – надеялась, что здесь Мария, может быть, оправится. Кроме того, о её ребёнке не должны были узнать, а в Ильморе мы были спрятаны надёжно, как в могиле. Разумеется, я позаботилась о записях в книгах магистрата. Официально Гасси родился на год позже, чем на самом деле… а его отец в книгах не указан. – Она сделала глоток чая, поморщилась. – Я думала, что сумела провести всех, Сорта. Но судьбу не проведёшь. Марии и в самом деле стало легче. Здесь, среди лесов и простора, она была счастливее, чем в Химмельборге. Там всё напоминало о том, что она потеряла. Когда Гасси появился на свет, я стала верить, что она оправится… Он был так похож на Марта. Такой же светлый, добрый… Мария его обожала.
Каждая мышца в моём теле превратилась в камень. Старый страх вернулся ко мне – животный, головокружительный. Мария обожала Гасси – но Гасси погиб, и это была моя вина, моя вина…
Я почувствовала, как тошнота подступает к горлу, сжала подлокотники кресла.
– Тебе плохо, Сорта?
– Нет… всё хорошо. Я только… мне нужно…
На воздух. Выйти ненадолго из-под страшного, слепого, белого взгляда, из давящей, затхлой кухни. Да, там, снаружи, я соберусь с мыслями. Я справлюсь с собой.
Ведь я препаратор.
– Я же всё знаю, – произнесла она мягко. – Я давно догадалась, как именно он погиб. Даже несмотря на то, что я была уже слепа, когда это случилось, я всё поняла. Нет причин чувствовать себя виноватой, Сорта. Вы были детьми. Ты ни при чём.
Так больно. Если бы только удалось вдохнуть – наверное, стало бы легче.
А госпожа Торре улыбнулась, словно не понимала силы своих слов, пригвоздивших меня к креслу, как муху булавка, словно не видела всё это время как на ладони – несмотря на слепоту – всю мою душу.
– Почему, – с трудом выдавила я, – почему вы не сказали мне раньше… когда я…
Она откинулась на спинку кресла, вздохнула.
– Это не имело смысла, Сорта. Ты не была готова простить себя – и отпустить его. Но сейчас… я чувствую: ты изменилась. Ты сможешь простить себя – и вот тебе моё благословение.
Я помолчала, пытаясь понять, чего хочу больше – расплакаться, припасть к её коленям, закричать?
– Не злись, девочка. – Госпожа Торре покачала головой. – Вспомни себя тогда. Облегчения мои слова тебе бы не принесли. Как, кстати, вы добыли те препараты?
– На разделке, – прошептала я непослушными губами. – Унельм отвлёк старого Харнссона, когда рядом не было проверяющего препаратора. Ульм украл защитные рукавицы накануне. Мы с Гасси собрали костную пыль. Гасси сказал, для его эксперимента нужно совсем немного. Мы ушли в лес… быстро. Никто ничего не заметил.
Она кивнула:
– Так я и думала. Знаешь, Сорта, мне, конечно, льстило думать, что Гасси так умён, так уникален, потому что он – мой внук… Но дело было не только в этом. Этот дневник… его сны… В лаборатории мы занимались не только телами. Мы изучали и души… связь, которая возникает порой между Стужей и людьми. Изучать её куда труднее – ведь душу не потрогать руками. Но я всегда знала: Гасси связан со Стужей. Связан сильнее многих… Очевидно, это наделяло его знаниями и способностями, которые – особенно теперь – мы никогда уже не сможем осознать. Отрывки из дневника, которые ты мне зачитала, это подтверждают. Благодаря своей связи со Стужей он сумел провернуть этот маленький детский эксперимент… так удачно. Пусть это и стоило ему жизни, пусть я не знаю, как именно, но он это сделал… Мир и Душа, сделал! – Госпожа Торре стукнула себя сухим кулачком по колену, и на миг я увидела её прежнюю.
– Сделал, – повторила я тихо. – Что именно он сделал?
– Неужели ты до сих пор не поняла? Сделал вас с Унельмом препараторами, разумеется. Повысил ваше усвоение пропорционально тому отрицательному усвоению, которое было заложено в вас изначально.
Где-то вдалеке – как будто в другом мире – залаяла собака.
– Вы ошибаетесь, – сказала я наконец. – Это невозможно. Это… ошибка.
Ведь теперь благодаря Сердцу я знала, откуда пришла. Я была уверена, что унаследовала усвоение, пусть у моего настоящего отца оно было скромным – и, видимо, именно поэтому никак не отразилось на моём здоровье.
– О нет, не ошибаюсь. Там, в лаборатории, мы обнаружили, что не только препараторы, все кьертанцы связаны со Стужей чем-то вроде… линий, не видных глазу.
«Нитей».
– Мои коллеги из соседнего отдела наблюдали за этими линиями, но оборудование было сумасшедше дорогим, и в какой-то момент финансирование прикрыли. Я потом долго думала: потому что этот путь действительно сочли тупиковым – или потому что мы полезли куда не следует? Линии переплетались, обрывались – и стремились куда-то, как будто желая сойтись в одной точке. Мы так и не поняли, куда именно они стремились… – Она повернулась ко мне, будто гончая, взявшая след. – Интересно… может, вы с Эриком Стромом это поняли?
Я молчала.
– Так или иначе… мой коллега выдвинул любопытную гипотезу. Облик линий мог быть напрямую связан с уровнем усвоения – как тебе такое? Слабые, оборванные линии давали отрицательное усвоение. Сильные, разветвлённые – хороший уровень. Разумеется, это лишь догадки – мы ведь даже не могли сопоставить линии с конкретными людьми. Но если бы смогли… сумели узнать, что именно их ослабляет…
«Или кто».
– Но, повторюсь, чтобы продолжать, нужны были огромные деньги и помощь препараторов, сильных, хороших ястребов – а это значит, их пришлось бы снимать со службы ради участия в наших экспериментах… И учёные Гнамуссона тогда все как один подтвердили – это путь в никуда… Подозрительно, да? – Госпожа Торре отвернулась к окну, словно могла видеть игру вечернего света. – Думаю, вот что сделал Гасси, Сорта. Он нашёл способ работать с линиями. Возможно, решил попытаться… поделиться своими линиями с вами. А может, пошёл иным путём. Так или иначе, его усвоение было колоссально. Эксперимент перевернул и его – и это его убило. Ваше с Ульмом усвоение было отрицательным, но усилилось за счёт того, что сделал Гасси с линиями. Ах, знать бы, что именно… Впрочем, судя по дневникам, он действовал на уровне Души, сна, видения… Очень может быть, что он не сумел бы объяснить, даже если бы захотел.
Теперь молчали мы обе. Я убрала дневники Гасси в сумку, допила чай, поставила чашку на блюдце.
– Ну что, Сорта? – спросила госпожа Торре. – Полагаю, теперь ты задашь мне ещё один вопрос?
– Вы сказали, у селекции в лаборатории была другая задача. Какая?
Она медленно кивнула:
– Умница, правильный вопрос. Полагаю, ответ сейчас тебе особенно интересен, ведь так?
По коже пробежал холодок.
– Не понимаю, о чём вы.
– Ты ждёшь ребёнка. Полагаю, от этого ястреба. Я права? Можешь не отвечать. Я помню тебя с тех пор, с которых ты сама себя не помнишь. Мне не нужны глаза, чтобы увидеть правду. До чего удивительно всё складывается, не так ли? – Она снова прикрыла глаза. – Судьба… любопытная штука. Я вот думаю, Сорта. Останься Гасси в живых. Не стань ты препаратором… Быть может, ребёнок в твоём чреве был бы мне правнуком, м? И всё равно – необыкновенным.
Зов Стужи, её приветствие.
Я вспомнила знак, явившийся мне: спираль, означавшую моё имя в придуманном Гасси оше…
«Но судьбу не проведёшь…»
– Мне нужно идти, – сказала я глухо. – Я устала.
– Немудрено, – отозвалась госпожа Торре дружелюбно. – Кто бы не устал от безумных бредней старухи, не так ли? Я все же отвечу на твой вопрос, Сорта. Увы… Мы живём в мире, далёком от совершенства. Никогда власть имущие не потратят колоссальные деньги на то, чтобы созидать. А вот чтобы разрушать – о, потратят, не сомневайся. Целью селекции – и в этом, спустя столько лет, я уверена – было создание оружия. Я уверена также, что те, кто преследует эту цель, не остановятся. Возможно, они верят, что уже достигли её. Или избрали иной путь. Стали лучше скрывать попытки… Ведь наши исследования многих возмущали. Так или иначе, я верю: они ищут оружие – страшное, какого не знал мир. Им мог стать мой внук. Им может стать твой ребёнок – или его отец. Или кто-то, о ком мы даже не знаем… Но они ищут, Сорта. И рано или поздно найдут.
Оружие. О том же говорила Лорна.
– Что за оружие? – спросила я. – Зачем? Механикёры управляют Стужей. Если нужно, они что угодно могут…
– На континенте да, – кивнула бабушка Гасси. – Ох, Сорта… мы все привыкли к замкнутости нашего мира. Привыкли думать только о Кьертании, планировать только в рамках Кьертании. Но попробуй взглянуть на мир шире. Вспомни: там, за пределами Стужи, есть океан, а за ним – иные земли.
– Мне нехорошо, – сказала я, поднимаясь. – Мне нужно… нужно…
Госпожа Торре улыбнулась сочувственно:
– Конечно. С Марией было то же, Сорта. Ты носишь непростого ребёнка. Не обманывайся так же, как мы себя обманывали. И быть может, тебе не придётся плакать нашими слезами…
Больше я не хотела оставаться рядом с ней – ни на мгновение. Я пошла к дверям, позабыв сумку с подарками на полу, а пальто – на крючке у двери, но её голос – хриплый, насмешливый – догнал меня:
– Он не принадлежит тебе, Сорта. Ни он, ни его отец не принадлежат тебе, как Гасси никогда не принадлежал нам. Все они принадлежат Стуже…
Я рванула дверь на себя, и в кухню влетело облако сверкающих серебристых снежинок.
Сбежав по лестнице, я наклонилась, и меня вырвало в снег.
Холода я не чувствовала.
Надо мной – над рядами серых домов, теплицами и лесом – стояла, окутывая Ильмор молочно-белым сиянием, Стужа, и я слышала её зов как никогда громко, близко.
– Успокойся, – сказала я тихо, сама не зная, с кем говорю: с собой? со Стужей? с ребёнком? – Тише… Всё будет хорошо.
Слова не имели силы, никогда не имели силы. Самое важное случалось там, где не было места словам, где они не искажали образов и смыслов. Да, самым важным было то, что невозможно выразить словами, – и всем этим, невыразимым, я потянулась туда, где не было одиночества…
И почувствовала его – Эрика, почувствовала его страх, и сомнения, и гнев – будто он стоял рядом со мной и связь между нами была открыта, ощутима как никогда.
«Эрик».
Я попыталась коснуться его – но сознание уплыло в сторону, туда, где не было ни его, ни кого-то другого – где была только она, только Стужа… Мир подпрыгнул, выскользнул у меня из-под ног, и я вдруг обнаружила, что лежу на спине и у меня над головой плывут облака – медленные, долгие облака на вечернем темнеющем небе.
– Хальсон? Хальсон, ты в порядке?
Лицо Анны, непривычно встревоженное, закрыло от меня облака.
– Сорта. Что случилось?
И стало темно.