– Госпожа, к вам служитель Харстед.
– Какая радость, – пробурчала Омилия. – Мне надо одеться.
– Я скажу, что ему придётся подождать.
Покои, предоставленные императрицей Омилии, были огромны. Как вообще получилось, что архипелаг, вечно страдающий от нехватки земель, породил подобную архитектуру?
Золотой дворец, дом императорской семьи, разместившийся в самом центре Фора, главного острова, был раза в три больше отчего дома Омилии – или, по крайней мере, такое впечатление создавалось из-за обилия уходящих вверх витых башенок, и лёгких подвесных мостов между ними, и застеклённых галерей, и анфилад, казавшихся бесконечными…
Здесь не было ничего подобного дворцовому парку, но лианы и зелень, хищные яркие цветы, ловящие равно надоедливых мух и изящных бабочек, и так были, казалось, повсюду – свешивались с крыш галерей, обвивали колонны, заполняли прогулочные мосты и площадки… И среди всего этого буйства зелени – птицы, перекликающиеся на все лады. И огромные попугаи, белые и нежно-розовые, и зелёные певчие птички с алыми хохолками, и крошечные колибри, не больше крупных жуков, и хитрые синие орломы с золотыми глазами… Пару раз, просыпаясь утром, Омилия заставала одну такую на своём письменном столе. Птица, поблёскивая золотом глаз, деловито склёвывала крошки от печенья с серебристого блюда.
Вообще природа вторгалась здесь повсюду, люди же, возможно осознав тщетность борьбы, не просто уступали – использовали это себе на пользу. Во внутреннем дворике, открытом солнцу, – там, куда вели все коридоры, – разливалось прозрачным прохладным сердцем дворца идеально круглое озеро Лок-кто, которое, как знала Омилия по рассказам, сотни лет назад, избрав место для строительства, безуспешно пытались осушить силами науки и магии.
Члены императорской семьи и их приближённые проводили долгие летние дни у этого озера, и важнейшие для судеб жителей Вуан-Фо разговоры велись здесь, на маленьких лодочках с украшенными золотыми статуями носами, под бумажными разноцветными зонтиками.
Не рады здесь были только летучим обезьянам и вели с ними нескончаемую борьбу. Сотни слуг с утра до вечера занимались только тем, что, поливая и подстригая растения, нет-нет да и охаживали длинной палкой с крюком на конце очередную крылатую гостью, визжащую от возмущения.
Покои Омилии располагались на девятом этаже – она не привыкла смотреть на мир с такой высоты. Одно из окон выходило на то самое круглое озеро и внутренний двор, другое – на мир за пределами дворца. Где-то там, у подножия горы, на которой стоял Золотой дворец, змеилась каменная дорога, по ней беспрестанно двигались вверх и вниз повозки, запряжённые лошадьми и мулами, и торговцы и поставщики с огромными корзинами на плечах, и воздушные кареты вельмож… Дальше: Фор-Тиат-Рек с рубиновым храмом Тиат, одним из чудес света, где к огромной статуе восседающей богини вело семьсот семьдесят семь ступеней, – Омилия знала, что богатые люди поднимаются туда на воздушных повозках или в паланкинах, – и дома знатных семей, и шумная торговая площадь, и раскинувшиеся широко зелёные парки, словно в объятиях баюкавшие сиреневые воды Виарто…
Прямо посреди её покоев играл радужными струями фонтан с водой, пригодной и для питья, и для умывания. На дне переливчато мерцал крупный жемчуг, над которым лениво шевелили хвостами серебристые рыбы, очищающие воду. В углах комнаты неярко светилась лиловым магия. Её силами в комнате становилось светлее или темнее, холоднее или теплее, и она же наполняла воздух запахами вербены или розового масла, корицы или вишнёвого цвета – чего бы ни пожелала гостья.
Шкатулка для украшений запиралась намертво и открывалась по слову-паролю, известному лишь хозяйке. Ковёр у постели прорастал крошечными белыми цветочками, щекотавшими ступни…
Каждая деталь таила в себе маленькое чудо – но прямо сейчас Омилия остро нуждалась в других чудесах.
Она быстро накинула тонкую шаль, расшитую снежным узором, поверх голубого ночного платья, убрала волосы в свободную косу, отмахнувшись от помощи Веделы.
– Теперь пусть войдёт.
В конце концов, лучше разделаться с этим как можно быстрее. До сих пор – наверняка не без стараний Маттерсона – верховный служитель держался от неё на расстоянии.
Но никакое везение не длится вечно.
– Пресветлая госпожа, светоч Кьертании, приветствую вас. И благодарю, что любезно согласились…
Старый лис.
Омилия церемонно кивнула ему, скромно опустила глаза, не забывая поглядывать из-под ресниц. Что ему нужно? Будет ли он говорить от своего имени – или от имени Кораделы?
Он стоял слишком близко к ней – она чувствовала его дыхание, пахнущее мятой и старостью.
Отвратительно. Как намекнуть Веделе, чтобы она отвлекла его на себя?
Неужели он и вправду любовник Кораделы?
Если так, Омилия понимала собственную мать ещё меньше, чем думала прежде.
Не с Харстедом рядом ей хотелось бы стоять.
Они были в Вуан-Фо, кажется, целую вечность, и только сегодня вечером, если повезёт, если всё получится, она наконец увидится с Унельмом наедине.
Пока удивительный, летающий, золотистый, дымчатый мир, обещавший столько свободы, разочаровывал. Её дни были всё так же наполнены приёмами, встречами, светскими раутами, общением с людьми, с которыми общаться не хотелось… Словом, не слишком отличались от дней в Химмельборге. Но она старалась не отчаиваться раньше времени.
По крайней мере, почти каждый день Унельм был совсем близко – на прогулках и массовых мероприятиях и во время выходов в город… Они могли украдкой обмениваться взглядами и улыбками, и по многу раз в день летали от одного к другому письма через Веделу – чаще, чем когда бы то ни было.
– …Я хотел бы, чтобы вы присоединились. Это вдохновит всех.
Он умолк – похоже, и в самом деле не собирался продолжить, а она, как назло, отвлеклась и всё прослушала.
– Я понимаю вас, служитель, – произнесла она медленно. – Разумеется, понимаю. Но, как вы знаете, здесь, при дворе, у меня много обязательств перед нашими хозяевами…
– О, само собой! – Он улыбнулся и покачал головой. – Но это не займёт много времени. И вы ведь наверняка собирались в город в ближайшее время. Просто сообщите мне или любому другому служителю накануне – мы всё сделаем, чтобы вам не пришлось надолго отвлекаться от ваших планов.
«О чём ты? О чём?»
– Что ж, хорошо. – Ничего другого ей не оставалось. – Я непременно сообщу, служитель.
– Прекрасно! – Вид у него был и в самом деле неприлично довольный – как у кошки, только что сожравшей мышь. – Поверьте, вы не пожалеете, что приняли приглашение. Уверен, юная пресветлая наследница, вы получите много пищи для раздумий. Кроме того…
– Харстед.
Дверь отворилась неслышно, и оба они обернулись, услышав голос владетеля. Харстед тут же согнулся в поклоне, Омилия преклонила голову.
– Отец.
– Дочь. – Он улыбнулся, знаком показал, что можно распрямиться. Служитель так и остался стоять полусогнутым, и Омилия ощутила мстительное удовольствие.
– Служитель, вы можете идти. У меня дело к дочери, и лишние уши нам не нужны.
– Да, пресветлый владетель.
Даже самый придирчивый наблюдатель не нашёл бы в его взгляде ничего, кроме подобострастия.
Владетель кивком отослал и Веделу; оставшись с дочерью наедине, тяжело опустился в кресло, вытянул ноги.
– Как дела? Надеюсь, ты не скучаешь здесь? Догадываюсь, что скучаешь. Но ничего, Омилия, потерпи немного. Первые недели дел всегда больше всего, но свободного времени станет больше. И тогда – лови удачу за хвост. – Он подмигнул дочери, и она улыбнулась в ответ.
– Чего хотел от тебя этот старый орм?
– Если честно, я плохо слушала, – честно призналась она, и отец расхохотался.
– И правильно сделала. Корадела и сама опутана их сетями и, дай ей волю, всю страну ими опутает. Ты пошла в меня, дочка. В тебе куда больше здравого смысла.
Омилия вспомнила его кабинет – модели летательных аппаратов, заспиртованные диковинки…
– Благодарю, отец.
– Я пришёл по делу. Хочу взять тебя с собой на переговоры. Тебя многому учили учителя, но жизнь научит лучше любого учителя. Наблюдай и запоминай, а потом мы обсудим увиденное. Идёт?
Она кивнула, слишком взволнованная, чтобы что-то сказать…
И снова ощутила извечную раздвоенность. Одной её половине не было дела до советов и государственных дел – всё, чего ей хотелось, лежало за пределами Золотого дворца, там, где свобода, и ветер, и самые разные люди… Там, где Унельм. Другой льстило приглашение отца – впервые она будет присутствовать на мероприятии такого уровня.
– Мне ведь не надо объяснять, что говорить тебе там не нужно? Только слушать.
– Конечно, отец.
Он кивнул:
– Хорошо. Тогда одевайся. Нас ждут в южном святилище Тиат через час.
Насколько было известно Омилии, пышный культ богини Тиат давно имел куда большее символическое, чем религиозное значение; тем не менее мало что на архипелаге случалось без упоминания её имени. Все самые важные переговоры тоже велись в святилищах – традиция сохранилась с тех пор, когда даже самые хитроумные вельможи не смели лгать в священных стенах.
Впрочем, Омилия подозревала, что и древняя благочестивость, копни поглубже, оказалась бы на поверку сильно преувеличена.
Ведела помогла ей переодеться в один из нарядов, подаренных императрицей. Широкие шёлковые штаны, рубаха поверх, длинная накидка без рукавов, высокий воротник – местный фасон, но всё выполнено в бирюзовом и тёмно-синем тонах и вышивка по низу рукавов точь-в-точь повторяет традиционный кьертанский узор.
Соединение двух культур – милый знак гостеприимства или нечто большее?
Для того чтобы соорудить из её не слишком пышных волос приличествующую случаю причёску, пришлось позвать на подмогу ещё одну служанку – из любезно предоставленных императрицей. Она говорила на ломаном кьертанском, много улыбалась и кланялась и меньше чем за полчаса превратила жидковатые светлые пряди в настоящую корону из кистей и кос, причём, насколько могла заметить Омилия, не без труда следя в зеркале за быстрыми движениями её ловких рук, не использовала при этом ни валиков, ни искусственных волос.
Зато душистого масла не пожалела – вдыхая резкие, чужие запахи незнакомых цветов, Омилия задышала ртом.
– Спасибо, очень хорошо получилось, – сказала Омилия, и девушка засияла, заулыбалась; эти слова она точно могла понять. – Вот, возьми.
Она хотела подарить служанке одну из своих золотых заколок, но та испуганно замотала головой и продолжала трясти ею, пока Омилия со вздохом не отпустила её восвояси.
– Что это она?
– Она вас не знает, госпожа, – сказала Ведела. – Вдруг потом её обвинят в воровстве?
Об этом Омилия не подумала.
– Как динна Ассели? – спросила она. – Что-то новое?
Служанка покачала головой:
– Ничего. Точнее, всё то же. Никому не писала, даже мужу… Ну, не считая того, самого первого письма, про которое мне не удалось узнать. Читает книги. За общими трапезами, говорят, молчит. С её служанкой мне пока не удалось разговориться, но вечером планируют небольшую пирушку для прислуги. Думаю попробовать ещё раз.
– Хорошо. Ещё какие-нибудь новости?
Ведела покачала головой:
– Нет. Разве что… Господин… то есть служитель Харстед. Вчера я видела его у ваших покоев – но, возможно, он просто хотел сказать вам то, что сказал сегодня.
Омилия нахмурилась:
– Возможно… Спасибо. Хорошо, что сказала. Теперь идём. Ну и пахнет же это масло, да? Ладно. Всё можно выдержать – впереди ведь вечер!
Ведела вздохнула неодобрительно, но, как всегда, последовала за госпожой.
Южное святилище Тиат показалось Омилии неожиданно скромным. Ни высоких статуй, которыми славился рубиновый храм Фор-Тиат-Река, ни огромных золотых чаш, наполненных водой Виарто, ни отделанных драгоценными камнями кабинок для молитвы.
Направляясь к месту по левую руку от отца за простым круглым столом, в круге света, падающего в центр затемнённого зала через окно в крыше, Омилия догадалась. Южное святилище использовалось преимущественно для обсуждения государственных дел – молитвы или бдения проводились здесь редко. Разумно избавиться от мест, в которых может притаиться шпион – или бесшумный и быстрый, как смерть, убийца с бледным лицом уроженца Рамаша…
Кроме владетеля и наследницы, за столом со стороны Кьертании были только пара отцовских советников и переводчик – Омилия неожиданно остро ощутила численный перевес хозяев, когда, опоздав всего на минуту – и всё-таки опоздав, – в зал явилась императрица Тиата в сопровождении дочерей, советниц, охраны.
После долгих и пышных приветствий, когда все расселись, начался разговор. Как положено, говорили об изменениях климата, и о последних новостях из Кагадки, и об авденалийских тканях, с неожиданным успехом заполонивших международный рынок…
Омилия с удовлетворением отметила, что понимает почти всё – во всяком случае, пока слушает сосредоточенно, – и это несмотря на пышные словесные кружева. Вуан-фору эта цветистость вообще свойственна – даже в базарной толчее, и уж тем более здесь.
Императрица в разговоре не участвовала – медленно переводила взгляд с лиц кьертанцев на лица своих людей, не улыбалась и не хмурилась.
Следить за разговором становилось труднее – речь зашла о торговых путях и ввозных пошлинах.
Но она крепилась, понимая: всё, о чём говорится сейчас, – только закуски, подаваемые перед основным блюдом.
Дым от курильниц, запрятанных в тёмных углах, пах душным цветением. Глаза слезились, но Омилия держала спину прямо и старалась отвечать на взгляды сопровождающих императрицы не мигая, лишь слегка приподняв уголки губ – ровно так, как советовала бы мать.
– К сожалению, ситуация в Алой пустыне продолжает ухудшаться, – произнесла одна из императорских советниц, старуха, покрытая татуировкой.
Речь шла о бесконечных войнах за тейн – то, из-за чего вуанфорцам в первую очередь столь остро необходимы препараты. Косметика на лицах, драгоценные игрушки для знати – лишь приятная деталь на более масштабной картине.
– Печально слышать, – отозвался отец. – До нас доходили сведения о последних действиях рамашцев на поле боя. Мы осуждаем их.
«И вместе с вами скорбим о погибших», – добавила бы мать.
Императрица медленно кивнула – качнулась величественная причёска – и наконец присоединилась к беседе.
– Поле боя – полбеды, – произнесла она хрипловато, как человек, который не привык к разговорам. – Но рамашцы атаковали несколько наших станций по добыче тейна. Погибли невинные – не воины, старатели. Каждая капля их крови, упавшая на алый песок, для нас – потеря невосполнимая. Это зло Вуан-Фо не может оставить безнаказанным.
Насколько Омилия знала из книг, по которым освежала свои знания о регионе, Вуан-Фо не гнушался делать то же самое в отношении рамашских станций. Но она с готовностью придала лицу приличествующее моменту выражение возмущения и сочувствия.
Владетель кивнул:
– Любой правитель согласился бы с вами.
– Вы знаете, что окончательное решение спора о тейне – вопрос выживания для Вуан-Фо. Сохранения нашей культуры, нашего образа жизни, – продолжила императрица.
В этом она не лукавила. Однако тейн был основой жизни и для Рамаша.
Вуан-Фо извлекал из тейна магию, рамашцы – нечто иное, положенное в основу мощнейших вычислительных машин и всего того, что они приводили в мир.
Сокровище Алой пустыни было равно необходимо и рамашцам, и вуанфорцам. Кроме того, добывая его разными способами, и те и другие постепенно меняли самый характер тейна, а значит, и возможный метод его использования… Баланс можно было бы соблюсти, не пересекай ни одна из сторон так называемую золотую границу. Но на деле не проходило и года без попыток прорвать её – ведь захвативший Алую пустыню целиком получил бы всё и навеки сокрушил бы соседа.
Никто не мог уступить.
– Если баланс сил сдвинется дальше, рамашская зараза распространится слишком далеко. Сама магия как основа нашей жизни окажется под угрозой.
Голос императрицы звучал спокойно, почти вяло. Трудно было поверить в серьёзность опасности, о которой она говорила, – но Омилия чувствовала, что воздух трепещет от напряжения.
Императрица умолкла, будто утомившись, и старая советница, словно принимая мяч в игре, добавила:
– Разумеется, сейчас не идёт речи о том, чтобы сдвинуть золотую границу. Мы не стремимся стать угрозой Рамашу и ответить вероломством на вероломство…
«Пока что».
– …но нам необходимо освободить станции и заставить рамашцев вернуться за золотую границу, туда, где им место… В соответствии с договором, о котором они в очередной раз сочли возможным позабыть, как только представился случай. Даже у ящеров, населяющих пустыню, больше чести. Да, они убивают больше мелкой живности, чем могут съесть, но, по крайней мере, не подличают и не лгут.
Владетель кивнул. На его месте Омилия хранила бы молчание как можно дольше, предоставив хозяевам самим изложить свою просьбу, – но отец заговорил.
– Кьертания понимает вашу нужду.
Императрица кивнула одной из дочерей – изящной, как лилия, со взглядом непроницаемым, как безлунная ночь, – и та улыбнулась владетелю, заставив Омилию вспомнить, что рядом с ней сидит не только её отец и владетель, но ещё и мужчина.
– Нет способов, которыми мы не были бы готовы отблагодарить вас и отплатить за вашу дружбу, – пропела она голосом сладким как мёд. – Моя императрица и мать, все мы сделали бы всё возможное, чтобы избежать новой просьбы о помощи. Однако кровь павших взывает о мщении. Алое солнце взошло для столь многих…
Омилия с изумлением увидела, как две сверкающие, как хрусталь, слезинки сбежали по идеальной коже и сорвались с точёного подбородка.
– Нам требуется произвести больше оружия, и поскорее, – добавила старая советница голосом расчётливого дельца – без следа медовой мягкости. – Если будем действовать быстро, отбросим их за золотую границу раньше, чем наступит новая весна. – Она кивнула высокому мужчине, сидевшему по левую руку от императрицы, и тот пустился в долгие объяснения, которые – из-за обилия слов и выражений, относящихся к деталям ведения войны, – Омилия понимала лишь отчасти.
Зато она хорошо понимала другое: вуанфорцам требовались препараты, много препаратов для их оружия и их войны, но до сих пор они ни слова не проронили о том, чем, кроме благодарности, собираются расплатиться.
Заговорил один из отцовских советников – медленнее обычного, поглядывая на переводчика.
– Нам потребуется серьёзная поддержка Кориталии, если владетель сочтёт нужным принять такое решение…
Отец выглядел недовольным, но Омилия ощутила невольную симпатию к советнику.
И при чём здесь Кориталия? Омилия припомнила свои уроки. Конечно, именно там, в глубине маленького зелёного континента, производились контейнеры, делающие возможной переправку препаратов через океан. Кьертанская альтернатива была слишком долгой и сложной в производстве – и не закрывала потребности экспорта… Вуан-Фо нужны были большие партии, и быстро. Потребуется помощь Кориталии, а значит, за нее тоже придётся расплачиваться.
– Разумеется, мы предоставим достаточно товаров, чтобы правители Кориталии также не остались внакладе, – отозвалась советница, поблёскивая непроницаемыми тёмными глазами. – Специи и шелка, грибы и икра, золото и вина… Мы ничего не пожалеем ни для них, ни для вас…
«Ничего, кроме магии».
Магия была для вуанфорцев не менее ценна, чем препараты – для Кьертании. И всё же многие при дворе здесь сияли пылью, носили протезы из даров Стужи… Кровь и плоть её родины, купленные ценой жизни препараторов, здесь превращали в оружие.
Между тем магии, которая могла бы столь многое изменить в жизни Кьертании, было место только в паре драгоценных игрушек, подаренных владетелю… не более.
Омилия видела: и отец, и советники постепенно подводят хозяев к разговору о ней – так хищная птица сужает круги, готовясь упасть на добычу.
Она сама не заметила, как, невольно увлёкшись, слишком сильно наклонила корпус вперёд, приоткрыла рот, – отец едва заметно качнул головой, нахмурившись, и Омилия, покраснев, выпрямилась.
– …Мы давно говорим об этом, но…
– …Разумеется, нельзя переоценить угрозу, с которой вы сталкиваетесь каждый день, и всё же…
Жадно Омилия впивалась взглядом в лица вуанфорцев, но они оставались абсолютно непроницаемыми. Искусство переговоров было доведено ими до совершенства – или, может быть, это у неё не хватало опыта распознать оттенки того, что таилось за спокойствием этих глаз.
Заговорила императрица. Её лицо ожило – слегка приподнялись уголки губ, сверкнули глаза под тёмными от косметики веками.
– Ваш дар неоценим – мы не смеем просить у вас столь многого, не имея намерений вручить однажды дар равновеликий. Золото не сияет ярче магии, вино не пьянит сильней, чем она. Когда, милостию Тиат, мы одержим победу над рамашской угрозой, когда отбросим их за золотую границу, Алая пустыня вновь засияет нам и тейн изменится – бо́льшая его часть обратится к Вуан-Фо. И тогда, подобно ярости пустыни, возродится…
Омилия перестала слушать. За цветистыми выражениями императрицы ясно читалось одно: никакой магии кьертанцам не светит, пока достаточное количество тейна в недрах Алой пустыни – и что такое это «достаточное количество»? – не изменит характер под нужды Вуан-Фо. Чтобы это случилось, людям императрицы нужно отвоевать изрядную часть пустыни себе – и Омилии хотелось верить, что хотя бы потом отцу дадут конкретные цифры. Сколько именно Алой пустыни нужно, чтобы вуанфорцы пустили часть магии на экспорт?
Да случится ли это вообще?
Императрица вновь замолчала, будто утомившись, и заговорили её советница и дочь. Они говорили – одна деловито, а другая сладко – о великих свершениях, союзе технологий, какого не знал мир…
Всё это – в будущем.
Советники отца хмурились. Владетель слушал молча, но Омилия чувствовала волны удовольствия, исходящие от отца. На него медовые речи действовали – дочь императрицы назвала его великим вождём и теперь говорила о том, как принятые им решения изменят лицо всего мира.
Всё это походило на мысли самого отца, которыми он делился с Омилией, – мысли о новой, открытой Кьертании, о пути развития, которого она прежде не знала.
Это звучало прекрасно – но прямо сейчас Вуан-Фо не обещал ничего, кроме увеличения экспорта идущих на холодный континент товаров. Кроме того – красивые слова и щедрые, но туманные посулы.
Омилия вспомнила злые, полные горечи слова матери, которая говорила о растущих долгах Химмельнов. Тогда она подумала, что Корадела преувеличивает, – но прямо теперь понимала, как именно такое могло произойти.
Она с трудом дождалась конца разговора. Множество слов было сказано, но по итогам многочасовой беседы – ни одного решения. Омилия знала: конкретным договорённостям будут предшествовать новые и новые разговоры, и приёмы, и балы, и встречи в тени и на свету – в блеске драгоценного круглого озера…
Тем не менее общее направление происходящего было ясно.
Вуанфорцы готовы осыпать Кьертанию золотом, не меньше.
Но и не больше.
Через пару невыносимых часов все переместились в пиршественный зал. Блюда, тонущие в густых сладких соусах и ароматах специй, здесь подавали не все разом, как дома, а одно за другим, и Омилия развлекалась, гадая, что перед ней – креветки, рыба, фрукты? Бо́льшая часть лакомств – сладких, липких, подчёркнуто изысканных – казались ей совершенно одинаковыми.
Омилию посадили по левую руку от императрицы – в прошлый раз отца удостоили этой чести, – и наконец она смогла лучше рассмотреть её лицо, пытаясь найти хоть какие-то признаки возраста. Тщетно. Безупречно алый рот, хищные стрелки, проведённые чёрным по нижнему веку; жёсткие, решительные линии.
Императрица поймала её взгляд, наклонилась ближе.
– Тебе не было скучно?
Омилия набрала побольше воздуха в лёгкие – конечно, её вуан-фор хорош, должен быть хорош, но не по себе делалось от мысли, что сейчас оценивать его будет императрица Тиата.
– Когда я была юна, как ты, меня порой утомляли долгие обсуждения государственных дел. Мать каждое утро следила за тем, чтобы служанка затянула на мне жёсткий корсет из золотых планок, чтобы я держала спину прямо.
Она приглашающе улыбнулась, и Омилия улыбнулась в ответ.
Предыдущая Тиата и Корадела могли бы, наверно, подружиться.
– Теперь я благодарна матери – и так же забочусь о собственных детях. Однажды они будут благодарны мне. Ты ведь видела моего сына, Кан-то?
Началось – ну конечно. Омилия покачала головой.
– Ты видела его. Он встречал вас вместе со мной, когда вы прибыли в Фор.
Конечно, Омилия помнила – сложно было не догадаться, зачем императрица прихватила с собой сына, ровесника кьертанской наследницы. Она совсем не запомнила его лица – только драгоценные, расшитые золотом и камнями одежды.
– Хочу показать тебе ещё кое-что.
Императрица сунула руку куда-то за пояс – Омилия напряглась, – а потом показала маленькую лиловую змейку, свернувшуюся кольцами на ладони. Грациозная игрушка из тейна, змейка ожила, качнулась в сторону Омилии.
– Не бойся. Она касалась моего сына – теперь коснётся тебя.
Омилия не успела спросить, зачем это нужно, или убрать руку. Трепещущее жало, будто сотканное из тумана, легко тронуло её запястье, а сразу вслед за тем змейка изрыгнула в воздух – одну за другой – три одинаковые белые искры и одну золотую. Мигнув, искры растворились в воздухе, а змейка обмякла у императрицы в руке.
Тиата одобрительно кивнула:
– Если вы с Кан-то станете женой и мужем, этот брак будет благословен. Троих сыновей и одну дочь подарите вы друг другу.
Омилия с трудом удержалась от того, чтобы закатить глаза, но игрушка её впечатлила. Что бы показала такая змейка, коснувшись её и Унельма?
Она почувствовала, что краснеет, но императрица, конечно, истолковала это по-своему.
– Это то, что будет, если вашему браку суждено состояться. Но суждено ли? Никто из нас не знает наверняка. Кроме того, не одна судьба меняет мир – есть ещё и воля.
Омилия не успела ничего ответить – между ними уже ставили новое блюдо с огромным осьминогом, разметавшим щупальца по горе мелко колотого, окрашенного соком ягод льда.
Отцовские комнаты выглядели ещё богаче тех, что предоставили ей, неприлично богато. Лепнина на потолке искрилась золотом и алыми камнями, сиреневые воды струились в тонких каналах у самых стен, дно фонтана посреди комнаты было устлано грудами жемчуга, и между розовыми и лиловыми подводными цветами били хвостами редкие рыбы.
Омилия покосилась на рыб с новым подозрением. Интересно, как именно императрица и её двор слушают, о чём говорят высокие гости?
Кажется, отец об этом не слишком задумывался.
– Ну что, дочь? – спросил он, знаком приглашая её сесть напротив в одно из обитых драгоценной парчой кресел. – Как прошёл ужин? Императрица говорила с тобой?
– Только немного – о своём сыне. Сказала, если мы поженимся, подарим ей четверых внуков.
Отец выглядел смущённым.
– Ты и сама понимаешь, Омилия, разговоров об этом не избежать. Но, я уверен, у нас впереди ещё достаточно времени, чтобы принять решение. Год, может быть, даже два… Спешить некуда. Но поддерживать интерес в тех, кто… заинтересован, может быть полезно.
«Могу ли я рассчитывать и на другие поездки, отец?»
– Ну, об этом в другой раз. Сейчас важнее другое. Ты побывала на совете. Что думаешь?
Омилия помедлила. Сейчас нужно быть осторожной, очень осторожной.
– Спасибо, что пригласил меня. Для меня это много значит – присутствовать при таких важных разговорах, там, где вершатся судьбы…
Он махнул рукой, но Омилия видела – ему приятно.
– Прибереги лесть для Кораделы. Я пригласил тебя, потому что ты моя дочь. Ты Химмельн. Я хочу, чтобы ты видела, какой мир я мечтаю создать… Ведь его будущее зависит и от твоих решений. Итак, что ты думаешь – на самом деле?
Она снова уставилась на рыб – одна из них, с синими полосками на глянцевом боку, повернулась к ним золотистым выпуклым глазом.
Чего именно ждёт отец? Хочет, чтобы она его поддержала? Или проверяет, разглядела ли она расставленные императрицей ловушки?
Там, в южном святилище, он выглядел убаюканным словами – но что, если всё это было только театром, попыткой усыпить бдительность хозяев?
Владетель ждал – и Омилия решилась.
– Картина будущего, которую рисует императрица, прекрасна, – сказала она. – Всё время, сидя там, я думала о том, чего могла бы достичь Кьертания за счёт этих новых технологий… Соединение магии тейна с препаратами здесь, кажется, позволяет творить удивительные вещи.
Отец кивнул с одобрением, и Омилия продолжила:
– Мой вуан-фор не так хорош, как хотелось бы… но я поняла, что магию мы получим, только когда императрица одержит победу в своей войне, верно?
Владетель кивнул:
– В общем, да. Но это не займёт много времени – с помощью препаратов. Когда Вуан-Фо захватит часть Алой пустыни, достаточную для того, чтобы повысить выработку тейна, мы получим своё. Это выгодное вложение, Омилия. На кону – новая, улучшенная Кьертания…
– За счёт жизней множества рамашцев. К оружию, которым их убьют, будем причастны и мы тоже.
Отец не разозлился – только пожал плечами.
– С нами или без нас – вуанфорцы и рамашцы продолжат гибнуть. Войны за Алую пустыню идут веками.
– Я читала, что Вуан-Фо, как и Рамаш, не раз нарушал договорённости о золотой границе, – осторожно произнесла Омилия.
Владетель слегка нахмурился.
– Такова война, Омилия. Люди сочиняют для неё правила и законы – но, когда доходит до дела, в ход идут любые средства, пока одна из сторон не готова сдаться. Проклятие нашего континента – ещё и его благо. По крайней мере, мы от войны избавлены. Молодые люди, которые становятся калеками…
Омилия подумала об Унельме – о тёмных пятнах у его разъёма, которые она заметила в прошлый раз; о том, как он зашипел, когда она случайно коснулась их, – и сразу вслед за тем широко улыбнулся.
– Не ищи решение, которое будет этичным, ты его не найдёшь, – сказал отец неожиданно мягко. – Такова политика. Настоящая политика – а не замкнутость на самих себе, которая понравилась бы твоей матери. О да, вот мир, которого она желает, – чистый, белый мир, в котором все будут воздавать бесконечную хвалу Миру, Душе и ей в придачу – и каждый будет знать своё место. Будь её воля – рекрутами становились бы уже в десять лет, да что там – препараторы рождались бы и умирали на службе. Ты ведь не думаешь, что лучше губить своих людей, чем чужих? А с помощью магии мы могли бы здорово облегчить препараторам жизнь. – Он рассеянно взял со столика золотые часы, инкрустированные жемчугом, повертел в руках. – Реальная жизнь и этика несовместимы, дочь, вот в чём дело. Однажды ты неизбежно это поймёшь, как понимают все разумные люди… В твоих интересах понять это как можно раньше, прежде чем вступишь в большую игру. Кто-то всегда будет страдать, голодать, погибать… А ответственность за это будет лежать на наших плечах – если, конечно, мы хотим привести Кьертанию к большему величию.
– Величию, – пробормотала Омилия.
Это слово – «величие» – было похоже на идеально круглую жемчужину, вместо винограда попавшуюся на зуб. Ни аромата, ни вкуса – только драгоценный холод и равнодушная твёрдость.
Всё детство Омилия изо дня в день слышала о великой Кьертании – от матери, учителей и наставников, диннов на приёмах и балах… И вот теперь оказывалось, что всё это величие было, значит, недостаточным. Жажда величия неутолима. И её отец, и мать – оба по-своему алчут его, и оба – каждый на свой лад – готовы приносить ему новые и новые жертвы.
– Так что же, Омилия? Отставим в сторону вопросы этики – хотя бы на время… Что ты думаешь – на самом деле?
В комнате вдруг стало очень тихо, как будто замерло движение воды в фонтане и каналах, и даже рыбы казались заинтересованными – особенно та, с золотым глазком.
Омилия почувствовала, что очень устала, – сказывался день, проведённый в чинной неподвижности… Сказывались годы, проведённые в изобретении лжи.
– Мне кажется, императрица сделает всё, чтобы не делиться магией ни с кем… как можно дольше, – просто сказала она. Уголок губ владетеля дёрнулся. – Она готова отдавать нам то, что ей ничего не стоит, а про остальное не говорит ничего конкретного, разве нет? Я думаю, мы не можем полагаться на одни слова, если…
– «Мы»? – Его голос звучал холодно. – Я позвал тебя учиться, Омилия. Учиться – и делать выводы. Ты что же думаешь, я мог бы унизить императрицу Вуан-Фо требованием подписать договор – так, будто речь идёт об обычном торговом соглашении?
«Почему нет?»
– До сих пор госпожа Тиата не давала нам ни малейшего повода усомниться в её честности. Здесь, в Вуан-Фо, потребовать гарантий – значит унизить. Обвинить во лжи…
– Я не имела в виду, что она лжёт, – промямлила Омилия. – Просто… война, золотая граница, Алая пустыня… Разве всё это не может длиться до бесконечности? Кьертании придётся производить больше препаратов, и…
– Кораделы в тебе больше, чем я думал, – пробормотал отец, качая головой, и Омилия отстранённо удивилась тому, как мало боли причинил ей этот укол. В конце концов, нечто подобное она часто слышала от матери.
«Ты вся в своего отца».
«Бесплодные мечты без мыслей о последствиях – по части владетеля, дорогая дочь. Не стоит подражать ему».
– Думаю, тебе надо отдохнуть, – холодно сказал он. – Поговорим позже.
Омилия послушно встала, поклонилась деревянной спиной.
Должно быть, она разочаровала его – но у неё не было сил об этом думать.
Может, следовало притворяться лучше, поддерживать его во всём – ведь после ссоры с матерью он был нужен ей… Пока она слишком молода, чтобы вести собственную партию.
Омилия думала об этой будущей партии – своей жизни – со странной тоской, и больше всего на свете она желала оказаться рядом с Унельмом.
Ей не хотелось пока возвращаться в свои покои – и она свернула в одну из боковых галерей, перевитых лианами и гибкими ветвями, клонящимися к полу под грузом тяжёлых лиловых цветков.
У одной из колонн ветви эти так крепко переплелись между собой, что образовали нечто вроде шалаша. Это напомнило Омилии их с Биркером секретный домик – и, услышав детский смех, она не удивилась.
В надёжном укрытии зелени и душного сладкого аромата в самом деле прятались дети. Четверо малышей – самому старшему, должно быть, не больше пяти лет. Все разодетые в драгоценный шёлк, с заботливо переплетёнными золотыми лентами волосами. На фоне чёрных головок особенно выделялась одна, светлая, почти золотистая. Девочка или мальчик? Непонятно – дети были одеты одинаково, независимо от пола, а короткие волосы парили над головой, как растрёпанные лепестки над тонким стеблем.
Все они болтали на вуан-форе – но, поймав голубоглазый взгляд этого ребёнка, Омилия убедилась окончательно: он или она родом из Кьертании.
Как кьертанский малыш очутился здесь? Ребёнок кого-то из постоянно живущих послов? Плод смешанного союза?
Она шагнула вперёд, приветливо улыбнулась, но, завидев её, дети завизжали, как обезьянки, и бросились прочь, вниз по галерее. Золотистый хохолок мелькнул среди чёрных макушек и пропал, будто его и не было.
В тёплой бирюзовой воде собственного роскошного бассейна Омилия полулежала, перекатывая ступнями жемчуг, укрывающий дно, пока голова не начала кружиться от пара.
Золотая заколка выпала из волос, упала к ногам – вода исказила её очертания. Омилия задержала дыхание, нырнула, чувствуя, как потяжелевшей массой парят в воде волосы.
«Тебе надо отдохнуть».
«Не ищи этичного решения».
«Я позвал тебя учиться».
Она шарила по дну, пока тьма стучала в ушах.
«Мил… Мы поговорим потом».
Омилия вынырнула – в пальцах зажаты шарики жемчужин, заколка насмешливо мерцает на дне.
В дверь тихо постучали – Ведела.
– Прикажете готовиться к ужину?
– Я оденусь сама. Передай, что плохо себя чувствую – ну и всё остальное, что положено передавать. Принеси еды к месту, о котором мы с тобой говорили, и жди меня там.
Пауза – мгновение молчаливого неодобрения.
– Да, госпожа.
Не следовало отвергать помощь служанки – Омилия убедилась в этом почти сразу, тщетно пытаясь справиться с волосами. Всё ещё слегка влажные даже после того, как она добрых полчаса их сушила, пряди жалко свисали, и в конце концов она остановилась на простом кьертанском пучке из кос – одной из немногих причёсок, которые умела делать самостоятельно.
Не хотелось долго думать над нарядом, поэтому она надела всё тот же, положившись на вкус императрицы. По крайней мере, в этом смысле в ней можно было не сомневаться.
План был прост – не таясь, но и не привлекая излишнего внимания, пройти через дворцовые коридоры вниз, во внутренний двор. Там покрутиться немного у всех на виду, при необходимости вступая в лёгкие и необременительные светские беседы, – а потом, примелькавшись, сместиться в сторону лабиринта.
О лабиринте, построенном несколько веков назад между северной стеной Золотого дворца и озером Лок-кто, ей рассказала за обедом одна из дочерей императрицы.
Стены лабиринта были созданы из высоких тёмно-зелёных кустов, и сам он выглядел отданным на милость природы ещё больше, чем другие части дворца. В этот сезон, считавшийся на парящем архипелаге холодным, сюда ходили редко.
Конечно, у них с Ульмом будет не так много времени, и всё же Омилия очень рассчитывала на то, что после ужина её ещё не скоро хватятся.
Она уже проделала бо́льшую часть пути по коридору, вечно сумрачному в облаке цветочных ароматов из-за множества ползучих растений, обвивающих стены дворца снаружи, когда за ближайшим поворотом увидела знакомые фигуры – и инстинктивно замерла, задержала дыхание.
Все кьертанцы сейчас должны были сидеть на ужине – наверное, поэтому служитель Харстед был так беспечен, говоря с Маттерсоном посреди коридора. Рассчитывал, что случайные прохожие не поймут кьертанского? Как и Омилия, подозревал, что комнаты могут прослушиваться?
– …Следите за ней, раз уж она так вам доверяет…
Маттерсон, чье лицо она не могла разглядеть – он стоял к ней полубоком, – молчал.
– …Помните, кому вы преданы. Мир и Душа – наши единственные господа, наши главные господа. Даже пресветлая понимает это…
Омилия медлила. Продолжать слушать – а если они обернутся? Дать знать о себе – дать понять Харстеду, что она могла что-то услышать?
Пока она думала, служитель Маттерсон встретился с ней взглядом. Ничто не изменилось в его холодном лице – он кивнул Харстеду и медленно пошёл, беря его под руку – увлекая прочь от Омилии.
– Я понимаю ваше волнение, господин служитель. Ваше право приказывать мне неоспоримо, и я хочу, чтобы вы знали…
Его речь превратилась в неразборчивое бормотание, и только тогда Омилия разжала пальцы, до сих пор, оказывается, нервно сжатые в кулаки.
Восстанавливая дыхание, она некоторое время стояла на месте – а затем служитель Маттерсон снова появился в её поле зрения, выйдя из-за угла.
Значит, он проводил Харстеда, но дальше не пошёл. Что-то было в этом такое, на что следовало обратить внимание – позже.
– Пресветлая.
– Служитель.
Некоторое время они шли к лестнице вместе, а потом Омилия заговорила:
– Спасибо, что отвлекли его.
– Не стоит благодарности. Я не хотел допустить взаимную неловкость. – Помолчав, служитель добавил: – Мне не хотелось бы, чтобы вы думали плохо о верховном служителе, госпожа. Он беспокоится за вас.
– Само собой. – Омилия улыбнулась. – И что же? Вы исполните его приказ? Будете следить за мной?
Маттерсон смотрел на неё – как обычно, спокойно, прямо.
– Я верю, пресветлая, что тревога господина Харстеда беспочвенна. Он и сам убедится в этом, когда вы посетите одно из собраний. Вы хорошо поступили, согласившись.
Так вот, значит, на что она согласилась.
– Вы знаете моё сердце лучше меня, – смиренно произнесла Омилия. – Я не вполне понимаю роль служителей в нашем путешествии, но горю желанием узнать больше. Если моё присутствие нужно Миру и Душе, я приду…
– Рад это слышать, моя госпожа. Я лишь служитель, а значит, человек Химмельнов. До тех пор, пока все мы исполняем свой долг, я не считаю себя вправе сомневаться хотя бы в одном человеке, прибывшем сюда в составе посольства.
Достаточно прозрачно.
Омилия улыбнулась:
– Вы не хотите принимать мою благодарность, но я вынуждена снова предложить её вам, служитель Маттерсон.
Он поклонился и оставил её одну перед входом на подъёмник, опускающийся прямо во внутренний двор. Только тогда, оставшись в одиночестве, Омилия поняла, куда вёл коридор, до которого Маттерсон проводил верховного служителя.
Крыло императорской семьи.
Что Харстед там забыл?
Во внутреннем дворе она перемолвилась с парой человек из кьертанской свиты, поучаствовала в долгом и цветистом обмене любезностями с одной из императорских дочерей, а потом двинулась в сторону сада, отделявшего озеро от входа в лабиринт.
Выглядел он зловеще – разверстый зев чудища из колючек и трав. То, что нужно для тайного свидания.
Омилия двинулась вперёд, считая повороты – три направо, один налево, ещё три направо… Воздух здесь был прохладнее на пару градусов, но то, что местным казалось холодом, для наследницы Кьертании было просто свежестью летнего вечера. Широкий рукав синего одеяния зацепился за колючку – Омилия помянула дьяволов и сбилась со счёта.
К счастью, она почти пришла.
За следующим поворотом – последним направо – её ждала Ведела с сумкой на плече.
– Всё как вы просили, пресветлая, – сказала она, умудряясь тоном формального обращения выразить неодобрение, – здесь еда, вино… И я положила покрывало, чтобы вы не сидели на траве и не пачкали наряд.
– Большое спасибо, – сказала Омилия, забирая сумку. – Жди у входа, ладно? Если не появлюсь через пару часов или если кто-то…
Она не успела закончить, потому что из-за поворота – насвистывая, руки в карманах – явился Унельм, и Ведела, наградив и его неодобрительным взглядом, поспешно ретировалась.
– Мил! – Он быстро подошёл к ней, широко улыбаясь. – Можно тебя обнять?
– Только когда приготовим всё для пикника, – весело заявила она, хотя ничего больше ей не хотелось, чем оказаться в его объятиях.
Её весёлость, впрочем, не обманула Ульма – широкая улыбка померкла.
– Ты в порядке? Что-то случилось?
– Ничего нового. Лучше расскажи о себе. Чем ты занимаешься, когда не стоишь столбом за чьим-нибудь креслом?
– Прошу, не отзывайся о стоящих столбом пренебрежительно. Мне вот уже кажется, что нам нужно своё тайное общество или что-то вроде того. Для реабилитации.
«Реабилитация». Она невольно бросила взгляд на запястье Унельма, обнажившееся, когда он расстилал на траве плед и выкладывал на него припасённые Веделой чашечки для вина и само вино в бутылке с тонким горлышком, местные, источающие сок фрукты, а ещё умсанты – хрустящие трубочки из теста с острой овощной начинкой – и ори – особым образом тушенные в меду кусочки курицы, вывалянные в карамели, взрывающейся кислинкой на языке.
Запястье всё ещё выглядело покрасневшим, но пугающие тёмные пятна исчезли.
Ульм поймал её взгляд и подтянул рукав пониже, а потом плюхнулся рядом на расстеленный плед, потянул её за собой.
– Это пустяки, Мил. Сделал двойную дозу – всего делов. Сколько здесь всего! Это что, курица?
Омилия не к месту вспомнила Эрика Строма – чёрные следы от эликсиров, и шрамы, и золото изменённого глаза. Унельму ещё повезло.
Впрочем, через мгновение Стром исчез из её мыслей – не было ничего, кроме руки Унельма в её руке и весёлых синих глаз совсем рядом.
– Что будет, если ты прекратишь их принимать? – спросила она вдруг, и Унельм растерялся.
– Ты имеешь в виду самовольно, без наблюдения кропарей? Честно говоря, не знаю. Но, скорее всего, ничего особенно страшного. Дозы у меня очень маленькие. Если найти кропаря или кого-то вроде, кто уберёт разъём и последит за рукой, чтобы хорошо заживала, скорее всего, помучаюсь пару недель, а потом привыкну без них. А почему ты спрашиваешь?
Она покачала головой.
– Просто… Теперь расскажи о себе, ладно? Ты выходил в город?
Его близость волновала – и смущала, и Омилия подумала: так лучше. Пусть он говорит, а она слушает. Обыкновенный человеческий разговор.
Но невольно она воскрешала в памяти их поцелуй и думала, что совсем скоро он повторится.
А Унельм рассказывал. Его-то вопросы приличий совсем не занимали – легко и просто он взял Омилию за руку и гладил её запястье, не переставая говорить.
Его Вуан-Фо, постигаемый во время дневных прогулок в сопровождении стражей и ночных вылазок, обеспеченных завязавшейся дружбой с одним из них (не меньше дружбы тот, впрочем, ценил золото и костную муку), отличался от её собственного.
Унельм побывал на Фор-Тиат-Реке и одолел все семьсот семьдесят семь ступеней, ведущих к главной святыне рубинового храма Тиат.
…Его пальцы поднялись выше, коснулись локтя.
Он обошёл все рынки и парки Фора, черпал воду из Виарто на удачу, а ещё с новым приятелем из свиты нанял лодочника, который на своём воздушном судёнышке довёз их до Фау, где Ульм поучаствовал в паломничестве к богине – почему нет, – и Виана, где ему довелось отведать жареную змею и погладить летучую обезьяну. Обезьяна утащила его кошелёк, но это того определённо стоило.
Теперь другая его рука пустилась в путешествие по её запястью вслед за первой.
– …Я бы хотел успеть увидеть остальные острова – правда, говорят, на Рун мужчинам ходу нет, но я, может, что-нибудь придумаю…
– Не сомневаюсь, что придумаешь, – пробормотала она, с растущей паникой расслышав участившееся дыхание в собственном голосе.
– А как твои дела? Что-то новое про Аделу Ассели?
– Ничего. Ведела говорит, после того письма, которое она отправила в самом начале, больше ничего. Никаких переписок.
– Я видел её мужа – на том, самом первом балу. И знаешь, скажу я тебе: ничего удивительного, что она не спешит ему писать.
– Ну тебя. – Она шлёпнула его по руке. – Может быть, господин Ассели берёт чем-то другим. Например, харизмой.
– Что-то я сильно в этом сомневаюсь. И вообще, честно говоря, последний, кого мне хочется сейчас обсуждать, – господин Ассели.
Она хихикнула, и Ульм улыбнулся, придвинулся ближе – теперь их бёдра соприкасались.
– Что всё-таки случилось, прекрасная госпожа? Ты выглядела расстроенной, когда пришла сюда.
– Ничего нового, – повторила она, а потом – будто прорыв Стужи. – Ох, Ульм, всё, всё это… Ты, наверное, решишь, что я избалованная девчонка.
– Никогда бы так не подумал. Кстати, как по-твоему, позолота на этих бокалах настоящая?
Она снова хихикнула – на этот раз сквозь слёзы.
– Знаешь, всё идёт как идёт. Ничего неожиданного. Это просто моя жизнь – то, какой она была. То, какой будет. Другие готовы убивать ради власти, а мне она достанется просто так. Разве не счастье?
Унельм промолчал.
– Чем больше я пытаюсь разобраться, тем больше понимаю, какая всё это иллюзия. Мне придётся принимать плохие решения, потому что мир устроен так, что хороших не бывает. Я старалась не думать, как всё сложно даже внутри Кьертании… так вот, если взглянуть на вещи шире, становится ещё хуже. Я думала: нужно повзрослеть, думать, как использовать всё это, чтобы менять мир к лучшему. Но чем дальше, тем больше мне кажется, что владетели – ещё бо́льшие марионетки, чем все остальные. Даже если выходит сделать что-то одно, хорошее, сразу за этим придётся делать плохое, а потом снова плохое, и опять. Ничего я не смогу изменить к лучшему, ни на что повлиять, и тогда всё это вообще ни для чего не нужно – ни интриги, ни жертвы, ни все эти плохие решения, ничего, ничего…
Унельм привлёк её к себе, крепко обнял – и на миг она почувствовала, что весь плохо устроенный мир остался где-то далеко.
– Я всегда буду рядом, чтобы похвалить тебя за любое твоё решение.
– Даже плохое?
– Особенно плохое. В конце концов, тех, кто испортит тебе настроение в этом случае, и так будет полным-полно, так? Ну вот. Я буду тем, кто всегда тебя похвалит. Как тебе идея?
– Когда мы с тобой будем встречаться в кустах, – пробормотала она ему в рубашку. – Иногда мне кажется, что так теперь будет всегда. Всю жизнь.
«Кан-то. Трое сыновей и одна дочь – если этому суждено случиться».
– Ну, это вряд ли. Ты станешь пресветлой владетельницей, а я смогу жить у тебя под кроватью.
Она дёрнулась, чтобы снова шлёпнуть его по руке, но он, смеясь, крепко прижал её к себе – и тогда она сама, первая, приникла к его губам.
Всё смешалось – ногой она опрокинула бутылку с вином, и оно пролилось на плед и край накидки. Унельм прижал её к себе, отвечая на поцелуй, а потом она повалила его на спину, и косы в её пучке растрепались. Его сияющие глаза прямо напротив её глаз, их смешанное дыхание – чаще, громче, её руки на его теле. Омилия уступила жажде касаться и ощутила твёрдость его груди под пальцами, бьющуюся жилку на шее – не дав себе времени подумать, прильнула к ней губами, и Унельм тихо ахнул, подаваясь навстречу.
Всё его тело, казалось, источало жар. Не было больше ни шутливой учтивости, ни вечной весёлости, ни подтруниваний – ничего того, что долгое время защищало их друг от друга.
Не было ни препаратора, ни наследницы. Были только молодые мужчина и женщина – подумав об этом, Омилия задрожала.
Как-то вышло, что теперь уже он оказался сверху, и сквозь плед она ощутила, как камушки впиваются в спину. Это отрезвило – но ненадолго, потому что Унельм снова впился в неё поцелуем. Омилия закрыла глаза. Дрожащее, алчущее солнце жило в темноте.
Дыхание Ульма стало хриплым, когда, повернувшись, она ощутила бедром твёрдость и пугливо отпрянула – а сразу вслед за тем прижалась сильней.
– Мил, – прошептал он, и она испугалась, что он хочет остановить их, – и снова поцеловала, съедая слова.
Она потянула его руку вниз, но Ульм мягко отстранился, продолжил целовать её в шею, обнажившиеся ключицы, плечи – но не больше того.
Омилия снова подалась вперёд – а потом неподалёку глухо, тревожно запела ивнянка – кьертанская птичка, которой не место было в драгоценных садах Рондана.
Унельм помог ей привести в порядок причёску – каждое прикосновение обжигало, но Омилия сидела неподвижно, слепо уставившись на потемневшее пятно от вина на накидке.
– Хочешь, попробую песком оттереть? – спросил Унельм.
Она покачала головой.
– Отдам Веделе, и всё.
Странная неловкость повисла между ними.
Собираясь уходить, она протянула ему руку – и Ульм взял её, притянул Омилию к себе и поцеловал.
– Я… увлёкся, – прошептал он. – Ты в порядке?
Она заставила себя улыбнуться.
– В порядке. Но, быть может, господин фокусник, всё это время нам и вправду стоило обсуждать ваши ночные прогулки.
Она совсем не была в этом уверена.
– Хотела бы пойти со мной в следующий раз? – спросил Ульм так просто, будто она хорошенькая подавальщица, которую он зовёт прогуляться после смены в кабаке.
Омилия отвела взгляд:
– Некоторые вещи не под силу даже наследницам.
– А мне, может, под силу. – Он улыбнулся. – Если ты этого хочешь, я что-нибудь придумаю, Мил. Увидишь.
И – как всегда рядом с ним – она заглушила голос разума и кивнула.