Мы выдвинулись в обратный путь сразу после того, как покинули дом Лорны. Стром сомневался, что она осмелится обратиться к охранителям или своим прежним хозяевам, и всё же медлить не стоило.
Мы оба чувствовали себя неспокойно, пробираясь к станции дворами Тюра, а после – трясясь в вагоне поезда, на сей раз почти пустом.
Только облачившись на свалке в струд и маску и снова войдя в Стужу, я ощутила себя в безопасности – и, когда связь между нами открылась, а мысли Эрика скользнули в мои, почувствовала, что и он тоже.
«Я хочу войти в Сердце, прежде чем мы вернёмся».
Я вздрогнула.
«Это приказ ястреба?»
Каждая жилка в моём теле трепетала и голова кружилась, пока я не ввела в разъём ещё одну порцию эликсира – количество инъекций за последние сутки сильно превысило дозволенное. И всё же – это я чувствовала так же хорошо, как собственную усталость, – Эрику Строму приходилось хуже, чем мне. Мы оба давно не спали и много часов пребывали в чудовищном напряжении, но я знала: если понадобится, смогу дойти до Сердца, а после вернуться в Химмельборг.
Сможет ли Эрик?
«Сможет. Не отвлекайся на то, что находится в зоне моего контроля, Хальсон».
Его глаза под защитными очками улыбались мне.
«Я буду в порядке. В этом не сомневайся. И это не приказ, если ты в себе не уверена».
«Я уверена».
«Отлично. Тогда пройдём через Сердце. Время есть. Я хочу…»
Его мысли запнулись, и я поняла: он пытался и не мог подобрать слова.
«Хочу почувствовать кое-что после того, что мы узнали. Это не займет много времени».
И мы отправились в путь. Следуя за Стромом, я провела мысленную ревизию имевшихся у меня эликсиров и прочих припасов. Я готовилась к нашей вылазке, стараясь предусмотреть все возможные неожиданности, поэтому волноваться, казалось, было не о чем.
И всё же по спине мурашками пробегала тревога. Я сама не знала, о чём именно волнуюсь, зато твёрдо знала другое.
Волноваться, тревожиться, даже сомневаться в Стуже – смертельно опасно. У моего страха не было рациональных оснований. То, что я чувствовала, лучше всего подходило под описание дурного предчувствия… А мой ястреб всегда учил меня не поддаваться суевериям, каким бы искусительным для этого ни было наше ремесло.
Шаг за шагом я продвигалась дальше и дальше в белую мглу, в очередной раз положившись на Эрика, и старалась прогнать это странное предчувствие…
Предчувствие чего-то неотвратимого.
Вглядываясь то в чёрный плащ-крыло ястреба, идущего впереди, то в белизну вокруг, я не переставала ощущать, что иду навстречу какому-то новому знанию, и вовсе не была уверена, что так уж хочу с ним встречаться.
Оружие, сказала Лорна, – и теперь, глядя на упрямый затылок Эрика, я вспоминала её слова. Если она права, то против кого планировалось использовать это оружие? И что Эрик собирается делать с этой новой информацией прямо сейчас?
«Ты неспокойна. Соберись».
«Да».
«Двигаемся левее. На средний холм. Внимание».
Снегопад усиливался, но Стром ни на миг не остановился, не засомневался. Он шёл вперёд и вперёд, будто одержимый, и в его мыслях царило пугающее молчание, похожее на неподвижность воздуха перед грозой.
Казалось, если на пути нам вновь попадётся стадо эвеньев или любой другой снитир, пусть даже самый опасный и злобный, Эрик просто отмахнётся от угрозы и заставит отступить даже саму Стужу… Подумав об этом, я окончательно убедилась: меня пугает не Стужа. Не то, что она может в любой момент сделать с нами.
Нечто иное.
Возможно, снитиры тоже ощущали его решимость и силу, потому что никто не решился преступить нам путь… А может быть, это было всего лишь везение – ведь иногда и ему находится место в Стуже.
Снег шёл крупными хлопьями, сапоги ломали наст, но мы сделали только один привал в середине пути, чтобы выпить немного настоя и добавить эликсиров в разъёмы, и продолжили путь.
Когда мы добрались до Сердца, я была будто в трансе – но не от усталости, не от монотонного снегопада. Что-то в самой Стуже сегодня было не так, неправильно, и запоздало я подумала: нужно было сказать Эрику, что что-то не так, гораздо раньше. Это мой долг охотницы в Стуже… но думать об этом теперь было поздно. Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, вспоминая дыхательные практики госпожи Сэл – давным-давно, на поляне рядом с Гнездом, где было тепло… Очень тепло – если бы я была тогда умнее, я бы вобрала в себя это тепло, и носила бы его внутри, и брала бы оттуда понемногу в самые холодные минуты в Стуже…
Всё будет хорошо. Мы войдём в Сердце, Эрик поймёт то, что ему нужно понять, – а потом вернёмся домой, и всё будет в порядке.
Уже там, отогревшись у камина, наевшись и напившись вдоволь чего угодно – только горячего, горячего, обжигающего язык и нёбо, – я спрошу, что именно он надеялся ощутить, явившись в Сердце вместе со мной во плоти, потому что в Стуже обсуждать решения ястреба нельзя.
Но потом, в тепле нашего дома…
Ещё вдох – и долгий, медленный выдох, изгоняющий остатки этих преступных мыслей.
Ещё одно «нельзя», одно из первых, которым учатся препараторы.
В Стуже нельзя думать о тепле.
Мы спустились в пещеру на охотничьих когтях и ступили под её тёмные голодные своды. Впервые мы входили в Сердце вот так, плечом к плечу, и в этом совместном пути было что-то усиливающее чувство нереальности.
«Порядок, Иде?»
«Да».
Новый поворот – и замерцали нежно-голубым ледяные стены, в которых навеки застыли крохотные создания Стужи и затвердевшие дравтовые жилы. Как будто срез самой Стужи в музее далёкого будущего, того самого, где место этому вечному морозу будет только в истории и в страшных сказках на ночь.
От стен отделились неслышно и заскользили по нашим следам дьяволы.
Болезненное любопытство овладело мной – увижу ли я дьяволов Эрика Строма, или меня встретят только собственные, к которым за время наших многочисленных визитов сюда я начинала привыкать?
Миссе, сёстры, мама…
…Почему ты не вернулась за нами? Ты обещала вернуться, но оставила нас там, и мы умирали, и за соседней стеной всё кудахтали и кудахтали куры, и пахло грязью, а ты была далеко, так далеко… Ты готовилась к балу…
…У тебя осталось только две сестры – и вот ты и ими рискуешь. Ты снова пришла сюда, а ведь я говорила, говорила тебе…
…Ты не помогла мне, хотя могла помочь. Ты знаешь, что могла, но тебе важнее было взобраться как можно выше, добиться как можно больше…
Я с трудом поборола желание заткнуть уши.
Вместо этого я выпрямилась, выше подняла подбородок, глядя прямо перед собой…
А потом увидела других, преграждающих нам путь.
Крепкая складная девушка с короткими светлыми волосами; один глаз золотой, другой синий. Мне не нужно было видеть её татуировку, сделанную кровью ревки, чтобы узнать Рагну Соэлли.
За ней шли мужчина и женщина – должно быть, ровесники Эрика, поэтому я не сразу осознала, кем они ему приходились.
Женщина, красивая, но усталая, заламывала руки. Мужчина, очень похожий на Эрика, молчал. Уголки его губ были скорбно опущены.
За ними шли и другие – препараторы, чьих имён и судеб я не знала. Все они зыбко дрожали, как тени, отбрасываемые пламенем костра, и немо открывали рты.
Мне дано было увидеть миражи, порождаемые Сердцем Стужи для Эрика Строма, но услышать, что они говорят, мог только он сам.
И к лучшему.
Эрик не смотрел на них, но я видела, как напряглись его плечи, как – совсем немного – согнулась спина, будто ко всему тому, что он нёс на себе, прямо сейчас прибавилась ещё одна новая ноша.
«Эрик».
Пауза.
«Иде».
Я почувствовала, что нам обоим стало немного легче.
И вспомнила, как в свой первый приход сюда увидела призрака Эрика Строма, объявившего себя мёртвым. Как кричала, и плакала, и неслась по рукаву пещеры, не разбирая дороги, как противоестественное для Стужи тепло неумолимо превращалось в жар…
Если бы тогда мне пришлось проделать весь этот путь рядом с ястребом, как теперь, а не в одиночестве, дьяволы показались бы мне не так страшны.
Настоящего дьявола можно встретить только в одиночестве.
Эрик кивнул – то ли моим, то ли собственным мыслям.
В последние дни это происходило нередко, и я не могла понять, в чём разгадка: не планируя читать мысли Эрика или делиться с ним собственными, я слышала или говорила больше, чем собиралась.
Как будто связь между нами крепла с каждым днём – но уже давно никто из нас не ходил к Солли, чтобы вживить новый препарат. Это могло бы как-то объяснить изменения, происходящие с нашей связью.
И снова – будто лёгкая паутинка скользнула по лицу – я ощутила прикосновение тревоги.
Мы дошли до капсулы, на дне которой мягко мерцали лужицы дравта, и плечи Эрика распрямились. Я чувствовала: он уже забыл о дьяволах, оставшихся за спиной.
«Иде. Всё хорошо?»
«Да».
«Я опущусь в капсулу на несколько минут. После можем двигаться обратно».
Мы уже пробовали это однажды – несмотря на опасения Эрика, я пробовала ложиться в капсулу на слое Мира. Ничего не произошло – капсула то ли не признавала меня, то ли в принципе была предназначена только для слоя Души. А может быть, дело было ещё и в том, что некому было удерживать тёмное пятно на содрогающейся стенке над ней.
Может быть, без дравта, что наполнил бы её до краев, капсула была просто капсулой, причудливой выемкой в стенке живой пещеры Сердца.
Но прямо сейчас он на что-то рассчитывал – ведь не зря мы шли сюда через Стужу, – и я кивнула.
«Побудь рядом. Передохни».
Пока он раздевался и ложился в капсулу, я стащила с лица очки и мембрану, расстегнула струд и задышала полной грудью. Здесь, в самом Сердце Стужи, было не просто тепло – жарко, и после долгой дороги через ледяные пустоши казалось, что сидишь в ванне, полной горячей воды, и никак не можешь насытиться её жаром.
«Теперь дравт».
Помедлив, я коснулась пятна, и серебристое свечение начало наполнять капсулу, постепенно поднимаясь выше и выше. Я боялась, что Эрику станет больно и мужество мне изменит, но он молчал. Пока что телу выносить прикосновения дравта было проще, чем душе.
И всё же мне казалось, что мы напрасно тратим время и силы. Все прошлые визиты сюда показали, что строение Сердца подразумевало необходимость прийти сюда на обоих уровнях Стужи – и никак иначе.
Эрик погрузился в дравт.
«Хорошо. Подожди немного».
Я села рядом с капсулой, чтобы дать отдых ногам, вытянула их перед собой и прижалась спиной к пульсирующей горячей стенке. Прикрыла глаза – совсем ненадолго, только потому, что темнота помогала быстрее погрузиться в ритм дыхательных упражнений Сэл, – а потом…
Темнота опрокинулась мне навстречу и поглотила меня.
Не бойся.
Это не был голос Строма.
Чей?
Я попыталась шевельнуть рукой – и не смогла. У меня больше не было ни рук, ни рта, чтобы закричать, ни глаз, чтобы увидеть хоть что-то в непроницаемой черноте.
Упругий толчок воздуха – и если не глазами, то чем-то иным я увидела, как в этой тёмной толще расцветает серебристый цветок, сотканный из линий. Эти линии стремительно разрастались, заполняя собою небо… Потому что теперь я ясно поняла: это же небо, чёрное, чёрное небо над Стужей, над Кьертанией, над целым миром…
Я узнала эти линии – те самые, о которых говорил Стром. Сейчас они совсем не выглядели как спутанная паутина – напротив, в том, как они плясали, разделяя тьму на красивые ровные многоугольники, было много упорядоченности…
Смысла.
Этот смысл пронзил меня – и, ещё не осознав его значения, я почувствовала, что больше не буду прежней.
Никогда.
Я отдалась пустоте – потому что знала, что бороться с ней невозможно.
И пустота приняла меня. Серебристые линии метнулись, будто змеи в броске, и оплели меня, и проникли в меня, и заполнили всё, чем я была, и являлась, и могла, и должна была стать. Теперь в ослепительной вспышке я не видела ничего – только с нестерпимой яркостью из темноты родился знак. Спираль медленно вращалась, поглощая пространство, время, меня саму, – и это снова был он, знак из оша, придуманного Гасси. Знак меня, моего имени.
Сорта.
Всем, чем я была, я рванулась навстречу голосу, зовущему меня. На миг мелькнула безумная мысль.
«Гасси?»
Спираль дрогнула, как будто смеясь, и я поняла: нет.
Серебро встряхнуло меня и бросило в центр сияния, будто крошечную мошку в середину паутины, дрожащей от голодного предвкушения.
Смотри.
Я смотрела. Я видела, как сплетаются серебристые нити, как поднимаются и опускаются, будто движимые дыханием, белые линии Стужи. Как светлой дымкой клубится над ней время, как завивается морозными ветрами пространство.
На мгновение я почувствовала себя так, будто сама превратилась в Стужу – будто это моя белая снежная грудь раскинулась, покрывая собою бо́льшую часть континента, будто это я была льдом, и ветром, и рычанием зверя.
Будто это я не могла взять в толк хитросплетений человеческих времени и пространства. На миг, будто живого, я увидела Эрика, идущего через ночной Химмельборг туда, куда позвал его странный сон.
Тогда он знал, что найдёт молодого динна убитым. Тогда он увидел будущее.
Но для того, кто послал ему этот сон, воспользовавшись Сердцем, это не было будущим, как не было для самой Стужи будущим всё то, что ещё предстояло нам, а прошлым – то, что мы уже прожили.
Стужа и её Сердце жили во множестве времён и пространств одновременно, во множестве вероятностей и путей – не видя нужды в том, чтобы останавливаться на чём-то одном.
Чувствуя себя Стужей, глядя на нити серебра, я не видела за ними отдельных людей. Колыхнулась паутина, уловившая меня, – и я видела за каждой из линий целый род тех, кто был до реализовавшейся вероятности, и – смутно – тех, кто готовился прийти после.
Взгляни откуда ты пришла.
Я взглянула. Линия, и спираль, и серебряная дрожь – я видела всё то, чем была сама, видела, откуда пришла: в той точке, где соединялись линии моей матери и того, другого, судьба которого привела его на время в Ильмор.
Мелькнуло изображение, будто на выцветшем фототипе.
Красивая женщина со старого свадебного снимка – только по нему я и узнала её. И рядом с ней – ещё молодой препаратор в коричневом камзоле. В нём пока не было той угловатой потрёпанности, что отличала его в настоящем. Что привело его тогда в мой маленький город? Кем совершённое преступление?
Они обнимали друг друга, стоя посреди леса, так, будто случившееся между ними что-то значило.
Я не почувствовала удивления – и не потому, что в этом пространстве бестелесности сама идея удивления казалась лишней, странной, избыточной.
Просто, наверное, в глубине души я всегда чувствовала, знала, что Матис не был моим отцом – не мог быть. И тем, чем я всё же могла ощутить хоть что-то, я ощутила безмерное облегчение.
Паутина снова качнулась, плавно переворачивая то ли меня, то ли мир вокруг.
Теперь смотри ещё.
Я смотрела туда, где сплетались новые нити, где прорастало из их соединения новое.
Где моя нить, серебрясь, сплеталась с нитью Эрика Строма – и где из их соединения завязывалось, и рождалось, и трепетало пока совсем нежное, призрачное сияние…
Он пришёл через тебя. Я приветствовала его но это была ты. Теперь я говорю с тобой через него. Но ты плохо слышишь пока. Ты услышишь лучше.
Сейчас я вспоминаю все эти слова так, будто и в самом деле слышала их, – но в тот момент они не казались чёткими. Я только подтягивала под них смыслы, пыталась силами собственного разума разгадать шифр, который вливался в меня с серебристым сиянием.
Я задёргалась в нитях, как мошка. Я и была мошкой, только мошкой в её ледяных объятиях, и я не могла осознать, принять, ощутить… Это было совсем рядом, на кончиках пальцев, и я чувствовала: если сейчас сумею открыться полностью, все эти потоки смыслов хлынут в меня и я наконец пойму…
Но я противилась, потому что новое знание, обрушившееся на меня, было слишком огромным – и слишком страшным.
«Отпусти меня! Отпусти!»
Я сама не знала, кого умоляю. Я неотрывно смотрела туда, где соединялись две нити, где в точке их соединения рождалось новое сияние, – и теперь в моих мыслях не было ничего, кроме пустого шума.
Единственное, что проявлялось из этой отсутствующей какофонии, – одна, последняя мысль или, может быть, одно, последнее слово.
Суждено.
Я открыла глаза, и мир вокруг – очертания моих сапог, и сияние серебра дравта, и встревоженный Эрик, склонившийся надо мной, – был прежним и вместе с тем изменившимся навеки.
И дорога до Химмельборга, и дорога до дома – всё прошло как в тумане, и, даже если бы нашему поезду преградил путь орм, явившийся в город средь бела дня, или отряд охранителей, я бы, наверное, не заметила.
Несколько раз Эрик пытался заговорить со мной, но я не могла ответить. Как будто после того, что случилось в Сердце, я опустела и во мне больше не было слов.
Дома Эрик помог мне выкупаться и устроил меня на диване поближе к огню, долго гремел посудой, готовя чай и яичницу с кусками свиного жира.
– Тебе надо поесть, – бормотал он. – И станет легче. Такое бывает. Со мной тоже такое бывало…
Я понимала: он встревожен, он винит себя.
Если бы он не повёл нас домой через Сердце Стужи, я, наверное, не была бы сейчас так изнурена.
Безо всякого удивления я осознала, что прочитала эту его мысль.
Связь между нами была закрыта.
Чтобы успокоить его, я принялась покорно поглощать яичницу и чай, которые на стареньком жестяном подносе Эрик принёс ко мне на диван.
– Скоро тебе станет лучше, – сказал он, явно успокоенный скоростью, с которой я поглощала пищу. – Я не должен был тащить нас туда. Прости меня. Но я должен был проверить: после разговора с Лорной я подозревал, что именно так смогу увидеть их след, и я должен был проверить… Всё оказалось так, как я думал, Иде. Я не смогу отделить душу от тела в той капсуле. Такая мысль у меня тоже была… Но я увидел… или почувствовал… их след. Трое, Иде. Их трое, кем бы они ни были. Магнус – один из трёх. Они приходят туда время от времени. Я боялся, что мы не сможем понять… Но теперь остаётся только узнать, кто они.
«И придумать, как использовать это знание».
Эрик задумчиво покачал головой, глядя на полки, корешки книг, золотистые надписи на которых переливались в отблесках огня.
– Помнишь легенду о роге Бериолана? О том, который должен разбудить древних правителей, спящих под снегами Стужи? Сейчас я думаю о тех троих. – Он тихо усмехнулся. – Может быть, их уже разбудили? Если так, лучше было оставить их там, во льдах. Хотя тянет ли Магнус на правителя древности? Не уверен…
Пламя гулко взревело в камине.
– Ты выглядишь лучше. Милая моя… Поговори со мной. Что случилось там с тобой? Что ты видела?
Я знала, что должна рассказать ему много важного: о том, как почувствовала себя Стужей, о таинственном голосе, зазвучавшем как будто во мне самой. О том, как течёт в ней пространство и время, и как я видела Рорри, и как покачивалась, пойманная паутиной Стужи, и как…
Всё это могло подождать, пока я накоплю достаточно сил.
Суждено.
Суждено или нет, я знала: прямо сейчас есть только одно, одно-единственное, чем я должна поделиться с Эриком, ничего не дожидаясь, не теряя больше ни минуты.
И, взяв его за руку, приблизив своё лицо к его лицу, я сообщила, что жду ребёнка.