Перед тем как отправиться в город с группой кьертанских придворных, от которых позже он надеялся избавиться, Унельм в очередной раз покрутил в руках посылку Веррана.
Совершенно гладкий ящик – ни швов, ни зазоров, ни стыков. Тяжёлый, будто и не ящик вовсе, а просто брусок из неведомого материала… Головоломка? Загадка, которую под силу разгадать только адресату?
В любом случае проявлять излишнее любопытство не следовало.
В этот раз группа кьертанцев собиралась осматривать главный порт Фора.
Если очень повезёт, может, прямо сегодня удастся узнать что-то о Лио Санпо, которого называют Красным Драконом или Пятном… А если нет – что ж, Унельм изучит порт, чтобы потом, ночью, знать, куда идти. Порты Вуан-Фо наверняка кишмя кишат подозрительными и опасными людьми, а значит, осторожность не повредит.
По пути к месту сбора он зашёл к местным посыльным – в их обители кьертанцам можно было отправлять личные письма. Унельм писал на простой почтовой бумаге Олке – иносказательно, как они и договорились, – и на роскошных открытках с видами Вуан-Фо родителям и Сверчку. Тот написал ему недавно, что получил в пансионе разрешение провести часть каникул у родителей Ульма, в Ильморе. Тем лучше – но почему-то, отвечая на его по-ребячески восторженное письмо, Унельм ощутил смутную грусть.
Выдвинулись в город в закрытых шторами из золотой парчи паланкинах. Паланкины защищали от солнца и любопытных взглядов, но Унельм предпочёл бы идти пешком, глазея на людей, покидающих дворец и поднимающихся к нему, и мулов, гружённых товарами, и драгоценных коней вельмож.
По крайней мере, в городе им дали выйти, и Унельм, держась остальных – до поры до времени, – последовал за сопровождающим из Вуан-Фо, который на хорошем кьертанском рассказывал гостям о маленьком храме Тиат, построенном, по легенде, царицей летучих обезьян, и о резиденции Лин-то, пожертвованной городу после Недели Пожаров, и о фонтане Истины – туда следует бросить монетку, если желаешь доискаться до правды.
Это бы понравилось Олке – Унельм бросил в тёмную глубь две монетки: одну – за себя, другую – на удачу наставнику.
Он думал о Магнусе и Аделе, всё ещё ничем не выдавших себя, и о Рорри, умершем у него на руках, и о сне Мил, и о странном разговоре, подслушанном ею в парке… Помощь волшебного фонтана ему бы пригодилась.
В сувенирном магазинчике он купил несколько открыток и зеленоватый от времени камень. Утверждалось, что этот самый камень, извлечённый из фонтана тогда, когда из него ещё не запрещено было черпать воду, принесёт удачу владельцу. Подозрительно недорого за такой могущественный артефакт, но Унельм спрятал его за подкладку нового кошелька не без благоговения – на всякий случай.
Группа свернула на улочку, ведущую в сторону порта. Перед поворотом она расширялась, образуя небольшую площадь, облицованную красными и белыми плиточками. По краям площадь была обсажена высокими деревьями с серебристыми стволами, чьи густые ветви давали приятную тень. В этой тени собралась небольшая толпа – и там, перед ней, Унельм не без изумления увидел служителей Мира и Души в храмовых одеяниях.
Один из них оказался ни много ни мало служителем Харстедом – в парадных, вышитых серебром одеждах. Рядом с ним стояли двое других. Маттерсона, о котором ему рассказывала Омилия, среди них не было. Неподалёку Унельм заметил стражу. Защищают храмовников – или следят за ними?
Скорее всего, и то и другое.
Часть группы Ульма всё ещё толкалась у колодца, и он присоединился к толпе, внимающей служителям. Вуан-фор Харстеда был безупречен – возможно, поэтому Ульм понимал его через слово.
– Кьертания – воплощение священной пары…
«Пары»… Вероятно, в этом контексте имелась в виду «двойственность». О чём-то подобном Унельм слышал ещё на ильморских проповедях. По правде говоря, он никогда по-настоящему в них не вникал, а как только представилась возможность больше не ходить в храмы с родителями, тут же ею воспользовался…
– Мясо и дух – две стороны одного целого. Одно без другого жить не может.
«Мясо» – это, разумеется, плоть. Унельм подобрался чуть ближе, мягко, но решительно огибая других зевак, чтобы лучше слышать.
Но дальше пошло слишком много незнакомых слов. Речь, судя по всему, шла о том, что его, Ульма, родная страна самой своей раздвоенной сутью воплощает некий высший идеал существования. Доказательство тому – плоды, которыми всех и каждого щедро одаряет Стужа.
С этим последним тезисом он бы определённо поспорил.
Конечно, кому-то везло: тем, кто показывал высокий уровень усвоения, некоторым родственникам препараторов, тем, кто родился в семье побогаче, или просто тем, чей черёд наконец подошёл…
Служитель повысил голос; теперь он говорил короткими, рублеными фразами.
– Вуан-Фо – избранная земля, как и Кьертания. Здесь живут хорошие люди. И потому мы хотим поделиться с вами нашими дарами…
Это, по крайней мере, объясняло, почему императрица не воспротивилась желанию гостей проповедовать на её площадях. Пусть говорят что хотят, если это послужит успешному сотрудничеству, так ведь?
Но Унельм чувствовал: что-то здесь нечисто.
Люди в толпе выглядели взволнованными. Одни шептались, другие молча внимали словам Харстеда. Он заметил, что у многих не хватает конечностей – конечно, между Вуан-Фо и Рамашем идёт нескончаемая война, он много читал об этом.
Как жаль, что его вуан-фор настолько плох! Унельм вспомнил, как когда-то, предлагая Омилии вместе бежать из Кьертании, запальчиво говорил, что выучить чужой язык будет нетрудно. Хорошо бы она об этом забыла, потому что теперь Ульм стыдился тех своих слов.
У него, судя по всему, и в самом деле имелось то, что называют способностью к языкам. Поучив вуан-фор всего пару месяцев – правда, отдавая ему каждую свободную минуту, – Унельм понимал куда больше, чем многие из свиты. Но за эти же пару месяцев стало ясно: от совершенства его отделяют годы… если оно, это совершенство, вообще достижимо.
В диалоге с кем-то сразу становилось проще – он пускал в ход жесты и мимику, не стеснялся просить собеседников быть помедленнее, смешил их, показывал пару фокусов – и, если перед ним была одна из хорошеньких придворных дам или кто-то из бесчисленных дворцовых слуг, взаимопонимание устанавливалось быстро.
Слушать других, болтающих легко и непринуждённо, было куда трудней… А любопытно было бы больше узнать о том, что именно они думают о словах Харстеда, почему с таким интересом внимают ему. Надеются, что гости издалека даруют им спасение от вечной войны, помогут одержать победу? Мечтают о лекарствах, протезах, исцелении?..
Никто не может быть наивен настолько, чтобы верить в спасение, дарованное просто так.
Унельм увлёкся попытками понять Харстеда и людей вокруг и почти забыл о своей группе. Заозиравшись, он её не увидел – и с трудом сдержал нервный смех. В кои-то веки он не предпринимал никаких специальных усилий, чтобы ускользнуть, – и они его потеряли?
– Драгоценные дары! – говорил Харстед, глядя на толпу суровым отеческим взором. – Однажды они будут даны каждому!..
Унельма толкнули под локоть, и он чётко расслышал, как пихнувший его громко шепчет кому-то на ухо:
– А пока этого не случилось – их, друг, можно найти, и задёшево. Интересует?
Говоривший произносил слова как будто с лёгким акцентом – может быть, именно поэтому Ульм так ясно различил их на фоне общего гула.
Он быстро обернулся.
Говоривший, лет тридцати с виду, был невысок, коренаст и смугл – но его внешность отличалась от типичной вуан-форской. Слишком высокие скулы, слишком мягкий оттенок кожи, слишком светлая борода – и глаза с примесью синевы. Одет неброско – в пыльно-серый плащ с капюшоном; разумный выбор для того, кто торгует из-под полы. Чем-то он походил на городского голубя – суетливого, но осторожного.
Он поймал взгляд Унельма и вздрогнул. На мгновение оба замерли, будто звери, выбежавшие через лес навстречу друг другу и теперь насторожённо оценивающие опасность. Торговец ухмыльнулся – и заработал локтями, выбираясь из толпы. Времени раздумывать не было. Унельм последовал за ним.
Торговец двигался быстро, но не бежал – видимо, не хотел привлекать внимание. Ульм с трудом поспевал за ним. Не привычная кьертанская брусчатка – слишком уж ровное покрытие из гладкого серого камня. Слишком узкие улочки – и, кажется, становятся только уже и вот-вот собьёшь локтем вывеску с изящными вуан-форскими закорючками или лоток с жареным, пахнущим так, что глаза слезятся.
В Химмельборге он быстро поднаторел в искусстве беззлобных перепалок с недостаточно расторопными прохожими – но здесь, в Форе, всё ещё боялся стать причиной свары. Конечно, он немало читал о местной культуре, прежде чем приехать сюда, – и всё-таки кто его знает, чем именно можно ненароком оскорбить кого-то из местных?
Но торговец прибавил скорости, не оставляя ему выбора. Теперь оба они бежали, лавируя в потоке людей, устремлённых к порту.
Снова, как в Химмельборге, Ульму приходилось выслеживать кого-то – и снова на бегу досадовать, что красивые фасады домов и причудливые наряды людей проносятся мимо слишком быстро.
Из-за нового поворота в глаза Ульму ударил слепящий свет, а потом он увидел его, главный порт Фора.
Совсем непохож на ту уединённую площадку, к которой пристало их воздушное судно.
Ульм предпочёл бы с самого начала очутиться именно здесь – в трепещущем сердце чужого города.
Три высокие башни – из книг Ульм знал, что этажи под ними уходят в глубь острова почти настолько же, насколько надземные части устремлены вверх. Центральная башня – выше двух других, льнущих к ней, как подростки – в той самой точке нескладности, где она превращается в изящество, – к матери.
На острых вершинах башен – медленно вращающиеся сферы, сотворённые магией тейна, по которым золотыми строками бегут последние новости и предсказания погоды. Ульм не успел толком изумиться тому, что сумел разобрать всё это мимоходом и издалека, – магия, видимо, делала своё дело.
Светлый камень, выбранный для постройки, выглядел обманчиво хрупким, полупрозрачным. Здания казались воздушными, и легко было представить, что они – живые существа с длинными тонкими шеями и в любой момент могут оторваться от земли и улететь прочь.
Однако стоило перевести взгляд чуть ниже, всё вставало на свои места. Порт – даже такой архитектурно-изысканный – оставался прежде всего портом. Все три башни были опоясаны бесчисленными платформами, пристанями, балконами, площадками и площадочками. Одни казались неотделимыми от светлых стен, другие перемещались вверх-вниз или плавно ехали по кругу. Другие обвивали обычные для Вуан-Фо ползучие растения, третьи были укрыты куполами из стекла или бронзовых прутьев.
И среди них лавировали, причаливали и отчаливали парители, самолёты, дирижабли, планёры, махолёты и другие воздушные суда всех размеров и форм; названий некоторых Унельм не знал.
Да, это место не шло в сравнение с Парящим портом, где Унельм провёл столько счастливых дней, мечтая. Вуан-Фо, находившийся на пересечении множества торговых путей, привлекал многих.
И всё это – воздушные суда, и воздухоплаватели, и праздные зеваки, и чужие языки – совсем рядом, в паре кварталов. Один взгляд на всё это придал Унельму Гарту сил. Он наконец настиг юркого, но коротконогого торговца – и ухватил за рукав.
И призвал на помощь весь свой запас вуан-фора.
– Не бойся меня, – сказал он, подтаскивая упирающегося торговца ближе. – Я друг. Мне нужно узнать… найти… Я ищу… искать… Да погоди ты… Вот. Красный Дракон!
Тот наконец прекратил вырываться, нахмурился, а потом заливисто рассмеялся.
– «Виат-ток» – это «дракон».
– Я так и сказал.
– Нет, ты сказал «веат-то». Это куда ближе к гусенице… друг.
– А ты говоришь по-кьертански, – с облегчением выдохнул Ульм. – Какая удача.
– Да уж, удача. А ты… Ты ведь с холодного континента, так? Давно прибыл?
– Да, я недавно из Кьертании, – уклончиво отозвался Ульм. – У меня тут личное дело.
– Это я уже понял. Может, отпустишь мою руку, добрый друг? Я не убегу. Давай-ка отойдём с дороги и потолкуем.
Поколебавшись, Ульм кивнул и последовал за чужаком на обочину, где предприимчивый продавец свежих соков выставил несколько невысоких столиков, за которыми можно было передохнуть, мешая остальным пройти.
– Я куплю, – сказал чужак, увидев, как Ульм лезет за кошельком. – Лучше даже не доставать его в этих кварталах, а то можно тут же его и лишиться.
– Ясно. Спасибо.
Они, скрючившись, сели на крохотные стулья за один из столиков. Вслед за незнакомцем Ульм отхлебнул зеленоватого сока, выжатого из крупных шипастых плодов огромной железной давилкой. Сок оказался кислым, но вкусным, и Ульм сделал ещё глоток.
– Освежает с погони, – заметил он. – Извини, что преследовал. Но, мне кажется, мы можем помочь друг другу.
Торговец кивнул и сбросил серый капюшон. Высокий, с намечающимися залысинами лоб, острый нос – в тени капюшона резкость черт не настолько бросалась в глаза. Сходство с голубем усилилось.
– Возможно. Меня зовут Сверртон, а тебя, добрый друг, как зовут?
– Сверртон, – недоуменно повторил Унельм. – Ты из Кьертании?
– Никогда там не бывал. А вот мой отец оттуда.
– Вот как. Он… живёт не в Кьертании?
– Теперь уж и не знаю. Давно его не видал. – Сверртон улыбнулся. – Они с матерью познакомились в порту. Любовь была яркая, но недолгая. Она назвала меня в честь него – милый жест, но имечко, я тебе скажу, для Вуан-Фо так себе. Он меня и кьертанскому научил, пока мы все вместе жили. Но он был из наших, вольная птица – долго на одном месте не сидел. Так что остался бедняга Сверртон без отцовского воспитания… Ну а ты?
– Гасси.
Они по-вуан-форски пожали друг другу запястья и продолжили цедить сок через длинные соломинки.
– Итак, Гасси, ты ищешь…
– Красного Дракона.
– Никогда о таком не слышал.
– Да брось. Ты сразу понял, что речь о нём, – и меня поправил.
– Правда, что ли? А я такого и не припомню. Память моя не так хороша, как хотелось бы, не так…
– Что ж, видимо, я ослышался. Но у него, знаю, есть и другие имена. Перечислить все?
– Пока не надо. Лучше скажи… почему ты решил, что я могу помочь?
– Потому что ты предлагал людям купить препараты по дешёвке? – Унельм пожал плечами. – Извини. У меня нет времени играть в игры. Я не какой-то там сыщик, я здесь вообще, можно сказать… на отдыхе.
– Кьертанец на отдыхе желает встретиться с Красным Драконом.
– Не для себя. – Унельм понизил голос. – Слушай, я вижу, ты знаешь, где его найти. Лично мне ни от тебя, ни от него ничего не нужно. Мне только передать ему кое-что.
– Вот как… – Сверртон нахмурил густые тёмные брови, и как будто и без того смутных кьертанских черт в его облике стало ещё меньше. – И от кого же?
Ульм колебался. Ему очень не хотелось и дальше обременять себя загадочной коробкой.
В кои-то веки он и в самом деле не намерен ни во что лезть – только избавиться от злосчастной посылки.
– Дерек Хольстон, – тихо сказал Ульм. – Посылка от него. Для Красного Дракона. Поможешь? Я могу заплатить – мне бы, если честно, только разобраться с этим поскорее, и всё.
Лицо Сверртона оставалось непроницаемым, но на имени Дерека Хольстона он быстро моргнул, а дослушав Ульма, кивнул.
– А ты ведь очень везучий, друг, знал это?
– Да. Но, по правде говоря, много везения не надо, чтобы понять, что такой, как ты, знает того, кто мне нужен.
– Такой, как я, знает всех в этом городе, – произнёс Сверртон гордо. – Помощь старины Сверртона по дружбе обойдётся недорого – мы в Вуан-Фо славимся гостеприимством. Всего пять морд, и…
– Грабёж, – быстро сказал Ульм. – Но парочку найду.
Он уже знал, что мордами здесь называют золотые – из-за изображённых на них львов, могучих хищников, давно вымерших, но оставшихся жить на гербах некоторых знатных семей и реверсах монет.
– Идёт, – легко согласился Сверртон, и Ульм понял, что его надули. – Сможешь вернуться вечером?
– Не раньше полуночи, – сказал Ульм, прикидывая, во что ему встанет эта вылазка. – Где встретимся?
– А вот прямо здесь – видишь вывеску напротив? Буду ждать под ней. Тебе повезло, говорю тебе, друг. У порта всегда хватает стражи, но со мной это не проблема.
– Я ведь уже согласился на две монеты.
Сверртон улыбнулся:
– Более того – сам предложил. Ну, тогда до скорого, Гасси.
По счастью, он не стал провожать Ульма. Убедившись в этом, тот ускорил шаг, направляясь к порту. Если повезёт, группа даже не успеет заметить его отсутствия. Остаётся их найти.
Прижимая локтем кошелёк, Ульм сам не заметил, как начал насвистывать, радуясь новому везению.
Он вытащит Мил, избавится от коробки – а потом весь ночной Фор будет принадлежать им.
Всё пройдёт замечательно – иначе не может быть.
В Золотой дворец вернулись к закату, и Унельм поспешил к себе – переодеться к ужину. Как и остальным членам посольства, ему подарили традиционную вуан-форскую одежду, и это было кстати. Слишком богато украшена для ночных вылазок – но если накинуть сверху плащ и подвернуть рукава…
По крайней мере, за ужином скромничать нет нужды – он предвкушал, как после горячего душа облачится в светло-кремовый халат, расшитый чёрными птицами и цветами, и свободные штаны, метущие пол. Дома, в Кьертании, он произведёт в таком наряде фурор… При мысли о неизбежном возвращении у Ульма сжалось сердце.
Годами рассказывать о том, как однажды тебе посчастливилось вырваться… Неужели на этом всё?
Он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Прямо сейчас он – в Золотом дворце на вершине Фора. И будет пить вино этих дней допьяна – а что потом, то будет потом.
Унельм свернул в коридор, ведущий в сторону выделенных свите Химмельнов покоев, и увидел Аделу Ассели.
Она стояла у окна и плакала.
Странное дело – её совершенное лицо делалось от слёз ещё прекраснее.
Она сняла очки в золотой оправе и держала их в руке – вместе со вскрытым конвертом из коричневой бумаги.
Кьертанская бумага. Адела Ассели получила письмо из дома и плакала – открыто и неосторожно.
Помимо воли, Ульм почувствовал, что сердце его смягчилось к ней – в конце концов, она была плачущей женщиной, вдобавок сказочно красивой. Как-то не вязались эти слёзы с её возможной связью с Магнусом, с нечеловеческой природой.
Так или иначе, любой плачущий уязвим. Унельм решительно двинулся вперёд.
Адела резко обернулась, торопливо вытерла слёзы, нацепила очки.
– Простите, – смиренно произнёс Унельм, – не хотел помешать. Просто шёл к себе.
Помедлив, она кивнула – молча, будто слуге, – и Ульм ощутил смутное раздражение. Зато стало легче говорить с ней.
– Всё в порядке?
Она вскинула голову, будто с нею говорил оживший барельеф.
– Простите?
– Вы плакали, – пояснил Унельм. – Я подумал, что-то стряслось.
– Благодарю. Всё в порядке. – Её тон ясно говорил: разговор окончен, но Ульм не собирался отступать.
– Если из дома пришли плохие новости, может, стоит обратиться к Химмельнам? Возможно, они найдут способ раньше времени отправить вас назад.
– Я же сказала, всё в порядке, – сказала Адела, но в её голосе не было ни гнева, ни резкости, на которые Ульм втайне рассчитывал, – только усталость.
Снова механически кивнув ему, она пошла прочь – прямая, высокая.
Унельм задумчиво смотрел ей вслед. Если Адела и в самом деле шпионка Магнуса, что могло её так расстроить?
А может, она просто женщина. Обыкновенная женщина, расстроившаяся из-за вестей от мужа или любовника. Последнее, с учётом Рамрика Ассели, вероятнее.
Но если Омилия и в самом деле видела, как та исчезла без следа, Адела никак не могла быть обыкновенной женщиной.
Унельм снова тряхнул головой. Прямо сейчас – душ, и роскошный наряд, и шикарный ужин, а потом – самоубийственная попытка выбраться из дворца вместе с Мил.
Если бы он, подобно госпоже Ассели, умел без труда переноситься с места на место, он бы уж точно не плакал.