Ей наконец удалось остаться одной – в роскошной, но крошечной каюте парителя. Стены, украшенные позолотой поверх обшивки из розового дерева, давили. Она с куда большей охотой осталась бы на палубе или отправилась бы в кают-компанию – тоже небольшую, но всё же просторнее индивидуальных отсеков – настолько просторную, насколько можно было сделать на парителе.
Открытого пространства, свободы – вот чего ей хотелось. Дышать! Омилия залезла на кровать, укрытую парчовым синим покрывалом с гербом Химмельнов – снежинкой и щитом, – прислонилась лбом к холодному круглому окошку.
Вдалеке закипала тёмно-алая полоса заката, тени, движущиеся под ней, готовились поглотить мир.
На мгновение, засмотревшись на эту полосу, Омилия почувствовала, как растворяется, освобождается от самой себя, становится кем-то другим. Кем? Она пока не знала, но уже ощущала присутствие этой новой девушки как чужое прикосновение.
Или как поцелуи Унельма на губах – ни пустые разговоры за ужином, ни сам ужин не сумели их стереть… Как не сумели стереть мысли о матери, Эрике Строме, Биркере, Магнусе…
Неужели её жизнь обязана быть такой всё время? Неужели даже самые счастливые мгновения будут всегда омрачены чем-то ещё?
Должно быть, это и значило – быть Химмельн.
Возможно, когда-то и её мать и отец были только девушкой и юношей, полными надежд, влюблёнными – не друг в друга, о чём-то мечтающими, на что-то надеющимися…
Омилия резко села на кровати, помассировала виски. Унельм наверняка уже спит в своей каюте, как и Ведела, – а вот она чувствует себя так, будто никогда не сумеет уснуть. Скорее бы оказаться в Вуан-Фо – там всё изменится.
Не может не измениться.
В дверь тихо постучали, и Омилия обрадовалась: прямо сейчас она была рада любой компании.
На пороге стоял служитель Маттерсон. Поначалу Омилии казалось, что его бледно-голубые глаза в окружении жёстких морщин всегда холодны, как льдинки, но со временем она узнала, что они умеют смотреть тепло. Возможно, притворно – но прямо сейчас, когда рядом нет никого по-настоящему дорогого, ей хватит и этого.
– Служитель.
– Пресветлая госпожа. Простите, что тревожу вас в такой час. Я увидел полоску света под дверью и решился постучать. Но если вы собираетесь ко сну…
– Нет-нет. Заходите.
Он помедлил на пороге – никому не было положено заходить в каюту Химмельнов, кроме личных слуг, но Омилия нетерпеливо поманила его.
– Заходите. Вы же мой служитель. Всё в порядке… Только говорите тихо – за стенкой госпожа Усели с дочкой, они даже на балу найдут повод пожаловаться на шум.
Служитель сдержанно улыбнулся и прошёл в каюту, уселся в единственное кресло.
– Благодарю, госпожа. Я должен был поговорить с вами до прибытия в Вуан-Фо, а раньше у меня не было такой возможности.
Ещё что-то, о чём придётся думать? Омилия начала жалеть, что впустила его. Маттерсон, видимо, угадал её мысли.
– Я не хотел прибавлять вам забот, пресветлая. Только поблагодарить. Ведь это вам я обязан назначением сюда.
– С чего вы взяли, служитель? Я уверена, дело в ваших выдающихся заслугах перед Миром и Душой.
Он снова улыбнулся – сильнее обозначились резкие морщины у рта.
– А я так уверен в обратном. Зачем вы сделали это, госпожа? Ведь я не просил об этой чести.
– Вы можете звать меня Омилия, – предложила она. – Когда мы вдвоём, конечно.
Он молчал.
Внимательный, насторожённый – но было в его глазах и тепло, настоящее или искусно вылепленное из совсем иного чувства, которое она привыкла видеть в глазах дворцовых людей с самого детства.
Жажда очутиться выше.
– Я забеспокоился, когда меня пригласили присоединиться к миссии, – мягко сказал он. – У служителя Харстеда не было причин менять своё решение, и я это знаю. Значит, дело в вас.
Он сидел прямо, смотрел спокойно, и руки его на коленях не жили своей жизнью – Омилия взяла эту сдержанную манеру на заметку. Служитель Маттерсон не выглядел взволнованным полётом, не бросал взгляды в сторону окна; он и в Парящем порту, и на взлёте сохранял своё обычное, отрешённое спокойствие. Должно быть, таким и должен быть настоящий служитель. Может, если бы Омилия, не зная сомнений, верила в незримые святыни, у неё тоже всегда был бы такой отрешённый вид.
– Вас что-то тревожит? Что-то, чего нельзя было сказать письмом? Или… вам нужна моя помощь?
– Ну… можно и так сказать. – Омилия помолчала, подбирая слова. – Путешествие будет долгим, и мне может потребоваться… духовное руководство. Я глубоко уважаю служителя Харстеда…
Ей показалось – или в глазах Маттерсона промелькнула ирония?
– …но не уверена, что смогу поделиться с ним всем, что меня тревожит.
– Понимаю, – медленно произнёс он, и глаза у него стали прежними, сосредоточенными и спокойными. – Пресветлая госпожа… Омилия. Я понимаю, что вам сейчас приходится нелегко. Размолвка с матерью тяжелее любой другой. Я знаю, вы – преданная дочь. Знаю, что холодность пресветлой владетельницы мучает вас. И знаю, что вас может… смущать то, насколько близок служитель Харстед к вашей матери. Но он – глава всех храмов Мира и Души. Он не стал бы делиться вашими тайнами… Мир и Душа никогда не простят такое прегрешение даже самому ревностному своему служителю.
«Если ты и вправду веришь в это, возможно, толку от тебя будет меньше, чем я рассчитывала».
Но в его взгляде снова появилось что-то – какой-то проблеск, утвердивший Омилию в ощущении, что служитель не хуже неё понимает, о чём говорит.
– И всё-таки я привыкла делиться своими мыслями с вами. И… вы правы, мне нужна ваша помощь. Пока что я не слишком понимаю суть… миссии служителей Мира и Души, которая отправилась с нами в путь. Но служитель Харстед давал понять, что рассчитывает на мою… вовлечённость. Мне хотелось верить, что вы послужите… посредником между мной и им. Так мне будет спокойнее. Вы понимаете, о чём я?
Маттерсон медленно кивнул:
– Более чем, Омилия. Полагаю, для вас не секрет, что мы со служителем Харстедом… не друзья. Но мы служим одному делу. Я надеюсь, что сумею найти правильные слова, чтобы сделать ваши обязанности перед ним и храмом… не слишком обременительными.
Омилия едва сдержала вздох облегчения.
– Благодарю вас. Я и в самом деле не люблю большие сборища… и если моё участие в миссии можно будет заменить уединёнными беседами с вами… это было бы прекрасно.
«Или не с вами – но об этом позже, или я его спугну. Но после… он поможет мне, а я – ему. Зачем иначе ему было сближаться со мной, если не ради расположения одной из Химмельнов?»
– Я понял вас. Я постараюсь помочь настолько, насколько позволит долг перед теми, кто выше вас или меня. И… спасибо, Омилия.
– За что же?
– За ваше доверие, – просто ответил он. – Даже ради него я не пошёл бы на то, что счёл бы неправедным, но я признателен, что вы меня им наделили.
«Не пошёл бы? Ладно, это узнаем позже».
В собственных мыслях Омилия узнала отзвуки голоса Кораделы и поморщилась. Никуда ей от этого не деться – отменяй ли слежки, пытайся ли забыть о том, откуда пришла…
Служитель Маттерсон слегка поклонился – но не покинул кресла.
– Омилия, как вы? Я не имел возможности спросить до сих пор, но знаю, что, улетая, вы так и не примирились с матерью.
– Это так, – с трудом проговорила Омилия. – Но я была не против помириться. Просто…
– Владетельница не стала делать первый шаг, а вы желали этого, – сказал тихо служитель Маттерсон. – Я понимаю. Это тяжело. Знаете, я ведь не всегда был служителем. Когда-то, как и все, – просто мальчишкой, у которого были отец и мать. Наш скромный дом не сравнился бы с блеском и богатством Химмельгардта, но родительские чувства одинаковы и среди золота замков, и под крышей бедняка.
«Всё так. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, – интересно, догадываешься ли, что я наводила справки, или веришь в моё искреннее стремление заслужить искупление?»
– Моя мать долго не могла принять, что я выбрал служение. Мы не говорили больше двух лет…
– Больше двух лет? – Она попыталась представить это – и не смогла. – Так долго? Это из-за того, что вы уехали в столицу, служитель?
– Нет. Дело было не в этом. Непонимание прокладывает куда более глубокую пропасть между людьми, чем расстояние. Моя мать хотела для меня счастья, о котором мечтала сама, – семьи, и детей, и земли, и дома неподалёку от её собственного. Отец выбрал сторону матери, потому что она оставалась с ним, а я уезжал. Мой старый наставник не раз приходил беседовать с ними, но даже он оказался бессилен перед её обидой – а ведь мои родители чтят Мир и Душу не меньше меня самого.
– Но после… вы помирились, так?
– Да, – сказал он. – Конечно. Рано или поздно любая обида проходит, Омилия. Для матери нет никого ближе и дороже, чем её дитя… Но порой дитя может оказаться сильнее матери. Именно я пришёл к матери ради примирения, молил её о прощении – потому что это то, чему учат нас Мир и Душа.
– Но вы не были ни в чём виноваты.
– Не был. Но какое это имеет значение, если страдает тот, кого любишь?
Закат за окном угас, и стало темно. Омилия подкрутила валовую лампу у кровати, и каюту залило неяркое голубое сияние, в котором лицо Маттерсона показалось ей вдруг моложе. На миг она увидела в нём того юного и упрямого служителя, что явился, переступив через гордость, в родительский дом.
– Вы тоже примиритесь с матерью, – сказал он. – Не сомневайтесь в этом. Но сейчас вам тяжело – я понимаю это. Бо́льшая часть груза всегда ложится на более сильного. Слабый утешится сознанием нанесённой ему обиды.
Имел ли он в виду, что именно Корадела была более слабой? Корадела всегда была для Омилии коварной, опасной, умной… Но никогда прежде Омилия не думала о матери как о слабой.
Служитель Маттерсон кивнул:
– Да, Омилия. Вы не должны злиться на того, кто столь сильно держится за власть… оттого, что больше ему не за что держаться. Однажды вы станете поистине достойной правительницей. И тогда душа вашей матери наконец обретёт покой. Она увидит, что именно вы, ваша мудрость – то, ради чего ей стоило страдать и стараться.
– Сейчас я вовсе не чувствую себя мудрой или достойной, – пробормотала Омилия.
Ей стало неловко. Она привыкла к льстивым речам, но Маттерсон говорил спокойно и просто, как будто делился с ней мыслями о ком-то третьем, постороннем.
– Постоянно сомневаться в себе – качество достойного. И… Омилия. Я знаю, что разлад с матерью не единственное, что вас ранит. Мы никогда не говорили об этом… но я хочу, чтобы вы знали: я понимаю ваши чувства. Я был бы рад помочь вам, если бы это было возможно.
– Не понимаю, что вы имеете в виду.
– Первая любовь ведома и служителю, – мягко сказал он. – Да, как служитель я посвятил всего себя Миру и Душе и моя первая любовь осталась последней. Но и я знаю, каково это – носить в сердце нечто хрупкое и драгоценное. Вы – отважная, преданная девушка, и вы многим пожертвовали ради этого чувства…
Он говорил об Эрике, и на миг Омилия ощутила облегчение, но сразу вслед за тем вспомнила, как то прежнее, тёмное, манящее захлестнуло её при одном взгляде на Строма в дворцовом парке.
Что, если служитель прав? Она до сих пор не могла понять наверняка, что именно чувствовала к Эрику Строму. Но если это и в самом деле любовь – другая, не такая, какую она испытывает теперь к Унельму, – что, если она и в самом деле никогда не сумеет освободиться от этого целиком, отдаться другому полностью и без остатка?
– Однажды и ваша мать это поймёт, а боль утихнет и превратится в силу, которую вы – я уверен в этом – сумеете поставить себе на службу.
Он поднялся, едва не задевая макушкой низкий потолок каюты, поклонился:
– Доброй ночи, пресветлая Омилия.
Она закрыла за ним дверь и со вздохом упала на кровать. Служитель Маттерсон, должно быть, хотел помочь ей, принести облегчение, но сделал только хуже.
К дьяволам, к дьяволам все эти разговоры, и тайны, и сложные чувства, и сложные мысли…
Она едет в Вуан-Фо веселиться и быть счастливой – и она будет счастливой и станет веселиться, даже если потом, по возвращении, её ждут только серый липкий туман, и душный аромат роз, и тёмная, тёмная вода…