Каюта была крошечной – в ней только и помещались что койка, на которой, с его длинными ногами, невозможно было толком улечься, ящик для багажа и откидывающийся от стены столик. Но Унельму было плевать на тесноту: над столиком он обнаружил тёмное пятно, проступавшее под белой краской, закрывающей переплетение мышц и металла. Ульм коснулся пятна – дрогнув, разошлись в стороны створки крошечного застеклённого окошка. Прильнув к нему, Ульм поклялся не смыкать глаз весь полёт – только любоваться на белые облака, похожие на заснеженную равнину, и золото солнечных лучей, и ослепительную синеву, и… он сам не заметил, как задремал, обнимая подушку – хорошую подушку, набитую пером, не чета плоской, на которой он спал у себя дома. Сказалось утомление прошлых дней и этот, переполненный впечатлениями. Он не слышал, как стучали в его дверь, предлагая ужин, и проснулся, когда за окошком стало совсем темно.
С трудом разогнувшись на узкой койке, с досадой ударил себя по колену – ну как можно было всё проспать?! И полёт через Стужу, и закат над океаном, и сам океан… теперь он ни дьявола не увидит, кроме чужого звёздного неба над головой да отблесков сигнальных огней на боках парителя…
Унельм приободрился – и то и другое звучало не так плохо. Может быть, они будут пролетать над островами Рок или Рамаш достаточно низко, чтобы разглядеть огни? Он не знал, как долго проспал, и мог только предполагать.
За ночь и на высоте стало холоднее, и, хотя сердце парителя, бившееся ровно и уверенно, разгоняло дравт по его жилам, согревая пассажиров, Ульм почувствовал, что успел изрядно продрогнуть под шерстяным одеялом, украшенным монограммой Химмельнов, но довольно тонким и колючим. К счастью, он догадался упаковать куртку и тёплый свитер неглубоко и нашёл их сразу.
Уходя, он попросил Мир и Душу позаботиться о посылке Веррана. В конце концов, не может же он таскать её с собой постоянно? Как-никак это паритель семьи владетелей. Вряд ли кто-то на нём решится рыться в чужих вещах.
В коридоре было пусто – только лился свет из приоткрытой рубки, и, ступая неслышно, Унельм осторожно заглянул внутрь, с восторгом разглядывая мигающие огоньками приборы, о назначении каждого из которых он мог бы рассказать, даже разбуди его кто-то с расспросами посреди ночи, и карту, развёрнутую на столе, и спины паритеров, и чашку с недопитым чаем, и…
– Вам что-то угодно, господин? – Все паритеры, склонившиеся над картой, смотрели теперь на него, и Ульм вдруг оробел. У кого угодно другого он с улыбкой попросил бы позволения войти внутрь, коснуться штурвала, поглазеть из-за него на мир в сиянии сигнальных огней… Но это же были паритеры – люди в коричневой форме, украшенной драгоценными нашлёпками, обозначающими звание и лётный опыт, о которой он сам так долго мечтал. В Парящем порту они не производили на него такого впечатления – сынки богатых родителей, купивших им эти места…
Но здесь, на непостижимой разумом высоте, они были властителями чудесной птицы, собранной из мёртвого и живого, и их лица, освещённые неярким светом валовой лампы, казались благородными, красивыми и отважными.
– Нет, спасибо, – пробормотал Унельм. – Мне не спится. Я хотел выйти на смотровую палубу, если можно. Поглядеть…
– Мы в паре часов лёта от Вуан-Фо, – сказал стоявший ближе к нему, молодой, с длинными волосами, заплетёнными в косу, и нашлёпками помощника на воротнике. – Внизу ничего не разглядеть. Но если хотите… Ступайте в хвост, на грузовую палубу. Сейчас только она и открыта.
– И, скажу я вам, на ней холодно, как в Стуже, – добавил другой. – Долго не простоите.
– Спасибо.
Здесь для них он был не препаратором, механикёром, сотрудником отдела Олке… Прежде всего он был сопровождающим Химмельнов, путешествующим в составе их свиты.
Может быть, всё же стоило напроситься в рубку, но он уже вышел в коридор, застёгивая куртку на ходу.
– Тебе бы тоже пора на грузовую, – сказал один из паритеров другому у него за спиной. – Твоё дежурство.
– Иду… дай только хлебну ещё немного – говорю, холодно там, как… И Матсон оттуда только ушёл. За пять минут – что может случиться?
Унельм закатил глаза. Очарование паритерами рассеялось.
Выход на грузовую палубу и в самом деле оказался открыт – и среди поставленных друг на друга тюков и свёртков и вправду было очень холодно. Именно поэтому грузы, содержащие в основном нейтрализованные препараты, отправленные на экспорт, перевозили здесь – проще, чем регулировать температуру в одном из внутренних отсеков.
Грузы перевозились при каждом удобном случае; кроме того, Унельм знал, что паритель заполнен подарками императорской семье и двору Вуан-Фо. Он с большим трудом протиснулся между ящиками и тюками к позолоченной решётке, отделяющей его от бездны.
С замиранием сердца он смотрел в чёрное небо, готовое, казалось, его проглотить. Все эти созвездия и в самом деле были чужими – в детстве Ульм увлёкся за компанию с Сортой и Гасси наблюдением за ночным небом и неплохо представлял себе контуры Охотника и Орма, Сетей и Ножа, Копейщицы и Двух Васок… Он не сумел найти ни одно из них; звёзды, крупные, яркие, складывались в неизведанные узоры, и их имена были ему незнакомы.
Ярко-алые сигнальные огни подсвечивали борт, и Унельму стало не по себе – казалось, паритель объят пламенем. Но вскоре он привык.
Пар поднимался от губ, ветер разметал волосы; Ульм пожалел, что не прихватил шапку, и поднял воротник куртки повыше. Палуба едва заметно покачивалась, крылья парителя двигались мерно, плавно. Глаза привыкали к темноте, и Ульму показалось, что он различает внизу смутные очертания – как будто вереница теней следовала за парителем. Может, птицы, совершающие перелёт над океаном? Не спуская с них глаз, Унельм заставил себя отойти от решётки и спрятаться за туго перетянутыми бечёвкой деревянными ящиками – по крайней мере, здесь он был немного защищён от ветра. Несмотря на его вой, Унельм расслышал тихие позвякивания. Интересно, что в ящиках? Может, эликсиры, драгоценные вытяжки из препаратов, лекарства – подарки правителям Вуан-Фо и их подданным?
Унельм засунул руки поглубже в карманы. Нужно и в самом деле вернуться в каюту за шапкой и, может, перчатками, если он хочет побыть здесь подольше…
Паритель вдруг резко дёрнулся – Унельм едва сумел удержаться на ногах, – и один из ящиков, плохо закреплённый, со скрежетом проскользил по доскам и врезался в золочёную решётку.
Ульм едва сдержал возглас – потому что в следующий миг чёрные тени скользнули к палубе из-под брюха парителя.
«Не птицы».
Ни в одной книге он не видел подобных летательных аппаратов, манёвренных, вёртких, как рыбёшки, – и маленьких, размером с оленя, не больше. Пилотировавшие аппараты люди и сидели на них верхом, как на оленях, – в багровых отсветах сигнальных огней Унельм различил, что одеты они в кожаные куртки, шлемы, закрывающие уши, и очки – огромные, похожие на фасеточные глаза насекомых.
Крылья аппаратов не двигались, как у парителей, только немного изгибались под давлением воздуха; под ними бешено вращались пропеллеры. Не верилось, что они поднимают в воздух аппараты и седоков.
Унельм насчитал пятерых – собравшись клином, как птицы, они летели теперь вровень с грузовой палубой. Летевший впереди взмахнул рукой, и паритель снова дёрнулся. На этот раз Ульм увидел почему – массивный крюк зацепился за решётку; стальной трос летел за ним по ветру, как лента для фокусов.
Воздушные пираты.
Конечно, ему стоило действовать сейчас, немедленно, стоило поднять тревогу, но Унельм замер на месте, дрожа всем телом – не от холода, а от восторга.
Воздушные пираты!
Бросивший крюк перехватывал трос руками в огромных рукавицах – и вот он уже уцепился за решётку, что-то крикнул своим товарищам и вытащил из недр поясной сумы нечто похожее на пилу, какие использовали для костей во время разделки. Над шарфом крупной вязки Ульм различил проводки и чёрное круглое устройство, соединённое с наушниками, торчавшими из-под шапки. Значит, вот как они слышат друг друга: на таком ветру и высоте кричи не кричи – не докричишься.
Ульм машинально коснулся пояса и мысленно ругнулся – ну кто мог подумать, что ему следовало вооружиться перед ночной прогулкой на грузовую палубу!
У него был револьвер, выданный под расписку отделом, был нож, но всё это спало мирным сном в каюте, где и ему следовало бы сейчас находиться. Выпрыгнуть из-за ящиков, броситься к крюку?.. Вряд ли получится сбросить его с решётки – особенно прямо под носом у пирата с пилой в руках.
Оставалось бежать в коридор – к охране, к паритерам в рубку – поднять тревогу, а потом…
Пират, запустивший пилу – вращалось круглое лезвие на рукоятке, – ругнулся. Ульм понял это по движению его головы и плеч, а потом тот поднял очки, защищающие глаза от ветра; шарф, прикрывающий рот, упал вниз. Сигнальный огонь вновь дохнул алым – и Унельм ясно различил лицо пирата; молодой, не старше него самого, со смуглой кожей, казавшейся почти золотистой, широкими скулами и очень тёмными раскосыми глазами, горящими, как у кошки. Чёрные пряди, промокшие от пота, падали ему на лоб.
Он махнул рукой – и трое других приблизились, а потом поднял глаза – и встретился с Унельмом взглядом.
Ульм метнулся вперёд быстрее, чем успел подумать: пират-то, в отличие от него самого, был вооружён.
И всё-таки – не мог же он ударить в грязь лицом перед воздушными пиратами?
На мгновение всё смешалось. Золотистое лицо оказалось совсем близко к нему, парень удивлённо вскрикнул, махнул рукой – и тени за его спиной замелькали, отступая. Ульм толкнул пришельца изо всех сил – всё ещё визжащая пила пронеслась совсем рядом с его лицом, а потом растворилась во мраке. Пират её выронил, а вслед за ней бросился штопором вниз и сам, крепко обхватив коленями свой аппарат. Их взгляды пересеклись вновь, всего на мгновение, и Унельм с изумлением увидел, что парень ухмыляется.
Паритель снова тряхнуло, вновь звякнул крюк – Ульм пинком сбросил его с поручня, отправив в полёт вместе с тросом, – и наступила тишина, не нарушаемая ничем, кроме взмахов крыльев парителя и воя ветра.
Всё произошло очень быстро – пираты явно надеялись сделать всё по-тихому, не привлекая лишнего внимания. Столкнувшись с Ульмом, они предпочли отступить – вряд ли дело было в его отчаянной и нелепой атаке.
Вернувшись к решётке, он тщетно высматривал тёмные тени – никого не было.
Глупо, но он ощутил смутное разочарование.
– Господин, вы всё ещё здесь? – Паритер-дежурный сподобился-таки явиться на палубу.
– Ага. Отрабатываю вашу смену.
– Любезно с вашей стороны, – хохотнул тот. – И что же, всё благополучно?
– Несколько воздушных пиратов, а в остальном – более чем.
– Да вы шутник. Возвращайтесь лучше к себе – ещё успеете выспаться перед прибытием.
Но на этот раз Унельм не уснул – и оставшиеся пару часов полёта провёл, глядя в окно, чтобы не пропустить рассвет. Он высматривал и тёмные тени, но больше не увидел ни одной. Пираты, которых он спугнул, вернулись на свою базу, где бы она ни была – на участке суши или на летательном аппарате побольше.
Ульм пожалел, что не умеет рисовать, – фантазии его, питаемые ночным происшествием, были так ярки, что становились мучительны.
Он попытался отвлечься мыслями о скором прибытии в Вуан-Фо, об Омилии; ему тяжело было оставаться на месте, полулёжа на койке, и он уже почти решился вернуться к рубке, когда за окном явился ему первый проблеск рассвета – и Унельм забыл обо всём.
Никогда прежде он не видел солнце таким – пламенеющим, дрожащим, как желток, медленно рождающимся из небытия тёмных вод, баюкавших его в своей колыбели… Он впервые увидел океан – густо-синюю воду без конца и края, покрытую рябью. Забыв дышать, он прижался к стеклу лицом, изо всех сил стараясь поглотить всё это – океан, рассвет над ним, – вобрать в себя, чтобы запомнить навсегда, помнить до последнего дня эти разлившиеся цвета, мешавшиеся друг с другом, это тёплое, мучительно медленно рождающееся сияние и этот священный трепет, похожий, должно быть, на транс религиозного бдения…
Он и запомнил – навсегда.
Паритель снижался, и явились ему навстречу лёгкие, светлые облака, похожие на обрывки белой шерсти. Облака эти окутали их, словно страхуя снижение. И с замиранием сердца Ульм увидел наконец Вуан-Фо – не во сне, не в мечтах; наяву.
Он знал по страницам книг, что отдельные острова парящего архипелага находятся на разных уровнях, соединённые между собой изогнутыми мостами – там, где возможно, – или не соединённые вовсе… Но пока что такие детали были не видны глазу – он различал только скопление островов, похожих с высоты на огромный лесной муравейник.
По мере того как паритель снижался, муравейник распадался на части.
Теперь Унельм видел Фор – главный остров, паривший чуть выше других, в форме полумесяца, и Рун – остров, населённый молчаливыми воительницами и их наставницами, говорливыми после долгих лет тишины. Он видел священный остров Фау, парящий храм богини Тиат, и остров Луа-Фо, весь покрытый лесами, увитый ползучими лианами и населённый только оленями, ядовитыми змеями да летучими обезьянами, – мало кто из людей решался ступить на него, не имея веской причины. Он увидел остров Варана, и остров императрицы Тиаты Данто, и множество более мелких островов, чьи названия сейчас вылетели у него из головы – должно быть, от волнения, потому что с детства он помнил их все и сейчас узнавал по форме как старых друзей, всё ещё любимых после долгой разлуки.
– Вуан-Фо, – шептал он, – Тиат… Остров Тиаты Данто… Виан… – И это было похоже на молитву.
Ещё ниже; теперь он видел лёгкие мосты, перекинутые через бездну, – отсюда они казались не толще травинки, – и медленно вращающиеся шпили тонких башен, и тёмные квадраты лесов, и светлые – полей, и скопления городских крыш, и деревушки… Он увидел и реку Виарто – по дневникам десятков прославленных путешественников Унельм знал, что именно с высоты птичьего полёта она прекраснее всего.
Её лиловые воды струились через архипелаг, питая земли островов, – поднимались вверх, влекомые магией, с одной стороны и низвергались с другой бушующим, рокочущим водопадом. Ульму показалось, он слышит этот гул, так часто являвшийся ему, пока он сидел, согнувшись в три погибели, ночью над картами на форзацах книг, при свете свечи, прикрытой сбоку, чтобы не проснулись родители.
Над Виарто пролетела цепочка тёмных силуэтов. Птицы? Летучие обезьяны? Воздушные наездники? С такой высоты не разобрать.
Ульм не сразу услышал деликатный стук в дверь, донёсшийся как будто издалека, словно пробуждая от сладкого сна.
– Да? – раздосадованно спросил он, боясь, что чудесное наваждение пропадёт, если он оторвёт от него взгляд, окажется и в самом деле только сном.
– Снижаемся, господин.
Вот-вот берег Вуан-Фо, нового, дивного мира – и вот-вот он снова увидит Омилию, а волосы у него растрепались со сна и он рискует не успеть переодеться, вот же безмозглый кретин!
С сожалением оторвавшись от окна, Ульм торопливо вытащил из багажа драгоценный новый пиджак – хоть бы он не оказался здесь совсем уж неуместным, хоть бы не выглядел глупо! Унельм заметался, но деваться было некуда – одежды лучше у него всё равно не было.
Чистая рубашка, новые сапоги из оленьей кожи, драгоценные часы с чужими инициалами… Ульм пригладил волосы, умылся у крохотного рукомойника – и тут же в коридоре засуетились, забегали, и он успел порадоваться долгим упоительным минутам, проведённым у окна.
Он видел рассвет над океаном, видел Вуан-Фо, все его острова, омывающую их Виарто… и этого уже никто не отнимет у него никогда – до самой смерти.
В коридоре толкались локтями паритеры и члены свиты – Виде, разряженная в пух и прах, в сером бархатном платье в белую полоску, помахала ему пухлой рукой; улыбнулся один из механикёров – может, тот самый, которого он не разглядел в рубке.
– Теперь все пристегнитесь к поручню, – громко скомандовал другой, и люди, набившиеся в коридор, торопливо зашарили в поисках ремней, которыми нужно было закрепиться у бронзового поручня, идущего вдоль коридора.
Унельм послушно пристегнулся тоже, но мысленно проклял механикёров, решивших почему-то, что глядеть на мир внизу пассажирам во время посадки вовсе не обязательно.
А потом – резкий рывок, падение, будто паритель забыл, как махать крыльями, будто замерло его мощное сердце. Люди завопили – кто-то от восторга, кто-то от страха, – и Унельм тоже завопил со всеми – от переполняющей его жизни, от дикой радости. Сейчас, несясь вниз в брюхе птицы, собранной механикёрами, он и сам был парителем, сам был океаном, и рассветом над ним, и архипелагом, повисшим над бездной, и ещё – совсем немного – Унельмом Гартом из Ильмора, крохотного городка на окраине холодного континента.
Теперь паритель двигался плавно, и возгласы стихли. А потом их ощутимо тряхнуло. Ульм услышал глухой удар, пошло потряхивать вверх и вниз – это паритель побежал по полосе, постепенно замедляясь.
Потом всё завертелось – смешались разноцветные платья и пиджаки, кто-то толкал Унельма под локоть, увлекая вперёд, вперёд…
А потом солнце ослепило его – Ульм успел удивиться, что в Вуан-Фо светит то же самое солнце.
Они спустились по трапу – прямо к нему была расстелена пурпурная ковровая дорожка. Пурпурный – праздничный цвет, но соседняя дорожка, на которую вот-вот должны были ступить Омилия и владетель, была жёлтой. Кроме них, никто не посмеет её коснуться. Жёлтый здесь, в Вуан-Фо, – императорский цвет, и приветствуют им только владетелей.
Глаза наконец привыкли к свету, и Унельм увидел, что они приземлились на большом поле, покрытом аккуратно подстриженной травой, бурой от солнца. Больше здесь не было ни одного летательного аппарата, хотя, судя по обилию полос, обычно бывало немало. Видимо, по случаю приезда высокородных гостей всю посадочную площадку очистили от лишних машин и зевак.
Вдалеке виднелся лес, и длинный белоснежный ангар, и закрученные шпили города далеко за лесом, там, где встречались небо с землёй. Взгляд Унельма коснулся этих шпилей – далёких, прекрасных, между которыми сновали воздушные наездники, казавшиеся отсюда совсем крохотными… Сердце пронзила сладкая боль.
До сих пор он всегда считал, что живёт мечтами о путешествиях, дальних странах, но только теперь по-настоящему ощутил магию нового места, предвкушение знакомства с неизведанным. Только теперь почувствовал, что не придумал себе судьбу – она, оказывается, всё это время ждала его как верная подруга, знавшая, что их союз лишь вопрос времени.
Он увидел Омилию – даже издалека увидел, что вид у неё усталый, а взгляд – скучающий, прохладный; таким этот взгляд никогда не бывал, когда наследница оказывалась с ним наедине. Она облачилась в длинное струящееся платье из синего шёлка. Её лицо было покрыто серебристой сеткой, волосы были украшены голубыми цветами.
Платье жило как вода, струилось при каждом шаге. Она была так прекрасна, что у Унельма перехватило дыхание – приходилось напоминать себе, что он всё ещё должен двигать ногами и держать закрытым рот.
Вслед за ней спускался владетель в синем бархатном камзоле и мантии из белоснежного бьерана.
А им навстречу уже двигалась диковинная процессия. Заняв своё место среди свиты, выстроившейся в ряд у левой ноги парителя, Унельм смотрел во все глаза.
Мужчины здесь носили длинные халаты – золотые, серебряные, белые, они были расшиты изображениями птиц и цветов, звёзд и сияющих солнц. По книгам Унельм помнил, что расположение и цвет этих узоров могли многое сказать знающему человеку о статусе, родовитости и даже характере владельца. Многие шли в сопровождении слуг, нёсших разноцветные зонтики и веера из перьев. Драгоценные халаты берегли от любых неожиданностей. На их фоне куртка Ульма сразу показалась ему скучной – и всё же он поймал на себе заинтересованные взгляды нескольких женщин, шедших в составе процессии. Это было привычно – и сразу придало ему уверенности. Он развернул плечи, улыбнулся, но тут же, спохватившись, придал лицу суровое выражение, как того требовал протокол.
Наряды женщин отличались от мужских – длинные широкие штаны и одеяния вроде рубах из плотной ткани, спускавшиеся до колен, с высокими разрезами по бокам – в разрезах виднелась прозрачная ткань, украшенная блестящей вышивкой. Поверх всего этого – накидки из жёсткой ткани с высокими стоячими воротниками, и множество бус – должно быть, по десятку на одну шею, – и золотые браслеты от запястья до самого локтя.
Вызывающая роскошь, много всего – как будто бы слишком много, но отчего-то смотрелось это на них гармонично, почти сдержанно – возможно, потому, что идеально подобраны были цвета каждого, даже самого мелкого элемента. Всё переходило одно в другое – светло-лиловые бусы в тёмно-лиловые накидки, пурпурные штаны потемнее – в пурпурные рубахи посветлее, и каждая из женщин казалась выточенной из драгоценного камня. Кроме лилового и пурпурного, у них были в чести и розовый, и белый, и алый, и бордовый. В руках – веера и трости с драгоценными набалдашниками, на руках – перчатки из ярко-зелёной кожи; в отличие от нарядов, у всех одинаковые. Что означал этот зелёный цвет для придворных дам – чистоту намерений? Ульм не мог сейчас вспомнить.
Процессия приближалась, и он заметил ещё кое-что, поначалу ускользнувшее от его внимания. Почти у всех богато разодетых придворных на лица была нанесена кьертанская костная пыль. Только от неё кожа так сияла – будто светилась изнутри. От природы смуглая, под пылью она казалась золотистой, и ярче выделялись на её фоне чёрные, карие и тёмно-зелёные глаза. Привыкшему к кьертанской бледной коже, золотым волосам и светлым глазам Унельму эти лица казались похожими на диковинный цветник в Шагающих садах.
Среди бус, украшавших шеи дам, Унельм заметил кьертанскую кость и серебро. У некоторых – протезы, собранные из снитиров, совсем как у иных препараторов, вот только, само собой, протезы эти были нейтрализованными, а значит, нуждались в регулярной замене. Ежегодное обслуживание всего этого должно было приносить кьертанской казне кучу денег.
Почему вообще столь многие люди, настолько богатые, чтобы присутствовать здесь, нуждались в протезах?.. Унельм вспомнил: в отличие от Кьертании, надёжно укрытой Стужей от внешнего мира, Вуан-Фо знал войну – и знал хорошо. Постоянные сражения за бескрайнюю Алую пустыню прерывались лишь на короткие перемирия. Участия в боях не избегали, а почитали особой доблестью даже отпрыски самых знатных семей.
Неудивительно: население Вуан-Фо было куда меньше, чем у главного конкурента за тейн, сокровище пустыни, – Рамаша.
За людьми в богатых одеждах следовали стражи, среди которых были и мужчины, и женщины, в необыкновенных доспехах – Унельм рот разинул, разглядев их получше.
Будто скелеты, надетые поверх тела, – и скелеты эти были собраны из металла и… препаратов. В Кьертании Ульм не видел ничего подобного – ни шлемов из костей бьеранов, украшенных золочёными языками пламени, ни панцирей из тонких, но прочных эвеньевых костей. На поясе – кривые мечи в ножнах, судя по всему, скорее церемониальные, чем боевые.
Настоящее оружие они несли за спиной – в расшитых чехлах покоились смертоносные плоды соединения кьертанских и местных технологий. Кость, и металл, и капсулы, наполненные лиловым туманом – магией, и витые трубки, и кнопки, и крючки… Ульм пожалел, что со своего места не может разглядеть лучше.
За стражами шли юноши, одетые скромно, в чёрное; в руках они несли охапки белых цветов и корзины с лепестками. Рядом – одетые в белое девушки, почти девочки, игравшие на ходу, ни на миг не сбиваясь, на продолговатых струнных инструментах с изящными грифами и бившие в барабаны, обтянутые тонкой чёрной кожей.
Удивительная музыка, не похожая ни на какую из той, что доводилось прежде услышать Ульму, – высокая, похожая то на плач болотной птицы, то на стон ветра в камышах, то на мяуканье кошки. Барабаны каждый раз вступали внезапно, будто преследуя струнные – то догоняя, то позволяя сбежать.
Странная музыка, особенно в качестве приветствия важных гостей, – но Унельм решил, что она ему по вкусу.
Теперь он замечал всё новые детали – элементы кости и вытяжек из препаратов в тростях и посохах, основаниях боевых вееров, рукоятках драгоценных кинжалов. И много где поверх них струилась магия – сиреневый дым, свободно парящий рядом с владельцем, или фиолетовая жидкость во встроенных колбах и пузырьках… Унельм не сомневался, что много где магия могла быть попросту не видимой его неискушённым глазом.
Так или иначе, очевидно, оружие, созданное из препаратов и магии, было у здешней знати в чести. Никогда прежде Ульм не мог подумать и не встречал упоминаний в книгах, что плоды Стужи так сильно встроены в здешнюю жизнь. Сухие сводки об экспорте на страницах газет не шли ни в какое сравнение с возможностью увидеть всё своими глазами.
И он задумался: почему же Кьертания получает взамен пряности и ткани, кофе и сахар, вино и грибы, но не главную драгоценность Вуан-Фо – магию, добываемую с помощью тейна? Унельм не мог даже вообразить, как изменилась бы жизнь препараторов, получи они возможность использовать здешние технологии наравне с собственными.
Что ж, возможно, именно поэтому владетель Кьертании – и все они заодно – здесь.
Процессия плавно, как два крыла, распахнулась; знать, стражи по краям, юноши с цветами и девушки с инструментами расступились, и из-за их спин явилась наконец императрица Тиата, как и все прочие императрицы, получившая это имя, имя главной богини Вуан-Фо, верховной над великим множеством богинь и богов, в тот самый день, когда на неё возложили корону.
Унельм с трудом подавил неприличное желание податься вперёд, чтобы ничего не пропустить.
Безупречное лицо императрицы, похожее на золотую маску, не имело возраста.
Тёмные глаза были подведены так сильно, что уголки их, и без того удлинённые, как будто уходили к вискам. Смотрели они расслабленно, по-кошачьи, но от одного этого взгляда Унельму сделалось не по себе. Он порадовался, что взгляд этот обращён как будто поверх них – даже поверх отца Омилии, хотя на тёмно-бордовых губах императрицы и играла обращённая к нему улыбка.
Всё её лицо, скуластое, широкое, как у многих здесь, состояло из резких линий – ярко-чёрные брови, острая улыбка, жёстко очерченные глаза. Пыль и косметика не сглаживали эту резкость – напротив, подчёркивали.
Мать Омилии, Корадела, которую Ульм видел издалека, создавала для своих подданных образ святой в храмовых амулетах, красавицы в короне из золотых волос, матери, укутанной в небесные одежды, – светлой, прекрасной, почти уязвимой…
Императрица Тиата была воительницей, беспощадной, красивой, как змея или лисица. Её чёрные волосы были убраны в самую сложную причёску, какую Ульму приходилось видеть. Венчала её корона – многоярусная конструкция из золота и драгоценных камней, в которые заключена была клубящаяся лиловым магия.
Поверх длинного жёлтого одеяния, то ли платья, то ли халата, то ли костюма – при каждом шаге оно казалось чем-то иным, – императрица была облачена в тонкий доспех из снитирьей кости. Доспех этот, щедро украшенный золотом и камнями, должен был весить немало, но женщина, носившая его, ступала легко.
Унельм увидел на её поясе оружие – причудливое соединение магии и препаратов, металла и чего-то ещё – быть может, камня? Должно быть, война и в самом деле впиталась в культуру Вуан-Фо настолько, что никому здесь не казалось странным приветствовать дипломатическую миссию, опоясавшись мечом… или чем бы то ни было.
Десяток юношей и девушек несли длинный плащ императрицы, алый, как кровь из раны. По правую её руку шла очень старая женщина, чью кожу татуировки испещрили так, что почти не оставалось свободных участков, – должно быть, советница. По левую – ещё молодой мужчина, высокий, стройный, одетый в жёлтое. Один из наследников? Унельм знал, что у императрицы Тиаты десяток детей от нескольких мужей и всем при дворе находится и дело, и место.
Зачем этого прихватили с собой? Не надо быть гением, чтобы догадаться.
Ульм пожалел, что не может ещё чуточку повернуть голову и увидеть лицо Омилии.
Императрица заговорила на вуан-форе. Пока Унельм не понимал ни слова и почувствовал себя раздосадованным, как будто всерьёз рассчитывал, что нескольких месяцев с разговорником будет на такой случай довольно.
Юноша в жёлтом сделал шаг вперёд и, улыбаясь, заговорил на кьертанском без акцента:
– Моя мать, благословлённая магией парящего архипелага, законная владычица Вуан-Фо, императрица Тиата, человеческое воплощение золотой богини, приветствует вас, пресветлый владетель Химмельн, господин Кьертании, и вас, наследница дома Химмельнов, пресветлая Омилия. Мы счастливы принимать вас и ваших людей на своей земле. Любое ваше желание не встретит отказа. Любые…
Ульм хорошо знал, что цветистая любезность – часть культуры Вуан-Фо.
Выступил вперёд переводчик владетелей и заговорил на вуан-форе. На этот раз Унельму удалось разобрать с десяток знакомых слов – видимо, благодаря легкому кьертанскому акценту переводчика; знакомым «р», долгим «о» с лёгким придыханием. Вуан-фор звучал быстро, как ручей; на его фоне кьертанский, должно быть, казался иноземцам медленным, плавным – этот ручей сковала крепкая корка льда.
Пока переводчики обменивались любезностями, от свиты императрицы отделились мужчины, нёсшие блюда с чем-то вроде жёлтых ягод. Ульм предпочёл бы что-то посущественнее с дороги, но вслед за всеми зачерпнул горсть. Ягоды оказались прозрачными, наполненными солоноватой жидкостью – честно говоря, на ягоды вовсе не похожими.
– …Икра рыбы рукто из реки Виарто – как знак нашего гостеприимства…
Об этом никто не предупреждал. Должно быть, эта икра – каждая икринка с вишню величиной – считалась здесь деликатесом, но Ульм успел пожалеть, что пожадничал.
Наконец церемония приветствия подошла к концу – императрица обменялась рукопожатием с владетелем, коснулась щеки Омилии поцелуем через синюю сетку…
И Унельм увидел – впервые хищный взгляд Тиаты по-настоящему ожил, впервые она посмотрела на кого-то с истинной заинтересованностью.
Как никогда ему захотелось быть ближе к Омилии, оградить её от этого холодного взгляда… Но он стоял там, где положено, и смотрел издалека – туда, где к чёрной голове, увенчанной короной, на миг прильнула головка его любимой, показавшейся ему вдруг как никогда маленькой и беззащитной.