НИКС

У меня не хватало сил, ни душевных, ни физических, заставить себя дойти до зеркала на другом конце комнаты и посмотреть на тот урон, который мне нанесли. Но сегодня я всё же делаю это и тут же жалею.

Моя магия вернулась, но слишком поздно, чтобы исцелить и уберечь от шрамов. Грудь и спину уродуют рубцы от порезов, и ещё один тянется по правой стороне лица от брови до губы.

Чувства вспыхивают у меня в животе и обжигают лёгкие. Я не похож на себя. Я не чувствую себя собой. Будто это всё происходит не со мной, будто я переживаю выход из собственного тела, и всё это — просто чудовищный кошмар, от которого я никак не могу проснуться.

Провожу побитой рукой по лицу, по шраму, который останется со мной навсегда, и глаза наполняются слезами. Моё тщеславие задето. Помимо магии, у меня была только внешность. А теперь женщины будут смотреть на меня с жалостью, и на первом месте у них в мыслях будет вопрос, как я превратился в такое чудовище.

Я прижимаю ладонь к стеклу. Это движение не возвращает меня в реальность так, как я надеялся. Наоборот, всё становится только хуже. Дыхание рвётся. Сердце дёргается в груди. Голова начинает кружиться.

— Ты уже встал с постели. Хорошо.

Голос заставляет меня вздрогнуть. Я убираю ладони от зеркала и смотрю на вошедшую в отражении.

— Решил размять ноги…

Я ожидал увидеть Хани с новыми бинтами и мазями, но это не она. Это лицо, эти карие глаза. Я бы не смог забыть её, даже если бы захотел.

Я поворачиваюсь к ней.

— Это ты, — шепчу я благоговейно, почти как молитву.

Она вскидывает бровь, ставя поднос с медицинскими принадлежностями на столик у моей кровати.

— Это ты меня спасла, — говорю я, в ответ она лишь равнодушно пожимает плечами.

— Вообще-то в основном Хелиос. Он любит покрасоваться.

— Но я помню тебя. Твоё лицо.

Она хмурится.

— Можешь перестать вести себя странно. Мы уже выяснили, что я там была.

— П-прости, — запинаюсь, застигнутый врасплох её хмуростью. — Я не хотел так пялиться.

Словно я и без того недостаточно всё испортил, я подхожу к ней и протягиваю руку.

— Ты Хэйгар, да?

Она колеблется, окидывая меня взглядом с головы до ног, прежде чем вложить свою руку, унизанную кольцами, в мою.

— Хэйгар Назир. А ты Никс Харланд.

— А Хелиос — твой близнец? — повторяю услышанное вчера, запинаясь на словах. Словно я вообще никогда прежде не разговаривал с женщиной.

— Старше меня на две минуты, и обожает всем об этом напоминать.

Она забирает руку задолго до того, как я был готов её отпустить, и кивает в сторону зеркала.

— У Хани этой ночью было дежурство, поэтому она попросила меня сменить тебе повязки. Но я могу зайти позже, когда ты закончишь любоваться собой.

Лицо у меня вытягивается, и я с трудом проглатываю эмоции, с которыми боролся ещё до её появления. В её глазах что-то едва заметно меняется, плечи напрягаются. Ну конечно. Ей неприятно смотреть на меня. Придётся привыкать к этому чувству — оно будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Я наклоняюсь за рубашкой, перекинутой через спинку стула, но она хватает меня за запястье, заставляя поднять на неё взгляд.

— Не надо.

— Нравится то, что видишь? — пытаюсь пошутить, и от этого мне становится только хуже.

Она сокращает расстояние между нами, и в её глазах такая серьёзность, что мне становится не по себе.

— Не прячь свои шрамы, — приказывает Хэйгар, но я пропускаю её слова мимо ушей и хватаю рубашку.

Я просовываю одну руку в рукав. Её ладонь упирается мне в грудь, не давая одеться до конца. Не разрывая зрительного контакта, она медленно снимает с меня рубашку и роняет её на пол. С твёрдой мягкостью она разворачивает меня к зеркалу, и я смотрю, как она проводит пальцами по порезам и формирующимся шрамам на моей спине. Молча её рука перемещается мне на грудь.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, уже готовый защищаться от всего, что она может в меня бросить.

— Не считая того, что мне нужно их обработать? — её взгляд поднимаются и встречается с моим в отражении. — Восхищаюсь твоей силой.

— Ты хочешь сказать — моим уродством. Восхищаешься моим уродством.

Её лицо каменеет.

— Шрамы — это истории, Никс Харланд. Доказательство того, что то, что пыталось тебя сломать, не смогло.

— Сказала безупречная богиня, которая меня спасла, — усмехаюсь я.

Её рука перестаёт скользить по моей груди. Она обходит меня и встаёт спиной к зеркалу. Затем подводит мои руки к краю своего укороченного топа.

— Сними с меня блузку.

— Что? — мои глаза расширяются.

— Я сказала: сними с меня блузку.

Я оглядываю комнату. В окнах нет стёкол, и занавесок тоже не видно. Из трёх окон открывается прямой вид на пустынный город, а значит, любой может заглянуть сюда и увидеть нас. Но, когда опускаю взгляд на неё, я вижу, что она настроена твёрдо, и потому делаю, как она велит. Стягиваю с неё блузку через голову и сжимаю в руке. Она прикрывает ладонями грудь, но в зеркале я замечаю три глубоких рубца от когтей, пересекающих её спину. У меня в животе вспыхивает ярость.

— Кто это с тобой сделал?

Она чуть выше поднимает подбородок, и наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга.

— Гигантский пустынный койот. В юности я была безрассудной, и когда отец запретил мне идти с ним в дозор, я ослушалась и тайком ушла сама. Мне казалось, что я уже достаточно обучена и справлюсь, но, когда на меня напали твари, я поняла, насколько ошибалась. Иногда мне до сих пор кажется, будто я чувствую, как его когти раздирают мою кожу. Когда закрываю глаза, я вижу его клыки, и это не даёт мне спать по ночам. Мне понадобились годы, чтобы принять свои шрамы, и почти столько же чтобы преодолеть страх и снова выйти в дозоры с Хелиосом.

— Мне жаль, что с тобой такое случилось, — говорю, сам не понимая, почему меня так сильно тянет к незнакомке.

Хэйгар тянется вверх и убирает волосы с моего лица. Осторожно касается моей щеки со шрамом, поворачивая так, чтобы лучше рассмотреть длину пореза. Её взгляд внезапно встречается с моим. Я задерживаю дыхание, готовясь увидеть в её глазах отвращение или жалость, но ничего такого не появляется.

— Когда ты смотришь на меня, — говорит она, — видишь мои шрамы, ты находишь меня отталкивающей? Менее достойной? Слабой?

Её вопросы застают меня врасплох.

— Нет.

— Когда я смотрю на тебя, я вижу…

— Чудовище? Кого-то, кого нужно жалеть? Мужчину, которого пришлось спасать? — бросаю с вызовом, но моя язвительность её ничуть не трогает.

— Я вижу силу, стойкость и мужество, — она сокращает и без того крошечное расстояние между нами, так что её предплечье, прикрывающее грудь, прижимается к моей груди. — Я вижу мужчину, который отказался сломаться, — хрипло говорит она. — Я вижу мужчину, которого должны чтить за его храбрость. Знаю, что ты отмахнёшься от моих слов в ту же секунду, как я выйду из этой комнаты, но мне бы хотелось, чтобы ты мог увидеть себя в том же свете, в каком тебя вижу я.

— Ты меня не знаешь, — я ищу ответы в её глазах, но не могу их прочесть. — Почему ты так добра ко мне?

Хэйгар забирает из моих рук свою блузку и натягивает через голову. Она отступает на шаг, будто мой вопрос оборвал всё, что между нами происходило.

— Хватит себя жалеть. Ты нужен своему другу. Не та оболочка, в которую ты сейчас превратился, — её слова жёсткие и хлещут меня по лицу.

Раздражение застревает у меня в груди.

— Мне нужно время, чтобы забыть то, что случилось.

— Ты никогда этого не забудешь.

Я закатываю глаза от её прямоты.

— Как утешительно, — отступаю и хватаю рубашку с пола.

— Ты бы предпочёл, чтобы тебя утешали сладкими и бессмысленными словами? Или чтобы тебя встряхнули, призвали к ответу и помогли, пока ты окончательно не покатился вниз? — парирует она, и я стискиваю зубы.

— Тебе бы стоило поработать над манерой вести себя у постели больного, — я просовываю руки в рукава рубашки.

Она идёт прямо на меня. Не могу отрицать её властного присутствия.

— Я не собираюсь нянчиться с тобой, Никс. Будет война, готов ты к ней или нет, и твои друзья будут нуждаться в тебе ещё до того, как всё начнётся.

— Ты сомневаешься, что я откликнусь на их зов? — рычу я.

— Нет, — она стоит вплотную ко мне, не дрогнув перед моей злостью. — Я сомневаюсь, что ты сможешь.

Моя грудь тяжело вздымается. Внутри закипает ярость. Я скрежещу зубами и выдавливаю:

— Думаю, тебе лучше уйти.

Резко отворачиваюсь, но она хватает меня за руку и разворачивает обратно.

— Я останусь, — Хэйгар указывает на стул. — Сядь, чтобы я могла заняться твоими повязками, которые ты уже содрал.

— Я хотел увидеть, что… — тяжело сглатываю. Я не обязан ей ничего объяснять. Возможно, ей и удалось пробраться мне под кожу, но мне нужно, чтобы она обработала мои раны, иначе шрамы станут ещё хуже, чем уже есть. Мы смотрим друг на друга целую вечность. Это поединок упрямства, и она побеждает. Я подтаскиваю стул ближе и плюхаюсь на него.

Хэйгар открывает стеклянные баночки и зачерпывает рукой одну из мазей. Она растирает её между ладонями, согревая, прежде чем нанести мне на спину. Несколько минут молча обрабатывает мои раны. Но я должен был догадаться, что эта огненная женщина не сможет долго молчать.

— Аурелия рассказала мне о твоей магии.

— Вот тебе и регенерация, — мрачно усмехаюсь я.

— Твоя сила вернётся. Сугован уже двадцать четыре часа как вышел из твоего организма. Скоро ты снова начнёшь исцеляться.

— Но эти шрамы останутся со мной навсегда, — возражаю я, и спорить с этим она не пытается.

— Похоже, любые раны, нанесённые в то время, когда у тебя не было магии, останутся. Но с лекарствами и временем, когда тело заживёт, они будут не так заметны.

— Похоже, ты увидела меня в худший момент моей жизни, — усмехаюсь, ёрзая на стуле. — Раньше я был красивее обоих своих братьев. А теперь…

Она подставляет руку мне под подбородок и резко задирает мою голову, так что я вынужден смотреть на её лицо, нависшее надо мной.

— Я не потерплю таких разговоров. Я тебя не жалею. И ты не должен жалеть себя.

— Почему ты вообще такая? — убираю её руку от себя и выпрямляюсь. — Какое древнее божество я прогневал…

Хэйгар снова встаёт передо мной, подстраиваясь под мой тон.

— Ты винишь Аурелию в том, что с тобой случилось?

— Что? — ахаю я. — Нет, я не виню её в том, что со мной произошло.

— Тогда почему она вчера вышла из твоей комнаты в слезах?

— Может, потому что она тоже пытается справиться с травмой после того, что с ней сделали в плену? — огрызаюсь я. — Её раны, может, и не так уродуют тело, как мои, но психически… её могут мучить кошмары до конца жизни.

— Могут.

— Наконец-то хоть в чём-то мы с тобой согласны, — горько усмехаюсь я. — Почему бы тебе просто не оставить меня в покое? Наверняка у тебя есть занятия получше, чем…

Она с размаху прижимает ладонь к моей груди, нанося мазь и не давая мне уйти.

— Когда я была ранена, все смотрели на меня с жалостью. Они, может, ничего и не говорили вслух, но я видела это в их глазах. Их сожаление приводило меня в ярость. Депрессия стала моим самым близким спутником, и никто не протянул мне руку, чтобы вытащить из той трясины, в которой я оказалась. Никто, кроме Хелиоса. Ему было плевать, сколько раз я велела ему оставить меня в покое. Его не останавливали ни мои оскорбления, ни бесчисленные кинжалы, летевшие в него.

— Демон побери, женщина, — я напрягаюсь, не понимая, чувствую ли я угрозу или возбуждение. — Ты швыряла в него кинжалы?

— Я к тому, — она игнорирует мой вопрос и продолжает свою вдохновляющую речь, — что Хелиос не отказался от меня. Он не оставил меня погибать наедине с собой. Он заставил меня снова встать на ноги, даже когда я сама не верила, что смогу. Я стану для тебя твоим Хелиосом. Ненавидь меня сколько угодно, но ты поднимешься, Никс Харланд. Дно тебе не идёт.

Когда её рука наконец замирает, я медленно убираю прядь волос ей за ухо и шепчу:

— Как вообще возможно, что мы только что познакомились, а мне кажется, что я не могу ненавидеть тебя сильнее, чем сейчас?

— Очень сомневаюсь, — Хэйгар усмехается, и это, пожалуй, ближе всего к улыбке, которую я смогу от неё добиться.

Она быстро перевязывает мне торс свежими бинтами — так, что Финн бы позавидовал. Схватив свой поднос, она направляется к двери и исчезает, не сказав больше ни слова.

Что это сейчас вообще было? Я не понимаю, хочу я с ней подраться или трахнуть её. Но как бы там ни было, я надеюсь снова на неё наткнуться.