Адела поднималась на возвышение в центре зала Совета и думала, что именно так, быть может, ощущает себя приговорённый к казни, идущий навстречу Стуже. Она много читала о казнях – и о странах, отказавшихся от них в пользу изгнания, подобно Рамашу, или отправки на вечную войну, как это сделали правители Вуан-Фо. Были и другие, вроде нижнего Кагадкара или степей кочевников, – там казни были обычным делом и осуществлялись с варварской жестокостью. Людям рубили головы, их вешали и травили ядами, расстреливали из луков и ружей…
Нужно собраться. Нельзя думать о ружьях, Рамаше или собственных дрожащих коленях.
Благодаря Арне она наконец здесь – и другого шанса может не представиться. Нужно быть убедительной, точной, спокойной. Она должна заставить их забыть о том, чью фамилию носит, о своих молодости и красоте.
На её стороне цифры, расчёты – милосердие, проявленное к препараторам, может лучшим образом сказаться на экономике Кьертании. Неочевидная теория, но Адела была в ней уверена. Она изучала историю препараторов, добычи снитиров, дравтодобычи, перечитала сотни сотен вырезок из газет и множество книг, повествующих о нелёгкой жизни препараторов и заводских рабочих.
Адела знала, что права. Поднимаясь на высокую кафедру, дрожащими пальцами раскладывая перед собой бумаги – долго, слишком долго, все поймут, что она тянет время просто потому, что боится, – она думала о Доркере. О том, как он смеялся, запрокинув голову, как подкидывал её, ещё совсем крошечную, вверх, а она визжала: «Ещё! Ещё!»
Если бы срок службы был меньше, а подготовка основательнее, Доркер был бы жив.
Это не доказать расчётами – но Аделе нужно было верить в это, чтобы не сойти с ума.
– Уважаемые члены Совета, высокочтимые динны, пресветлые и…
Она искала взглядом хотя бы одно дружелюбное лицо – но на неё смотрели с прохладным интересом, насмешкой, брезгливостью, скукой. Адела вспомнила, что Арне говорил накануне, когда её голова лежала у него на плече, а их ноги и руки переплелись под гостиничными простынями. Она спросила:
– Что, если они не захотят слушать?
Он улыбнулся:
– Они совершенно точно не захотят. Но это неважно. Просто говори с ними так, как говоришь со мной. Они не смогут не услышать. Не поверить. Не полюбить…
– Ты говоришь так, просто чтобы меня успокоить…
Арне мягко улыбнулся:
– А мне следовало бы взволновать тебя сильней?
– Взволновать, – шепнула она, придвигаясь к нему ближе и пьянея от собственной смелости. – Может быть…
Она приходила в ужас, когда думала, что могла его и не встретить – и так никогда и не узнать, каково это.
Больше не было матери, чтобы в ужасе всплеснуть руками, и давно покинула этот мир свекровь с тяжёлым взглядом, которую она могла бы испугаться… Рамрика Адела не боялась с тех пор, как потеряла брата. Тогда вместе со страхом перед Рамриком ушли и чувство вины, и надежда его полюбить. И каждый раз, сталкиваясь с ним в коридоре или за завтраком, она заново с досадой думала: «Как получилось, что это мой муж, что я должна говорить с ним, смотреть на него, держать в уме, что он – живой человек со своими желаниями и мыслями?»
Но, несмотря на это, она никогда не стремилась ему изменить – это даже не приходило ей в голову. Никогда она к этому не стремилась – по крайней мере, в этом Адела была перед мужем чиста.
– Всё получится, моя госпожа. Всё получится, моя девочка.
Он говорил – и становилось по его слову, Адела была снова девчонкой и впервые госпожой. Она чувствовала, что всё ей по плечу, потому что он в неё верил…
Но сейчас, стоя на возвышении под десятками скучающих или раздосадованных взглядов, перебирая бумаги, Адела совсем не чувствовала того смелого тепла, которое питало её рядом с Арне.
Они видели в ней только молоденькую красивую жену старины Рамрика, которая, «Мир и Душа знают, как он ей позволил», решила от нечего делать – «давно бы пора им обзавестись наследником» – развлечься игрой в политику, в общественную деятельность, в борьбу за справедливость, о которой не имела никакого представления. Прежде эта хорошенькая динночка не заходила так далеко. Кто вообще допустил её сюда? Но раз уж так вышло, придётся слушать – чтоб потом, сочувственно улыбнувшись…
Адела глубоко вздохнула и заговорила опять. Слава Миру, голос у неё окреп и перестал быть похожим на писк испуганной мыши. Слава Душе, руки больше не дрожали так сильно, что, должно быть, это было заметно сидевшим в первых рядах.
– Если бы продолжительность подготовки рекрутов в соответствии со статистическими исследованиями… Если бы она была повышена, то… то…
И во время учёбы устные выступления ей не давались – Адела всегда предпочитала чистый лист, который не торопил, не сбивал с толку. Наедине с ним – и собой – она могла быть смелой и холодной, бесстрашной и насмешливой…
Если бы, если бы можно было раздать всем этим людям листки с её вычислениями и выводами!
Именно так ей следует поступить в следующий раз – да, раздать им листки с тезисами, краткими, ёмкими, за несколько минут до выступления. Если бы они заранее изучили их, то слушали бы внимательнее. Да, в следующий раз…
«Если будет следующий раз», – подумала Адела, холодея.
Арне подарил ей шанс, драгоценный, уникальный шанс, и вот как она им распорядилась. Конечно, он узнает, как именно прошло выступление – как именно ей удалось заставить всех «услышать», «поверить» и «полюбить».
Страх придал ей сил, и голос зазвучал ровнее. Слова начали наконец вести себя как положено, и Адела поймала за хвост мысль, которая должна была вести её сквозь ряды аргументов к финалу. Первые минуты стоили ей внимания части сидевших в зале. Кто-то отвлёкся на собственные бумаги, кто-то болтал с соседями. Старик в богато расшитом бордовом камзоле дремал, сидя напротив, и Адела адресовала свои слова ему – его клюющему носу и беззащитной круглой лысине. По крайней мере, смотреть на него было не страшно.
Да, часть аудитории она потеряла, но были и другие. Некоторые были возмущены, некоторые – заинтересованы.
«Они будут возмущены, – говорил ей Арне. – Будь готова. Желающих менять мир никогда не встречают аплодисментами. Над ними часто смеются – потому что их боятся. Но это придётся пережить, если хочешь, чтобы со временем все поняли: они не ошиблись. Им и следовало тебя бояться».
Тогда его слова воодушевляли – теперь от этого воодушевления осталось всего ничего. Она предлагала людям, чьи богатства построены на дравте и препаратах, сократить добычу – и что взамен? Сострадание, милосердие… Громкие слова не могли впечатлить никого из них.
Но у неё было кое-что ещё – Адела перешла к разделу о выгодах такого решения. Лучшая подготовка повысит выживаемость препараторов, сокращение срока службы – парадоксально, но факт – сделает первые годы более продуктивными, кроме того…
Они уже не слушали.
Может быть, если бы она начала именно с выгод – в следующий раз непременно, непременно нужно начать именно с них…
Адела взялась за дело не с того конца, но отступать было поздно. Она заканчивала выступление под возмущённый гул и смешки, стараясь не расплакаться.
Старик, сидевший в первом ряду, всхрапнул, проснулся и уставился на неё добросовестно-осмысленным взглядом, благожелательно кивая.
Переводя дух, она услышала, как он спрашивает соседку:
– Что там говорит эта крошка?
– Благодарим вас, госпожа Ассели, – скучающим голосом произнёс председатель. – Ваше обращение будет рассмотрено надлежащим…
Устоять. Не позволить дрогнуть коленям, пролиться слезам, рассыпаться веером по полу листкам с выкладками, над которыми она месяцами сидела в библиотеке.
Устоять – чтобы однажды все поняли, что её и следовало бояться…
Адела сморгнула слёзы.
Вовсе они не боялись. Они её презирали. Смеялись над ней…
Арне делал её такой счастливой, но он ошибался.
Рамрик делал её несчастной. Но Рамрик оказался прав.
Она надеялась проскользнуть к себе в спальню незаметно – а там провести по крайней мере пару часов под струями горячей воды, смывая с себя унижение, а потом выпить сонного чая с кислицей, руникой и мятой, забраться под тяжёлое одеяло и спать, спать…
– Вот и ты, жена.
Значит, вот как это будет – мало того, что ей пришлось пережить только что на Совете, теперь нужно пройти ещё и через разговор с ним, её мужем.
Адела повесила плащ в шкаф – странно, рядом не оказалось служанки, готовой принять его из рук, – стянула перчатки.
– Я отпустил слуг. В доме никого.
В гостиной неярко мерцали валовые светильники, едва тлели угли в камине. Рамрик сидел в высоком кресле, одетый в парадный камзол – видимо, был во дворце и не успел переодеться. На столике перед ним стоял кувшин со сниссом. Никакой закуски видно не было.
– Выпей со мной, жена…
– Благодарю, но я не…
– Выпей, – повторил он, и что-то новое прозвучало в его голосе. Адела не посмела возразить.
– Садись. Я сам тебе налью.
Она опустилась на краешек соседнего кресла, приняла из его рук стаканчик, налитый до краёв, отпила глоток и закашлялась.
Рамрик не смотрел на неё – только на недобро следящие за ними угли в камине.
– Я всё знаю.
Это было так неожиданно и так жутко – будто в страшном сне, – что поначалу Адела с облегчением подумала: да ведь это и есть сон. Не может на самом деле всё вдруг стать настолько плохо.
– Да, знаю, – повторил он, и Адела заметила, что белки его глаз воспалились, налились кровью. – И когда я говорю «всё», я имею в виду всё, красотка Адела. Мне уже успели сообщить о твоём… выступлении. У меня попросили комментарии корреспонденты из «Голоса Химмельборга».
В висках у Аделы стучало, но сквозь этот шум пробивалось облегчение: он не знает, не знает, речь идёт только о выступлении, и она сумеет как-то его успокоить, отвлечь, а потом…
– И о твоём… – Рамрик произнёс слово такое грубое, какого прежде никогда бы себе при ней не позволил, и она, вздрогнув, поморщилась – вкус снисса на языке показался особенно отвратительным.
– Вот как? – Рамрик хохотнул, словно услышав особенно удачную шутку за дружеским застольем. – Я что ж, оскорбил твои чувства? Я – твои?
Адела молчала.
– Мир и Душа, знала бы мама, – пробормотал он.
Вид у него стал какой-то детский, растерянный, и на миг Аделе сделалось его жаль. Впервые за долгое время она вдруг увидела в муже человека, который, наверно, мечтал быть счастливым, беря её в жёны.
Но он перевёл на неё воспаленные злые глаза и сочувствие тут же улетучилось, уступив место страху.
– Да, знала бы мама. Она была права… когда говорила, что смотреть надо не на личико и ножки… Она говорила: «Динн может иметь десяток хорошеньких шлюх, но жена – другое дело. Жена должна быть предана тебе, Рамрик, должна быть предана дому Ассели». А ты… Я ведь и в самом деле был добр к тебе, Адела. Неужели ты до сих пор не видишь? Я сделал столько, сколько никто бы не стал для тебя делать. Я терпел всё, что ты вытворяла. То, что дневала и ночевала в библиотеке. То, что мне приходилось… – Он запнулся, но Адела прекрасно поняла, что скрывалось за этой заминкой. Глупо упоминать собственные измены, обвиняя в измене другого. Но она знала – он тоже не был ей верен в последнее время… а может быть, и до того. Перестал скрываться, заподозрив, что она платит той же монетой?
– Рамрик, – сказала она, и на мгновение его взгляд изменился – впервые за долгое время Адела назвала мужа по имени. – Мне правда… – На этот раз запнулась она. Она и в самом деле хотела бы сказать, что ей жаль, и вправду жаль, но призрак Доркера, весёлого, улыбчивого, юного, снова явился ей – и слова замерли у самых губ.
– Вот именно. Тебе даже не жаль. Ты… ты… – Рамрик явно желал бы назвать её самым грубым словом, но что-то всё ещё сдерживало его. Воспитание старой динны? Надежда – даже теперь – что-то исправить между ними?
Пока Адела раздумывала над этой загадкой, скрипнуло кресло – Рамрик поднялся и встал у неё за спиной, опустил тяжёлую руку ей на шею, запустил пальцы в волосы. Возможно, он принял дрожь отвращения за волнение – потому что его ладонь мягко переместилась ей на спину, рисуя круги.
– Я даже теперь продолжаю желать тебя, – сообщил он ей доверительным тоном, будто делился с кем-то из друзей занятной сплетней. – В Кьертании полным-полно женщин, Адела. И я могу иметь любую. Служанку, препаратора, шлюху… Даже самую красивую и дорогую. Но я хотел тебя, вот в чём штука. Я женился на тебе, потому что твоя мать ясно дала мне понять: иначе дело не пойдёт. Но она говорила, что ты будешь… сговорчивей. Думаешь, я не замечал, как ты кривилась, и отворачивалась, и…
Адела молчала, стараясь сосредоточиться на дыхании.
«Если он попытается спуститься ниже, прикоснуться ко мне так, как ещё вчера прикасался Арне, я закричу или лишусь рассудка».
Рука Рамрика на её спине замерла.
– Я не заставлял тебя выходить за меня, Адела, – произнёс тяжёлый голос мужа за плечом. – И я-то обещаний не нарушал. Ты получила всё, что хотела. Но теперь пересекла черту. Ты пробралась в Совет благодаря моему имени – имени Ассели, ты опозорила меня, а ведь я так просил тебя думать о чести дома. И ты… Я знаю, что ты встречалась с мужчиной. Я не знаю с кем, но я выясню, и тогда…
– Что? Вызовешь его на поединок чести? – Она сама не знала, что на неё нашло, и прикусила язык, но поздно – тяжёлая рука снова легла ей на шею, сжала, и Адела пискнула, дёрнулась – безуспешно. Он держал крепко, и, почувствовав, какими сильными, какими упорными могут быть эти руки, она затряслась мелкой дрожью.
– Обойдёмся без этого, – сказал Рамрик, и она разом вспомнила, что за ним стоят и деньги, и власть, и влиятельные друзья, в то время как Арне… Что она знала о нём, кроме того, что он владеет дравтовой вышкой, расположенной неведомо где? Никому в Химмельборге он знаком не был, как будто появлялся из ниоткуда специально ради неё.
Рамрик наклонился к её уху, и Адела задержала дыхание.
– Остановись, я тебя в последний раз прошу, Адела. Заметь, всё ещё прошу. Закончи то, что ты начала, завязывай с Советом – и мы об этом больше не вспомним. И ещё…
– Ещё? – с трудом повторила она, и Рамрик хмыкнул.
– Ты соглашалась быть мне женой, Адела. И мне нужна жена, а дому Ассели нужен наследник. Наследник, а не ублюдок, поэтому… я подожду. Но я не собираюсь ждать слишком долго…
И тут Адела наконец поняла: да он пьян. Он никогда не решился бы говорить с ней так на трезвую голову.
– Красотка Адела… – Рамрик вернулся к столику, налил ещё снисса, и его зубы звякнули о стекло. – Такая, как мне надо… дрянь.
Она не поняла, относилось ли последнее слово к ней – или было последней вспышкой бессильного гнева.
– И вот что я ещё тебе скажу… моя красивая жена. Я знаю, что ты использовала моё имя… имя Ассели для того, чтобы протащить свои сумасбродные идеи на заседания Совета…
Он не знал. Если бы не Арне, что бы он ни сделал, Адела не попала бы на Совет. Даже имя Ассели, открывавшее многие двери в Химмельборге, здесь оказалось бессильно.
– И ты использовала мои деньги. На то, чтобы доказать свои идеи, тебе, видно, не хватило твоей хорошенькой головки, а?
А вот здесь он попал в точку. Она и впрямь заплатила группе студентов, чтобы они проверили кое-какие цифры. Сумма пустяковая, но каким-то образом муж о ней узнал.
– Я больше не позволю тебе делать из меня дурака, Адела. Брак – это сделка. Ты не можешь только брать и брать и ничего не давать взамен… – Язык у него заплетался, а глаза – неожиданно ясные, цепкие – шарили по её телу. На миг Адела испугалась, что он забудет о своём обещании подождать, чтобы не стать ненароком отцом «ублюдка».
«И мне придётся умереть – или убить его, или кричать, пока кто-нибудь не услышит, а от репутации дома Ассели не останутся одни клочки…» Она медленно подняла руки к груди, закрывая вырез, ставший вдруг слишком глубоким.
– Нечего ёжиться, будто я хоть раз тебя пальцем тронул, когда ты не хотела, – грубо сказал он, отводя взгляд. – Такое благородное возм… возмущение. Фу ты ну ты… Жаль мне тебя, Адела. Жаль. Но больше – себя жаль. Надо было найти другой способ трахнуть тебя. Нам обоим оттого, верно, было бы только лучше.
Больше не глядя на Аделу, её муж, пошатываясь, вышел из гостиной, а она осталась сидеть в кресле у камина, бессильно глядя на ставшие вдруг разом как будто чужими руки.
Над дворцовым парком сгущались сумерки – жители окраинных районов, должно быть, вовсю спешили по домам, чтобы провести короткий вечер в кругу семьи. Заводские рабочие, знавшие её брата, как раз смывали грязь с рук и лица, перед тем как сесть за стол. Подросшие мальчишки, с которыми он когда-то играл на свалке, были среди них – те, кто не кончил жизнь в Каделе, Стуже или Нижнем городе.
Да, где-то там Химмельборг готовился ко сну – но в Сердце города, центром которого был Химмельгардт, всё только начиналось. Пронзительно смеялись женщины, кричали перебравшие мужчины, плыла над парком музыка. Пахло розами, жареным мясом, духами, потом. Где-то там – в этой пёстрой многоголосой толпе – был и Рамрик, и Адела чувствовала его присутствие, как пульсацию больного зуба. Эта пульсация подступала время от времени, но и в минуты передышки о ней невозможно было забыть.
Адела и Арне нашли спокойное место в глубине парка – там, где кусты особенно тесно сплетались, образуя подобие шатра; розы цвели, и запах казался удушающим.
– Вы пришли. Мир и Душа, я боялся, что вы не придёте.
– Арне… я пришла, чтобы сказать… – На миг Адела почувствовала, как теряет решимость, никнет.
Вся эта сцена между ними была как из любовного романа, в котором злой муж узнаёт о них, а она, бедняжка, вынуждена всё закончить, но перед этим, само собой, поклясться в вечной преданности…
Если бы хотя бы эти розы не пахли так сильно, дурманя, мешая сосредоточиться.
Всё это – эти розы, этот напряжённый шёпот, этот страх быть разоблачённой – было так далеко от чего-то настоящего… А в её жизни, видели это и Мир, и Душа, так мало в последние годы было хоть чего-нибудь настоящего…
– Он всё знает. Он больше не будет давать мне денег – ни на исследования, ни на что, если я…
Его необыкновенные глаза смотрели спокойно, но в их глубине – Адела видела это – таился гнев. Чётки в пальцах замерли – и рассыпались, собрались опять.
– Я дам столько, сколько нужно. Вам ни к чему зависеть от его денег, госпожа Ассели.
Это обращение больно ранило её, но Арне был прав. Что, если кто-то услышит?
– Прошу… не нужно об этом беспокоиться. Вы всё делаете правильно, вы…
– Ох, нет! – воскликнула она, невидящими глазами глядя куда-то мимо него – туда, где покачивались над их головами крупные, бесстыдно раскрытые розы, похожие в полумраке на чьи-то недобро смеющиеся лица. – Я ничего, ничего не делаю правильно. Я подвела те… вас. Мы оба знаем это. Моё выступление было ужасным, никто не слушал, и я…
– Они услышат. Они услышат – со временем. Нужно продолжать пытаться. О вас писали в газетах. Вы привлекли внимание. Всё получится, нужно только…
– Почему вас это так занимает? – вдруг спросила она, и все страхи, которые она так долго старалась не замечать, ожили разом. – Вы очутились там… в читальном зале у Адоркера… случайно или нет? Зачем я вам? Почему я? Рамрик сказал: все смеются, потому что не мне говорить от лица… Я больше не могу выносить это. Не могу… Иногда мне кажется, что он прав, что я не имею никакого…
– Госпожа Ассели…
– Не называй меня так. Умоляю, не называй меня так!
Кусты неподалёку от них зашелестели – должно быть, от ветра.
Арне мягко привлёк Аделу к себе, и она услышала, как быстро и сильно бьётся его сердце.
– Прости меня, Адела, – прошептал он. – Прости… твои подозрения… Пойми, всё не так. Всё…
Она отстранилась, стараясь игнорировать ток, пробежавший по коже от одного только его прикосновения.
– Зачем это тебе? Скажи, зачем тебе всё это?.. Я схожу с ума от мысли, что могу быть игрушкой в чужих руках. Если ты обманываешь меня… Я не знаю, что со мной будет. Пожалуйста, скажи мне правду.
Адела вовсе не была уверена, что ей нужна эта правда. Она смотрела в зелень его глаз и думала: нет, нет, ей не нужна никакая правда, у неё мурашки по коже бегут при одной мысли о том, что она и в самом деле услышит сейчас какую-то страшную правду! Только смотреть на него, чувствовать его дыхание на своей коже, его руки на своём теле… Но она продолжала говорить – как будто помимо воли:
– Ведь я знаю, знаю, что тебе всё это не может быть нужно… Добыча дравта важна для тебя. Поддерживая меня, ты действуешь в ущерб себе. Зачем? Зачем это тебе?
Арне снова притянул её к себе – мягко, но решительно. На этот раз в его зелёных глазах Адела увидела что-то такое, чего, оказывается, ни разу не видела прежде, – а она-то думала, что всё успела узнать о нём и его глазах. Их взгляд обжигал, и она охнула, почувствовав, как крепко он прижимает её к себе – не вырваться.
– Адела, – сказал он тихо, поднимая её подбородок, – посмотри на меня. Ты веришь мне? Я делаю это, потому что мне важно то, о чём мы столько говорили. Но ты права: если узнают о моей причастности… У меня могут быть проблемы. Должно быть, я бы отступил… Нашёл бы иной способ. Но теперь всё это неважно, потому что у меня появилась ещё одна причина продолжать бороться…
Его голос обволакивал – и Адела почувствовала, что слабеет в его руках.
Ветер снова подул, качнув тяжёлые розы, и облако удушающего аромата накрыло её, лишая остатков воли.
– …это ты, Адела, твоя смелость, искренность… Твоя чистота. Я хочу, чтобы мы изменили этот континент. Вместе.
Из-за рваного облака вышла на небо луна, и лицо Арне, посеребрённое её светом, показалось вдруг Аделе совсем далёким, нереальным – как будто её прижимал к себе среди розовых кустов дворцового парка не человек из плоти и крови, как она сама, а вымышленный герой, сошедший со страниц книг, призрак, получивший на короткий срок право бродить среди живых.
И отчего-то ей стало страшно – так страшно, как не бывало с детства.
Она любила этого непонятного, загадочного человека – и всё же в тот миг ей ничего не хотелось больше, чем оказаться как можно дальше от него.
– Я должна вернуться домой, – прошептала она, отводя взгляд. – Он будет ждать меня. Я должна…
И снова в его глазах появилось новое выражение – жёсткое, непреклонное.
– Ты не будешь должна ничего никому, кроме самой себя… Если только захочешь. Адела… – Он, казалось, колебался, прежде чем продолжить: – Ты хочешь пойти со мной? Я говорил и повторю снова: я не могу рассказать тебе всего. Пока не могу. Я не вправе предложить тебе правду, но, Адела… Ты хочешь узнать часть правды?
И тогда она вдруг заплакала – от постоянного напряжения и от чувства стояния на пороге тайны, в которую, быть может, вовсе не желала быть посвящена.
Арне прижал её к себе, коснулся губами волос.
– Возлюбленная моя. Пожалуйста, не плачь. Я… – Он вдруг умолк.
На этот раз Адела отчётливо услышала хруст ветки со стороны ближайшей к ним парковой дорожки – и ветер был ни при чём.
– Здесь кто-то есть. – Взгляд Арне забегал, и впервые за время, что она его знала, Адела почувствовала: он чем-то напуган… Чем-то бо́льшим, чем то, что кто-то, возможно, слышал каждое слово.
Он как будто пытался на что-то решиться.
А потом, решившись, увлекая её глубже в переплетение колючих кустов, Арне очень тихо шепнул ей:
– Верь мне.
И сразу вслед за тем Адела Ассели умерла.
Несколько мгновений она ещё видела дворцовый парк – хищные тени розовых кустов, спящий гравий под ногами, серебристый бок луны, прикрытый облаком. Всё оставалось на местах – секунду, две, три, – а потом растворилось в темноте, чтобы через мгновение смениться новой картинкой…
Она пришла в себя в незнакомой комнате. Тяжёлые бархатные портьеры, украшенная костью мебель, причудливые музыкальные инструменты на стенах, огромный камин, пышущий жаром, она сама, дрожащая, будто от холода, в расстёгнутом, сбившемся платье, с растрепавшейся причёской и со слезами, выступившими отчего-то на глазах.
Арне сидел рядом и встревоженно смотрел на неё.
– Ты в порядке? Адела?
Она подняла голову, наклонилась, и её вырвало.
– Это ничего, – сказал Арне едва ли не с облегчением. – Ты будешь в порядке.
Дрожа, она смотрела на него, всё ещё вздрагивая от спазмов.
– Пожалуйста, позволь объяснить, – тихо сказал он, подавая ей чистый платок. – Хорошо?
Не отвечая, Адела смотрела ему в лицо – и оно, и комната кружились и плясали у неё перед глазами.
Вот только что они стояли, обнявшись, в кустах дворцового парка, только что их должен был застать неведомый шпион… но потом что-то случилось. Мир распался на части – или это была она сама?
Да, она распалась на мельчайшие частицы, перестала существовать… и она очутилась здесь, в незнакомом месте, со встревоженным Арне рядом.
Произошло нечто необъяснимое – это ранило Аделу сильнее всего. Все её представления о мире строились на разуме и потенциальной познаваемости – но прямо сейчас всё рушилось, как ещё недавно разрушилось её тело. Почти не сознавая себя, она нащупала руку Арне – живую, тёплую руку, определённо из плоти и крови, – и ей стало чуть легче.
– Я покажу, где умыться, и приготовлю чай… Хорошо?
Она с трудом кивнула – голова ещё кружилась, и Адела боялась, что её опять стошнит.
Медленно, опираясь на локоть Арне, она дошла до двери в большую ванную, облицованную чёрным гладким камнем. Другая дверь, видимо, вела в коридор. Из-за задёрнутых занавесей невозможно было понять, на каком они этаже…
«Или в каком городе, – вдруг подумала Адела, холодея. – И даже – на каком континенте».
Адела умылась холодной водой, не щадя причёски и платья, а после долго и жадно пила из горсти.
– Ты в порядке?
На миг ей захотелось запереться и больше никогда не выходить наружу, но она поборола страх и открыла дверь.
– Да.
– Вот и хорошо. Я приготовил чай, нашёл печенье – правда, не слишком свежее. – Он покаянно улыбнулся, как будто ничего необычного не произошло, и невольно Адела приняла правила игры.
– Ничего. Я не голодна.
Он успел убрать лужу рвоты у дивана, но Адела была слишком вымотана, чтобы ощутить неловкость по этому поводу.
– Садись… Так, осторожно. А вот и чай.
Некоторое время они сидели рядом, прихлёбывая горячий травяной отвар, а потом Адела вдруг ощутила, что к ней возвращаются силы, а вместе с ними и то, что всегда было в ней сильнее всего, – любопытство.
– Что… это было? И… кто ты такой?
Арне помолчал, глядя на огонь, – отблески пламени плясали на его рыжих волосах, и против воли Адела залюбовалась им. Что бы он ни сказал, ей хватит мужества это принять.
– Я не знаю точно, – сказал он наконец. – Никто из нас не знает, кто мы… Или, вернее, кем стали. Ведь прошло столько лет. – Он бережно взял её за руку, нежно сжал. – Адела… прости, что втянул тебя в это. Тебе не следовало… знать. И тем более испытать на себе… Но я слишком долго был один, а в тебе есть что-то такое, что заставляет меня снова почувствовать себя… человеком. Я не хочу этого лишиться.
Тонкие волоски на её шее приподнялись, но Адела не отняла у него руки.
– Ты сказал: «Прошло столько лет», – произнесла она. – Значит, тебе… много лет?
– Довольно-таки. Я выгляжу… много моложе, чем есть на самом деле. Моё имя показалось тебе странным. Тогда ты предположила, что я издалека. Помнишь? – Он мечтательно улыбнулся, и она принуждённо улыбнулась в ответ.
– Да. Конечно…
– Тогда я ответил, что родился на свет в стране, которая поразила бы твоё воображение. И это правда, Адела. То, какой Кьертания была прежде… совсем не то, какова она теперь. Что до моего имени – на самом деле оно родилось не за океаном. Оно старокьертанское. Сам не знаю, почему я решил представиться им, – не помню, когда в прошлый раз кто-то произносил его.
Он снова улыбнулся, но на этот раз Адела не ответила на улыбку.
– И ты сказал: «Никто из нас»… Вас таких, значит… много?
– Я не один. Но подробностей тебе знать не нужно. Поверь, так безопаснее.
Адела вдруг с облегчением подумала: да ведь она сошла с ума. А раз так, можно больше ни о чём не тревожиться.
– И откуда такие, как ты, взялись? И то, что случилось только что… Как ты это сделал?
Арне вздохнул.
– Я действительно рад был бы рассказать больше, но, даже если бы это не было опасно, мне кажется, ты ещё не готова всё это услышать. Поэтому позволь мне быть кратким… – Он несколько мгновений помолчал, а потом придвинулся ближе к Аделе, всё ещё сжимая её руку.
– Наверное, лучше так. Адела, ты умна и талантлива. Ты многое знаешь о мире, в котором живёшь. Говоря «мир», я имею в виду Кьертанию, ведь Кьертания и есть весь твой мир, не так ли? Итак, ты знаешь о нём много, но я… я знаю о нём неизмеримо больше. Когда-то и я был учёным, и я… можно сказать, стоял у его истоков. Сейчас я остановлюсь на этом, но однажды, может быть, расскажу тебе больше. Я и другие такие, как я, наделены большой властью, большой возможностью влиять на этот мир. Так уж вышло, и так оно шло из года в год, из века в век… Но времена менялись, а вместе с ними менялся и я. Мои взгляды разошлись со взглядами… других. Я захотел для Кьертании и её жителей много большего, чем они готовы давать. И именно поэтому я захотел помочь тебе, Адела.
– Мне?
– Именно тебе. Я увидел ту страсть, тот ум, тот пыл, которые сделают из тебя однажды лидера, который изменит ход событий… Тебе нужен был тот, кто поверит в тебя. И кто подтолкнёт.
Мысли её метались, как птицы в клетке, и Адела отняла у Арне руку, прижала к пылающему лбу.
– Ты сказал… там, в саду… что, если узнают, у тебя будут проблемы. Так ты говорил о… о них?
– Да.
– И нет никакой дравтовой вышки?
– Есть, и не одна. Но, скажем так… деньги уже давно перестали быть мне интересны. Возможность менять мир – единственное, что занимает меня по-настоящему. Но я хочу делать это по-своему… на благо людей Кьертании, а не чтобы сковать их ещё сильнее. Я хочу одарить их, как они того заслуживают.
– Потому что, – медленно произнесла она, – ты причастен к тому, что случилось, когда пришла Стужа?
Он молча смотрел на неё, и Аделу затрясло.
– Всё это бред! – От крика ей стало немного легче. – Ты безумец. Сумасшедший. Ты…
– Я и другие, подобные мне, сведущи во многих тайнах, закрытых для людей. Мы умеем разбирать и собирать собственные тела как вздумается. Форма, расстояния – всё это барьеры, которые давно нами взяты… То, что случилось с тобой в парке, Адела, сделал я, и ты это знаешь. – Вдруг его голос окреп, в глазах появился холод. – Я разъял тебя на части – и собрал вновь здесь, вдали от всех, в безопасности. Я должен был поступить так – чтобы защитить и тебя, и себя… Прости. Это больше не повторится – если ты не дашь согласия.
Адела обхватила себя руками, ощупала плечи, грудь, шею. Её замутило.
– Ты мог бы… перенести так кого-то другого? Кого угодно?
Помедлив, он покачал головой:
– Нет. Не любого.
– Почему? Что во мне особенного?
Он снова качнул головой – на этот раз со своей обычной, как будто растерянной улыбкой.
– На этот вопрос я не дам ответа. Пока что… Прости.
Они помолчали, а потом Арне вновь заговорил:
– Прошу, верь мне… Я не причиню тебе зла. И не позволю кому-то другому… Видишь ли, Адела, до встречи с тобой я не спешил. Я мог позволить себе действовать исподволь, идти сколь угодно маленькими шагами, не ссорясь с остальными… Более того, прошли бы годы, прежде чем они вообще заметили бы, что я двигаюсь против течения. Это меня вполне устраивало, но… – Он осёкся, и вот уже прежнее головокружительное тепло обволокло её, пленило, не оставляя места ни сомнению, ни страху. – Но я встретил тебя, Адела. Прошло столько лет с тех пор, как я любил кого-то… Но я не лгу, когда говорю, что люблю тебя. Мы поможем друг другу. Только позволь мне стать клинком в твоих руках – и вместе мы изменим этот континент уже на твоём веку.
– Мне кажется, я схожу с ума, – честно сказала она, и Арне улыбнулся.
– Я… понимаю. Прости меня. Я хотел преподнести это иначе… и хотел бы сказать больше. Но это та часть правды, которую я могу тебе дать. Однажды, поверь, ты получишь и остальное.
За окном завыл ветер, и Адела вздрогнула. Они были в Кьертании, точно в Кьертании. Ни в одном другом краю ветер не может петь так красиво – и так безнадёжно.
– Я огражу тебя от Ассели. От всех, кто захочет помешать тебе, – сказал Арне, и голос его был холодным и страшным, как этот ветер. – Шумный мир замолчит, и ты заставишь его прислушаться. Ведь ты уже поняла, Адела, – никто и никогда не даст людям ни справедливости, ни свободы добровольно. Всё это нужно уметь взять – где-то силой, а где-то хитростью. Я помогу тебе, Адела, но… ты готова поверить мне? Ты любишь меня – даже после всего, что я тебе рассказал?
Адела молчала, дрожа, а потом подняла глаза – и их взгляды встретились.
– Я покажу тебе кое-что, чего не показывал никому другому, – шепнул он после, когда они, переводя дух, лежали, сплетясь, как змеи, в тёмных простынях в глубинах его неведомого дома. – Если не боишься, моя возлюбленная. Но ведь ты не боишься?
Она покачала головой. Счастье влажным маревом вставало над постелью, и Адела парила в нём и над ним, как птица с протяжным голосом над болотом.
– Я ничего не боюсь.
– Мне понадобится снова разобрать тебя, – предупредил он её, и Адела кивнула.
А в следующий миг – распалась на части. Она ожидала, что увидит очертания нового места, но в этот раз всё было по-другому.
Частицы тела, бывшего Аделой Ассели, зависли, замерли в новом ничто, в измерении, лежавшем, должно быть, за границей материального мира.
Адела будто со стороны видела свет и тьму этих частиц – и других, составлявших тело Арне. Они смешались между собой, подобно воздуху, вместе стремясь заполнить всё доступное пространство, каждый новый рождающийся из ниоткуда уголок.
Как могла она видеть это со стороны, если у неё не было глаз? Как могла чувствовать этот восторг и упоение, не имея нервных окончаний? Как сознавала происходящее, если её мозг вместе с остальными органами был сейчас растворён среди света и тени?
Адела не знала. Она позволила своим частицам натянуться, будто сети-ловушке на лесной охоте, а сразу вслед за тем свободно упасть, накрывая Арне собою. Каждая её частица сплелась в объятии с его, и Адела в немом восторге ощутила, что может управлять их общим движением. Их частицы приветствовали друг друга, словно заново узнавая после долгой разлуки. Она вела Арне за собой, и они были будто рыбёшки в огромном косяке, не просто плывущие в толще воды – бывшие частью этой толщи, являвшиеся самой водой.
«Ты – единственная, кого я привёл сюда, Адела. Единственная, кого захотел привести – и кого при этом смог… Никого другого никогда не было и не будет здесь рядом со мной. Не было и не будет…»
«Не было и не будет», – шёпотом повторило эхо, живущее в глубинах темноты, и Адела счастливо содрогнулась всем своим незримым телом, чувствуя себя неуязвимей, чем луч, лёгкой, как пар…
Бессмертной.
«Не было и не будет – есть только сейчас».
Частицы их тел сливались в последнем судорожном объятии посреди никогда и нигде – а потом Адела почувствовала, как частицы, составлявшие сущность Арне, плавно отступают, и последовала за ним.
Из влажных глубин мира вновь проступали явления и предметы – тёмный остов постели, влажные простыни, изломанные контуры рукавов зелёного платья, брошенного на полу.
Лицо Арне явилось последним.
– Для тебя, моя возлюбленная.
Воспоминание об их объятиях за пределами пространства и времени таяло безжалостно, неумолимо – и Адела ухватилась за него из последних сил, чтобы сохранить в неприкосновенности памяти…
«Не было и не будет».
Она устало помассировала виски. Голова побаливала, под глазами темнели круги – и всё же Адела чувствовала себя совершенно счастливой.
Деньги разосланы – новое исследование будет завершено в ближайший месяц… Ни одного химма из кармана Рамрика Ассели. Что до его имени – все эти люди согласились выполнить работу для неё, и фамилия здесь ни при чём. Одни из них слышали о её выступлениях, другие вдохновились статьями. Арне был прав: всё получится. Главное – не опускать руки.
В одинаковых жёлтых тубусах с монограммой Ассели ждали своего часа письма молодым диннам, неравнодушным, как ей стало известно, к проблемам препараторов и неразумного расходования не только их сил, но и даров Стужи. Благодаря невидимой поддержке Арне – Адела не знала наверняка, как именно он этого добивался, – она за короткий срок стала много заметнее, чем все эти высокородные юноши, пытавшиеся добиваться того же, чего она. Адела хотела бы объединить с ними усилия, но до сих пор ни один не удостоил её ответом.
«Это дело времени, – говорил ей Арне. – Они поверят тебе, они тебя полюбят. Все они давно знают друг друга, а ты – новый человек для Совета. Но это только пока…»
Адела скормила письма почтовой трубе одно за другим, затем уничтожила ответы от своих исследователей в измельчителе в виде головы вурра.
Вурр сожрал бумагу, клацая зубами, сверкая алым стеклом глаз, и Адела машинально погладила его прохладную серебристую голову.
Ещё два письма, и она пойдёт наконец спать. Рамрик, судя по всему, опять не ночует дома – тем лучше. Она была уверена, что он не попытается принудить её к выполнению супружеского долга. А если бы и попытался – больше Адела его не боялась. Любовь Арне, знание о его таинственном происхождении защищали её как невидимый щит, делали такой же неуязвимой, как он сам.
Одно письмо – заявка для нового выступления в Совете. Как приятно писать его, зная, что никто не посмеет ей отказать, что где-то там, за сценой, Арне плетёт узор из путеводных нитей – и уж он позаботится, чтобы она не оступилась.
И другое – в приют, адрес которого ей удалось недавно отыскать. Об этом её исследовании Арне ничего не знал – это оставалось единственным секретом, который она от него хранила.
Они поклялись друг другу в преданности и любви. Аделу не пугало то, кем он был, не пугала правда, которую он ей рассказал, – и та, о которой умалчивал.
Она хотела помочь ему в невидимой битве, которую он вёл, стать для него таким же клинком в руке, каким он стал для неё.
А значит – она узнает как можно больше о той правде, которая, как он считает, может напугать её или погубить.
Узнает о других – ради Арне.
Снова и снова она думала о том, как парили они, распавшись на части, в неведомом никогда и нигде. Она была той, кого он захотел привести туда – и кого смог. Его оговорка, что не каждого он сумел бы перенести, если бы пожелал, – случайная или нет?
И если она и в самом деле особенная – что именно делает её такой, что связывает с существом, живущим в Кьертании с начала эпохи, видевшим рождение Стужи, стоявшим у истоков её появления?
Здесь мысль Аделы пугливо останавливалась. Дело было не в неразрешимости загадки. Вспоминая парение частиц, ощущение странной связи между её собственными и Арне, она, напротив, чувствовала, что, если пожелает, сумеет приблизиться к разгадке. Но было в этой перспективе нечто тревожащее.
В конце концов, ей и без того хватало забот. До поры Адела отбросила рассудочную часть случившегося с ней в тайном, незримом пространстве – оставила только пучок лучей-ощущений, по первому зову несущихся к ней и освещающих полумрак дней без Арне.