Парящий порт бурлил, переливался через край, оглушал – гудели толпы встречающих и провожающих, пищали дети, смеялись женщины, покрикивали на толпу носильщики, волокущие груды багажа. Из «Выше неба» доносилась нежная мелодия в исполнении живого оркестра – её почти полностью скрадывали, перекрывали голоса, и всё же она то и дело находила в плотном гуле зазор и проникала туда, как вода в щели плотины.
Бессчётное множество раз Унельм бывал частью этого, но никогда прежде – так. У высоких ворот, столько раз открывавшихся для других и никогда для него, он попрощался со своими провожающими.
Мать улыбалась ему так, что вокруг глаз тонкими лучиками сбились морщинки – прежде Унельм не замечал их. Он знал: стоит ему скрыться из виду, она заплачет, и старался не думать об этом.
Отец, как никогда похожий на грустного большого пса, сунул ему в руки небольшой свёрток.
– Земля от порога дома, – шепнул он, обнимая сына. – И ещё кое-что. Только матери – молчок.
– Спасибо, папочка, – шепнул Унельм, и старое, нежное слово ощущалось на языке как сладость, любимая в детстве. – Люблю тебя. Люблю вас обоих.
Вместе с ними пришла и Сорта – Унельм давно с ней не встречался, и увиденное неприятно поразило его.
Какая-то особенно угловатая, странно исхудавшая – её глаза, чёрный и золотой, казались огромными на бледном лице. Под глазами были такие синяки, будто она не спала по меньшей мере несколько дней.
– Спасибо, что пришла, – сказал он и, поколебавшись, обнял её – как когда-то в детстве. Она не отстранилась, а потом даже слабо ответила на его объятие.
Конечно, это можно было списать на то, что она не хотела расстраивать дядюшку Брума и его жену, которые всегда относились к детям Хальсонов по-доброму…
– С тобой всё в порядке? – шепнул Унельм ей в волосы. – Выглядишь измученной.
– Я много работаю, – прошелестела она голосом, похожим на ветер, живущий в ильморских лесах. – Но всё в порядке, спасибо. Скоро у меня отпуск. Поеду в Ильмор. Домой…
Это было неожиданно. Теперь, когда сёстры жили с Сортой в столице, а дома оставались только её отец и Седки, которых она вряд ли стремилась увидеть, Унельм скорее ожидал бы, что она предпочтёт отдыхать в столице.
– Здорово, – сказал он, не без сожаления отпуская её. – Можешь остановиться у моих, если захочешь. Они будут рады.
– Я знаю. Они уже предложили. Думаю, остановлюсь в гостинице. Надо же там хоть раз побывать… Но к твоим зайду. И кстати, погуляю с ними сегодня по городу, а потом провожу на поезд. Не волнуйся.
– Спасибо, – искренне сказал он. Было и в самом деле облегчением знать, что в последний день в Химмельборге родители не останутся один на один с большим городом – и мыслями о том, как нескоро увидят вновь сына. Сорта, которую они знают и любят с детства, найдёт, чем порадовать их и отвлечь.
Вдруг – в который раз – Унельм подумал: нужно, нужно было приложить больше усилий к тому, чтобы быть с ней рядом, как бы она ни противилась.
– Правда, спасибо большое. Я бы сам их проводил, да вот…
Она улыбнулась – впервые за долгое время улыбнулась ему по-настоящему:
– Да уж вижу. Кажется, сбывается твоя мечта. А мы с… мы с Гасси были неправы, когда не верили.
– Должны же вы с ним были хоть разок оказаться в чём-то неправы, да?
Сорта опять улыбнулась – и вдруг Унельм почувствовал, что она наконец простила его. Простила не только за арест Строма, но и за то, другое…
Сорта простила его – но простила ли себя? Он слишком хорошо знал её, чтобы не понимать: на это у неё уйдёт куда больше времени.
– Давай выпьем, когда я вернусь? – предложил Ульм.
Когда-то его отец занимался оленями – и брал маленького сына с собой, отправляясь на пастбище. Точно таким же мягким голосом он говорил с диковатыми оленями, чтобы не спугнуть.
Спустя годы Унельм точно повторил эту интонацию, и, словно осторожный зверь, Сорта сделала шажок назад – но всем телом неосознанно потянулась к нему, и он это заметил.
– Возвращайся – и выпьем.
Лудела не пришла – Унельм знал, что не придёт, и всё-таки ему стало грустно, хотя и облегчение он тоже почувствовал. Не было на мостках Мем и Вэла, занятых службой, зато Олке пришёл – в неизменном заштопанном пальто он стоял среди весёлой толпы, нахохлившись, как потрёпанная птица.
Унельм заметил, что Сорта странно поглядывает на него – конечно, ведь и он тоже был причастен к заключению Строма, более того, являлся к ним в дом с допросом. Вряд ли охотница питает к его наставнику тёплые чувства.
– Не теряй бдительности, – сказал Олке сдержанно, неловко хлопая Ульма по плечу. – И помни, чему мы служим, Гарт. Истине. Всегда – только истине.
– Спасибо… – Ему хотелось бы больше сказать этому человеку, которому он был обязан так многим и с которым теперь надолго расставался, но, не дожидаясь этого, Олке снова кивнул и пошёл прочь.
Стоило предположить, что наставник не из тех, кто любит долгие прощания, и всё же Унельм почувствовал себя разочарованным.
Последним подошёл попрощаться Сверчок, явно оглушённый шумом порта, смущённый присутствием совсем неподалёку – всего несколько десятков шагов разделяло их – членов правящей династии.
– Что ты тут делаешь, дружок? – спросил Унельм, наклоняясь к нему. – Я точно знаю, что ты должен быть на занятиях.
«За которые я плачу».
Но он не сказал этого вслух – глаза Тосси сияли таким обожанием, что Унельм никогда не произнёс бы то, что могло его погасить.
– Я вернусь, они и не заметят, – протянул тот, краснея. – Я хотел тебя проводить. И показать кое-что. Две вещи. Во-первых, вот. – И без предупреждения он развернул цепочку из десятка фокусов. Карты, взявшиеся из ниоткуда, запорхали в его руках, как птицы, а затем полетели за ними вслед разноцветные ленты – синяя, белая, золотая.
Восторженно заахали не только родители, всё ещё наблюдавшие за ними из-за ограждения, но и случайные зрители.
Унельм узнавал собственную технику, свои движения и обманки – и даже сосредоточенный взгляд Тосси был наверняка точно таким же, как его собственный, когда он только осваивал ремесло.
– Блестяще, – сказал он, когда Сверчок закончил, а прохожие зааплодировали. – У тебя талант. У меня, может быть, не очень удивлённый вид – но это только потому, что я это и так сразу понял. Теперь работай над взглядом. Ты должен говорить со зрителем.
– Глазами?
– И глазами. Улыбайся и ими тоже. Показывай, что тебе всё даётся легко, – особенно в самые тяжёлые моменты. Когда другие в это поверят – и сам поверишь.
Сверчок кивнул:
– Понял!
– Но не больно-то увлекайся, – поспешил добавить Унельм. – Тебе надо учиться. Фокусы – это несерьёзно.
Но глаза его – он знал это и видел, что и Сверчок тоже знает, – говорили другое.
– И вот ещё, – сказал Тосси застенчиво, доставая из сумки увесистый свёрток. – Это тебе. Я сделал сам и сам его придумал. Для тебя. Это нож. Хороший нож. Механический – лезвие само убирается, а ещё их два, и сбоку, вот тут, открывашка и шило, и ещё…
– Спасибо. Я… – Он не успел продолжить, потому что завыл ревун над воротами, и всё сразу пришло в движение. Отпрянули провожающие, заволновалась толпа, охранители расступились, пропуская Ульма и других членов свиты, и сомкнулись за их спинами, следя, чтобы никто посторонний не прошёл.
На бегу Унельм обернулся, чтобы бросить на своих последний взгляд. Он увидел утирающих слёзы родителей – сердце его рвалось к ним, – Сорту, обхватившую себя руками, тёмную, строгую, разделявшую толпу, как чёрный камень – течение реки, Сверчка, приплясывающего от волнения… и Луделу. Она стояла чуть в отдалении, сунув руки в карманы серого форменного камзола.
Всё же пришла.
Унельм помахал ей, и, помедлив, она махнула в ответ. Они были слишком далеко друг от друга, чтобы различать выражение лиц, и всё же Ульм улыбнулся ей – а потом его снова, должно быть в десятый раз, проверяли охранители. Багаж забрали ещё раньше – в нём, завёрнутая в старый свитер, лежала посылка Веррана.
– Всё в порядке. Пожалуйста, поспешите, господин Гарт. Вам вот сюда…
Он прошёл по алому ковру к лесенке, ведущей в паритель, – всё ещё не сон.
Впервые он видел паритель так близко – мышцы снитиров, бугрящиеся под тонким белым покрытием, и готовящиеся к взлёту крылья, подрагивающие, как будто в нетерпении, и собранные мастерством механикёров из металла и препаратов мощные ноги, которые вот-вот побегут, разгоняясь, по длинной взлётной полосе…
Огороженные позолоченной сеткой смотровые палубы опоясывали паритель, и на них суетились, завершая последние приготовления, служители порта. Унельм читал, как проходит полёт, столько раз, что теперь ему казалось: он не впервые поднимается по шаткой лесенке, не впервые слышит, как с тихим щелчком выдвигает паритель закрылки.
Он поднимался в компании охранителей и слуг – придворные и дипломаты уже поднялись по другой лесенке, соседней. По главной лесенке, ведущей к каютам владетелей, поднимались только Химмельны с личными слугами. Унельм ускорил шаг, обогнал невысокую полную женщину – её, он знал, звали Виде, и отвечала она за владетельский стол – и очутился на палубе.
Узкая – люди здесь могли выстроиться в ряд, не более того, – надёжно закрытая прочной сеткой; и захочешь – не свалишься за борт.
Унельму повезло занять удачное место подальше от гигантского крыла, закрывающего обзор, и он вцепился в поручни у сетки мёртвой хваткой, не сдвигаясь ни на йоту, несмотря на возмущённое бормотание Виде и следовавших за ней слуг.
Теперь он впервые увидел Парящий порт и толпу провожающих с высоты, доступной только пассажирам. С замиранием сердца он искал взглядом родителей и остальных, но отдельных лиц было уже не различить – толпа слилась в единое целое, шумное, пёстрое. Он перевёл взгляд на соседнюю палубу, не надеясь увидеть её, – но увидел сразу, и сердце его опрокинулось, и в этот же миг он забыл обо всём.
Омилия на него не смотрела – говорила с почтительно склонившимся к ней храмовником.
Одетая с ног до головы в синие цвета Химмельнов – светло-синее платье, тёмно-синяя мантия с меховой оторочкой, – она была укрыта от посторонних глаз лёгким газовым шарфом. Но даже наряди они её в глухую маску, Унельм видел бы её глаза, губы, все черты – не взглядом, всем сердцем.
«Посмотри на меня, Мил. Пожалуйста, посмотри».
Не прекращая разговора, она сдвинулась ближе к краю палубы и бросила на него взгляд – качнулась причудливая причёска, собранная из светлых кос, блеснули из-под шарфа озёрные глаза.
Всего миг – и вот уже опять Омилия полностью поглощена собеседником, а Унельм стоит, озарённый её взглядом, как горячим, щекочущим солнечным лучом.
– Да пройди же хоть немного, парень, – взмолилась Виде, и он со вздохом уступил.
– Дальше не пойду, так и знай. Там ничего уже не видно!
– Можно подумать, ты один хочешь смотреть, – проворчала Виде, но ворчала она добродушно.
Именно Виде учила его дворцовому этикету перед отъездом, и Унельм успел прийтись ей по душе. Ему она тоже понравилась – степенная, мягкая, шумящая лишь для виду, кроме того, уроженка окраины, как и он сам.
– Смотри туда, – сказала она, показывая пальцем. – Видишь этих, с флажками?
Одетые в форму служителей порта, гордые, сосредоточенные мужчины с алыми и белыми флагами действительно уже занимали свои места вдоль взлётной полосы. Унельм знал, что прямо сейчас в капитанской рубке провели последние проверки паритеры – убедились в том, что дравта довольно и что он легко ходит по жилам машины, что глаза парителя смотрят прямо и зорко, а крылья и ноги крепки и готовы к движению. Прямо сейчас механикёры запускают сердце вала – огромный двигатель, который разгонит дравт по жилам, заставит каждый уголок парителя ожить.
Унельм и сам задрожал, словно это его горячее, нетерпеливое сердце должно вот-вот дать ход огромной машине.
Всё смешалось у него перед глазами, будто в калейдоскопе, – зелень глаз Омилии под синим газовым шарфом, позолота решёток, пестрота толпы, волнующейся у ног. Теперь он не помнил, что где-то там, внизу, неотрывно глядя вверх, стоят его отец и мать.
Унельм почувствовал ветер на лице, дрожь, прошедшую по палубе, слабый отголосок, постепенно переходящий в могучую вибрацию, охватившую паритель целиком, и больше ни о чём уже не мог думать – только о ветре, и о свободе, и о том, что мечта его сбывается, теперь, сейчас, и о зелёных, зелёных глазах так близко, совсем близко, а потом…
Кто-то рядом с ним вскрикнул, когда, оттолкнувшись мощными лапами, паритель побежал – человечки с флагами, казавшиеся теперь крохотными, разбегались в разные стороны, размахивали белым и алым, направляя его. Где-то за пределами видимости ударил музыкой оркестр – на этот раз весёлой, бравурной. В толпе щёлкали вспышками фототиписты, летели вверх разноцветные ленты серпантина и цветы… Всё это мелькнуло и пропало, слилось в одну пёструю полосу.
Унельм был уверен, что на разбеге трясти будет страшно, но паритель бежал плавно – только доносилось снизу размеренное «тум, тум, тум» от ударов огромных лап по полосе.
Так быстро – быстрее, чем автомеханика или поезд, быстрее всего на свете! Виде испуганно отпрянула от решёток, а вот Унельм навалился на них, прильнул всем телом, жадно глядя вперёд, глотая холодный ветер.
Ещё, ещё – вперёд, туда, где прямо под ними разворачивалась готовая принять их пропасть. На миг мелькнула мысль: вот сейчас что-то пойдёт не так, сейчас окажется, что крылья парителя взбунтовались, не желают лететь, и они камнем ухнут вниз, на изумлённый город… Ульм зажмурился, когда лапы парителя выбросило вперёд – в пустоту… И словно крюком дёрнуло под живот, разом показавшийся пустым и лёгким.
«Ту-у-у-ум».
Глухо, неспешно – это паритель поджал лапы к брюху.
Широкие крылья плавно, величественно несли паритель вперёд и вверх. Их тень накрывала палубу.
Внизу, под ними, лежал город, который Унельм привык уже считать своим.
Парящий порт казался теперь неровным многоугольником, резко очерченным на фоне прильнувших к нему скоплений домов – тёмных, светлых. Вот белое пятно, кое-где разбавленное зеленью – там, где змеятся между домами и храмами скверы или прячутся парки, – Храмовый квартал. Вот тёмно-зелёный сектор, расчерченный на квадраты побольше и поменьше, – Зверосад. Унельм от всего сердца пожалел, что не додумался захватить бинокль. Как удивительно было бы сейчас различить там, внизу, линорского быка или кагадских коней, к которым он приходил столько раз – и буравил их взглядом, будто надеясь, что, если проявить немного настойчивости, они разговорятся и поведают ему о дальних странах, откуда их привезли в холодную, лежащую в объятиях Стужи Кьертанию… Он помахал им рукой, и пусть они никогда не узнают об этом.
Сердце города – даже с такой высоты оно казалось особенным, драгоценным – искрилось сиянием позолоченных и посеребрённых крыш храмов, дворцов, богатых особняков…
Где-то там, на окраине района, отдел – с такой высоты не увидеть знакомую тёмную крышу, но Унельм всё равно прищурился изо всех сил, так, что глаза заслезились. Как хотелось ему в тот миг обладать зрением хищной птицы!
– Мне на тебя глядеть страшно! – крикнула Виде. Здесь приходилось говорить громко, чтобы перекрикивать ветер. – Ты бы не наваливался так на эту сетку, а?
– Она из сплава с элемеровой пылью, – проорал он в ответ. – Выдержит!
Но, кажется, её это не успокоило. Остальные тоже смотрели на город, как можно плотнее прижавшись к боку парителя, а некоторые и вовсе покинули палубу. У одной из служанок лицо побледнело так, что казалось зеленоватым.
– Не качает? – снова прокричала Виде, и Унельм мотнул головой.
Он читал, конечно, что многие, оказавшись впервые на парителе, проводят часы полёта в обнимку с ведром, но сам чувствовал себя превосходно – и счёл это добрым знаком.
Унельм ждал, что первая эйфория пройдёт, но она всё не проходила – его душа пела от радости, и он глядел, глядел и глядел на улицы, парки, крыши домов, проплывающие внизу, пока не остался на палубе совсем один. Тогда он сел, скрестив ноги, просунул руки сквозь решётку, ловя пальцами пляску ветра, и долго, счастливо вздохнул.
В мире не осталось невозможного.
Он, Унельм Гарт, летел над городом на парителе – и с девушкой, в которую был влюблён так, как, вне всяких сомнений, никто и никогда не влюблялся… Летел навстречу дальним странам, о которых так мечтал, – навстречу самой интересной и загадочной из всех.
Да, теперь Унельм и вправду чувствовал, что весь мир подвластен ему. Стоит протянуть руку – и любой из этих храмов, домов, крошечных человечков, идущих по улицам, упадёт ему в руку как спелый плод. Вуан-Фо? Рамаш? Кориталия? Страна снов? Очарованные чертоги Снежной девы?
Он мог попасть куда угодно, добиться чего угодно. Он, Унельм Гарт, всегда мечтал, что его жизнь будет удивительной, но только в тот самый миг, сидя на палубе и чувствуя ветер на лице, впервые по-настоящему поверил, что и в самом деле сделает её такой.
– Унельм?
Он не удивился, обернувшись и увидев Омилию, – ведь он призвал её сюда сам, собственной непреклонной и всесильной волей. Тёмно-синяя мантия расстёгнута, газовый шарф поднят наверх, закрывая причёску и даря его взгляду её лицо – веснушки в уголках смеющихся глаз, приоткрытые губы.
– Мил. – Он вскочил, и вот уже она оказалась в его руках – смеющаяся, гибкая, быстрая, как говорливая вода в реке.
– Ведела там, за дверями. Проследит, чтобы никто не зашёл. Отцу всё равно, но эти храмовники… А, плевать.
Унельм чувствовал – высота и ветер и ей кружат голову. Теперь он понял: именно это он почувствовал в ней с тех самых первых секунд, как увидел её, одинокую, богато разодетую девушку в беседке дворцового парка. Они похожи куда больше, чем кто-то мог ожидать от провинциального парня вроде него самого и наследницы влиятельнейшего в Кьертании семейства.
– Ужасно было постоянно видеть тебя во дворце, – шепнул он, и Омилия хмыкнула.
– Не хотела мучить тебя, Унельм Гарт. Но ведь ты мог бы смотреть в сторону – во дворце хватает красивых динн.
– Ты знаешь, что я хотел сказать, – рассмеялся он и прижал её к себе крепче. Не стоило, определённо не стоило так её к себе прижимать, но он просто не мог удержаться, и ещё больше пьянило понимание того, что и она не против – льнёт к нему точно так же, как льнули ильморские девчонки, когда… он вспомнил – и тут же усовестился оттого, что даже в мыслях посмел сравнить то, другое, с тем, что творилось с ним прямо сейчас. – Ужасно было видеть тебя и не иметь возможности поговорить…
– Мы можем поговорить сейчас, – отозвалась она не без лукавства, но прильнула к нему только крепче. – Я всё ещё хотела бы обсудить ту…
Он прильнул к её губам, съедая остатки слов, и Омилия тихо ахнула – а вслед за тем прижалась крепче, целуя в ответ с нетерпеливой жадностью. Никогда прежде она не целовала его так. Никто прежде не целовал его так – будто время между ними остановилось.
– Мы поговорим потом, – шепнул он между поцелуями, и она отозвалась эхом:
– Да. Поговорим потом.
Он целовал её, и под ними проплывал город, в котором они встретили друг друга. Порыв ветра сорвал шарф с головы Омилии – они не заметили. Шарф, будто змейка, проскользнул между прутьями решётки – и полетел, извиваясь, струясь на ветру, над Химмельборгом.
Обнявшись, они смотрели на него – и слушали биение сердец друг друга.
– Мне не верится, что это на самом деле, – сказала она. – Теперь мне кажется: раз это возможно, то возможно вообще всё.
Минуты, отведённые им, пролетели слишком быстро – Ведела, красная, как кислица, высунулась из-за двери:
– Пресветлая, прошу простить, но…
– Ведела!
– Да я стучала, – с несчастным видом буркнула она, кутаясь в накидку и опасливо косясь на палубу. – Но тут такой ветер. Ничего не слышно. Нам пора, госпожа. Пора готовиться к ужину.
Омилия кивнула:
– Десять минут. Подожди снаружи.
Голова Веделы тут же скрылась, будто птичка в стенных часах.
– Мне надо кое-что тебе сказать. – Омилия заговорила торопливо, деловито, но не перестала сжимать его руку. – Это по поводу Строма. И не только.
И она рассказала ему то, что не могла доверить письмам: поведала о том, как именно спасла Строма от казни, как решилась взять с собой на борт Аделу, которая вполне могла оказаться связанной с Магнусом – или даже такой же, как Магнус.
– Я подумала, лучше ей быть на глазах. И подумала: лучше сразу сказать тебе, чтобы ты тоже за ней присматривал.
– Жаль, что мы торопимся. Я бы послушал ту историю – про помолвку – в бо́льших подробностях. – Унельм восхищённо покачал головой. – Ты избежала помолвки, спасла Эрика Строма и меня заодно. Если бы не ты, из-за меня бы казнили невинного… И ты сделала это даже несмотря на то, каким я был идиотом. – Ульм улыбнулся. – Ты просто нечто, я ведь говорил тебе об этом?
Омилия довольно улыбнулась:
– Говорил, но я не против повторений. У нас ещё будет время, и я расскажу подробнее – могу даже сценку разыграть, потому что идиотских физиономий, поверь, там хватало.
– Не сомневаюсь. Про Аделу… Я понял. Мил, я уверен, ты права. То есть не знаю, она ли… Но на борту наверняка есть кто-то, кто будет им докладывать. Ты хорошо знаешь остальных?
– В основном… Я расскажу тебе о них после. Здесь ещё храмовники. – Омилия нахмурилась. – У меня есть среди них друг, но даже он не слишком хорошо понимает, зачем они здесь. Отец говорил о какой-то религиозной миссии, но я пока не знаю, что это за миссия…
Храмовники. Религиозная миссия. Унельм кивнул:
– Понял… То есть на самом деле пока не понял, но спасибо, что рассказала. Мы разберёмся.
– Мы, – шепнула Омилия, улыбаясь. – Будет чудесно. Я люблю раскрывать секреты… И раз ты тоже это любишь – поделилась с тобой всеми.
Унельм подумал о том единственном секрете, который хранил сейчас от неё: о злосчастной посылке Веррана, которая дожидалась его в каюте, – и открыл было рот, чтобы рассказать о ней. Но в этот миг Ведела снова высунулась из дверей. В выражении её лица причудливым образом сочетались почтительность и свирепость.
– Пресветлая, прошу вас…
– Иду. – Омилия закатила глаза, а потом улыбнулась. – Мы ужинаем отдельно, но скоро увидимся, Унельм Гарт.
Он надеялся, что она поцелует его ещё раз, но цепкий взгляд Веделы к этому не располагал.
Унельм остался один, прислонился лбом к прутьям.
Ещё немного – и ему велят убираться с палубы, потому что они приблизятся к Стуже. Паритель, собранный из частей снитиров, выдержит её мощь и сохранит жизнь людям, дерзнувшим бросить ей вызов… Но если кто по глупости останется стоять на палубе, решив полюбоваться молочной белизной, поглощающей паритель, – превратится в ледяную статую быстрее, чем успеет сделать вдох.
Но у него ещё было несколько минут – чтобы смотреть и смотреть вперёд, за горизонт, пока не начнут слезиться глаза, не засаднит горло от нового невыразимого восторга… и Унельм не хотел потерять ни одну из них.
Он всё ещё чувствовал запах Омилии, ощущал её на своих руках и губах.
На миг он подумал: может, превратиться в ледяную статую теперь, в момент наивысшего счастья, когда сбываются разом две его мечты, было бы не так уж плохо.
«Торжественные проводы владетеля Химмельна и его дочери, пресветлой Омилии Химмельн, наследницы Кьертании, поразили воображение химмельборгцев.
Под музыку оркестра драматического театра пышная свита Химмельнов взошла на борт парителя „Покоритель Стужи – 3“. Юная Омилия Химмельн поразила наблюдавших изяществом и безупречными манерами. Цветы от провожающих временно заблокировали главную взлётную полосу.
„Голос Химмельборга“ будет с замиранием сердца наблюдать за успехами дипломатической миссии и первым сообщит своим читателям самые свежие и достоверные новости.
Читайте дальше на стр. 5. Чего ожидать от миссии?
Краткая история последнего десятилетия отношений между Кьертанией и Вуан-Фо.
Читайте дальше на стр. 8. Драгоценный груз незримых святынь.
Служители храма Мира и Души впервые присоединяются к посольству».