АвА

ПРОСТО ЧТОБЫ УВИДЕТЬ ТВОЮ УЛЫБКУ

«Кофейная Ковбойша», наверное, самое милое место на свете. Над входом — розовый навес, под цвет розовых столиков и стульев, расставленных на тротуаре перед кирпичным зданием на Главной улице. На навесе белыми буквами написано: «Пьём кофе, укрощаем сердца».

И кофейня закрыта.

— Что? — Сойер складывает ладони лодочкой и заглядывает в стеклянную дверь. — Они всегда открыты. С каких это пор Венди ушла в отпуск?

Я в третий раз читаю записку, приклеенную к двери. Оказывается, Венди уехала на запад, в национальный парк Глейшер. Вместе с ней путешествует её лучшая подруга — кошка по имени Далия.

— Хорошо для неё, — говорю я, хотя в груди поднимается целая волна разочарования.

Я так ждала этой встречи с Сойером. И, наверное, именно поэтому мне стоило бы держаться от него подальше. Да, у меня сегодня редкое утро без уроков и бумажной работы на ранчо. Но надо быть умной. Надо защищать себя. Не хочу снова приносить себя в жертву ради чьего-то комфорта.

И всё же, когда Сойер спрашивает:

— Как насчёт кофе у меня дома? Тут всего минут десять по шоссе 21, — я сразу соглашаюсь.

— Ты точно не против?

Он качает головой.

— Ни капли. Я всё равно уже поставил кофе.

Следуя за ним по залитому солнцем шоссе, я не могу понять, что именно чувствую: волнение, предвкушение или тревогу. Одно дело — встретиться за кофе в кофейне. Совсем другое — ехать к нему домой.

Я быстро набираю Дэна, чтобы сообщить, что утро прошло хорошо. Он, как обычно, раздражённый и короткий на словах, и я вешаю трубку, чувствуя одновременно раздражение и облегчение. Ближайшее время мне не придётся с ним пересекаться.

Через несколько миль Сойер поворачивает налево, и мы проезжаем под новенькой аркой с надписью: «Ранчо Лаки Ривер. Основано в 1902 году». У меня замирает сердце.

Я слышала о ранчо Молли Лак и Кэша Риверса — большом и красивом месте, которое теперь стало штаб-квартирой её бренда обуви Bellamy Brooks. Молли унаследовала его от отца, который ещё в девяностых разбогател на нефти. После его смерти она объединила своё ранчо с ранчо Риверсов, когда осенью обручилась с Кэшем.

Я еду за Сойером по пыльной дороге, по обе стороны которой простираются широкие пастбища. Вижу тяжёлую технику — экскаваторы, бульдозеры, самосвалы — и кучи труб и строительных материалов для заборов.

Повсюду хаос, но видно, что здесь кипит большая работа.

И видно, что Сойеру и его братьям это место небезразлично. Судя по масштабам проекта, они заботятся о своём наследии. Интересно, сколько поколений их семьи владело этой землёй. И мысль о том, что Сойер — надёжный, бережный хранитель этого наследия, заставляет моё сердце трепетать.

Но окончательно сбивает меня с ног дом, который появляется за небольшим холмом. Он скромный — два этажа, около ста сорока квадратных метров — но невероятно красивый. Нижний уровень облицован известняком, второй — отделан белым сайдингом. Широкая веранда с креслами-качалками и зелёные ставни сверкают в утреннем свете.

У меня сжимается грудь, когда я замечаю зелёную москитную дверь, ведущую на веранду. Этот звук — хлопок двери — всегда напоминал мне о детстве, когда мы с сёстрами бесконечно выбегали на улицу играть.

Сойер паркуется на гравийной площадке слева от дома, и я следую за ним.

— Здесь так красиво, — выдыхаю я, выходя из машины.

Сойер поправляет кепку.

— Спасибо. Я здесь вырос. Дом был в плачевном состоянии, но мы отремонтировали его осенью. С Эллой переехали сюда месяц назад.

— Как здорово жить в доме своей семьи, — говорю я. — Элле, наверное, нравится слушать истории о вас?

Его ямочки снова появляются. Мне кажется, я вот-вот упаду в обморок.

— Очень нравится. Она всё просит Уайатта научить её играть в покер. Я рассказал, что папа учил нас всех, а Уайатт — лучший в блефе. Она называет это «флефом», и Уайатт каждый раз умирает со смеху.

— Вы такие милые.

— Милые? — Он наклоняет голову, прищурившись. — Последний раз ты говорила, что я «чертовски горячий».

Моё тело моментально вспыхивает жаром. Сойер флиртует со мной.

И мне это нравится. Наверное, потому что с ним я могу быть собой, без притворства.

Конечно, надо быть осторожной. Но, видимо, желание повеселиться берёт верх.

— Если не ошибаюсь, — отвечаю я, — это ты сказал, что мы вместе были горячими. А я сказала, что мы были милыми.

— А почему не и то, и другое?

— Даже не знаю. — Я пожимаю плечами. — Хотя, наверное, «горячие» звучит лучше.

Его взгляд скользит вниз по моему телу. Быстро, но совершенно намеренно, без малейшего стеснения. И это до смешного сексуально.

И, Господи, это происходит так быстро. В каком-то смысле, кажется, что мы просто продолжаем с того самого момента в Остине.

Иногда кажется, будто мы просто продолжаем с того места, на котором остановились. А иногда — будто начинаем всё с нуля. Я ведь только два дня назад узнала, что у Сойера есть дочь. Очевидно, есть ещё миллион вещей, которых я о нём не знаю.

И мне ужасно хочется всё разузнать.

В то же время я изо всех сил стараюсь сбавить темп. Я уже шла этой дорогой раньше — в начале Дэн тоже казался замечательным — и мне совсем не хочется снова оказаться в тупике.

— Ты горячая, Ава, — говорит Сойер, его глаза ловят мои, а уголки губ подёргиваются в улыбке. — Теперь твоя очередь сказать, что я тоже горячий.

— Вот зачем ты пришёл на утреннюю сдачу детей в бейсболке, надетой задом наперёд? Чтобы дразнить нас, ничего не подозревающих мамочек из детского сада своей привлекательностью?

— Значит, ты всё-таки считаешь меня горячим.

Я смеюсь. Вот почему мне так нравится флиртовать с Сойером. Он не заставляет меня чувствовать себя глупой или стыдиться того, какая я есть.

Наоборот, он словно наслаждается моей немного дерзкой стороной.

— Не задавай вопросы, ответы на которые ты и так знаешь, — отвечаю я.

— Значит, бейсболка задом наперёд тебе нравится. Учту.

Сердце у меня срывается с ритма. Он не приглашает меня на свидание. Но тот факт, что он замечает, что мне нравится, и готов делать это снова…

Это ведь что-то да значит, правда?

— Думаю, любая женщина с пульсом любит парней в бейсболках, надетых задом наперёд.

Сойер поправляет свою кепку.

— Но не все парни в таких бейсболках одинаково хороши.

— Тебе просто срочно нужно, чтобы тебя сегодня похвалили, да?

— Нет, — улыбается он. — Ладно, может, совсем чуть-чуть. Но на самом деле я просто хочу видеть твою улыбку.

Горячая волна накрывает меня, глаза предательски щиплет.

— Прекрати.

— Что прекратить?

— Быть таким горячим и добрым.

Его выражение лица смягчается.

— Не собираюсь. Никогда. Особенно не собираюсь прекращать быть горячим.

Я смеюсь и чувствую, как теряю равновесие. Нет, даже не теряю — будто поднимаюсь в воздух. Как когда на американских горках поднимаешься на самую верхушку, а потом падаешь вниз.

Я так сильно его хочу, что могу закричать.

— Пошли, выпьем кофе, — кивает он в сторону дома.

Я поднимаюсь по ступеням на веранду, чувствуя, как дрожат мои колени. В воздухе пахнет свежей краской и новым деревом. Сойер открывает дверь — конечно, он её не запирает, тут, наверное, вообще никто в Хартсвилле не запирает двери — и жестом приглашает меня войти.

— Проходи.

Я засовываю руки в карманы куртки и улыбаюсь.

— Спасибо.

Меня окутывает тёплый воздух и сладкий запах... да, кажется, это блины.

— Давай я возьму твою куртку, — говорит Сойер и протягивает руку.

Я снимаю куртку и передаю ему, наблюдая, как он аккуратно вешает её на крючок. Затем он стягивает свой жилет и вешает рядом. На нижней вешалке висит крошечная флисовая курточка с рисунком в красно-белые грибочки. Рядом что-то вроде спасательного жилета или, может быть, это собачья курточка?

И как по команде, по коридору к нам идёт очаровательный мохнатый пёс.

Сойер опускается на корточки, чтобы его погладить.

— Привет, Мул.

— Мул? — я смеюсь, присаживаясь рядом. — Для него это имя идеально.

— Он уже пришёл с этим именем. Думаю, оно закрепилось, потому что Элла смогла его выговорить, даже когда ей был всего годик с половиной. Он какой-то странный микс лабрадора и бассета, не поймёшь.

Мул дружелюбно тычется в мою протянутую руку.

— Ты завёл собаку, когда в доме был малыш?

Плечо Сойера касается моего, когда он пожимает плечами.

— Мне казалось, Элле нужен был друг. Раз братика или сестрички дать не мог...

Не в первый раз я задаюсь вопросом: какая у Сойера история? Он ни разу не упоминал маму Эллы. Странно, что я до сих пор не знаю, вдовец он, разведен, или что-то ещё.

Хотя, если честно, я и сама не обожаю говорить о Дэне. Наверное, Сойер расскажет, когда будет готов.

Мул позволяет себя погладить, а потом даже лижет меня в щёку своим влажным языком.

— Ну же, приятель, так себя вести невежливо, — Сойер аккуратно потянул собаку за ошейник. — Мы сначала пьём кофе, а потом уже облизываем гостей.

— У вас, я смотрю, в доме интересные правила, — улыбаюсь я.

Сойер выпрямляется и протягивает мне руку.

— Ты меня провоцируешь их нарушить.

— Из-за того, что я горячая? — я принимаю его руку.

Он помогает мне подняться на ноги.

— Да.

Наши взгляды встречаются, и мы застываем, всё ещё держась за руки, дольше, чем следовало бы. Напряжение между нами — жар, притяжение — снова вспыхивает, и я не могу не наслаждаться этим. Страх и тревога, терзавшие меня с утра, всё ещё сидят где-то внутри, но внимание Сойера словно приглушает их. Делает менее острыми, менее пугающими.

Я понятия не имею, будет ли всё хорошо. Но рядом с Сойером я чувствую, что быть собой — это уже нормально. И в этом есть невероятное утешение, лёгкость, которую я никогда раньше не испытывала рядом с мужчиной.

— Я рад, что ты здесь, — его голос низкий, хрипловатый.

Я облизываю пересохшие губы.

— Я тоже.

Мул машет хвостом, задевая наши ноги, и мы словно просыпаемся от наваждения. Я поспешно отпускаю руку Сойера, а он откашливается.

— Так, ну… Кофе, — он ставит руки на бёдра. — Пошли.

Моя догадка про блины подтверждается, когда я следую за ним в маленькую кухню в глубине дома. На плите стоит коробка с миксом для черничных блинов, а в сушилке рядом с огромной раковиной из фарфора аккуратно расставлены сковорода, лопатка и стеклянная мерная кружка.

Похоже, Сойер не из тех, кто оставляет грязную посуду в раковине на потом.

И ещё — он печёт блины в обычное будничное утро. Я вот сегодня утром гордилась тем, что соорудила себе тост с авокадо, а это куда проще.

Похоже, он и вправду самый идеальный мужчина на свете.

Кухня небольшая, но аккуратная и уютная. Круглый столик на четыре персоны придвинут к стене, окрашенной в нежный жёлтый цвет. На безупречно чистой столешнице стоит чаша с фруктами — бананами, апельсинами и грушами. Слышен ровный гул работающей посудомойки.

Мило и очень по-домашнему. Мне нравится.

Сойер берёт кофейник.

— Тебе со сливками? С сахаром?

— Только со сливками, пожалуйста. Я могу сама взять…

— Нет-нет, — он кивает в сторону гостиной, которая соединяется с кухней. — Иди, садись, отдыхай. Я сейчас всё принесу.

Чувствую, как в животе будто вспыхивает пожар. Находиться рядом с мужчиной, который замечает твою усталость и сам предлагает тебе отдохнуть, — возможно, самое возбуждающее переживание в моей жизни.

Я прохожу в гостиную, такую же уютную, как и кухня. Под стеной окон стоит диван цвета ржавчины. Огромный каменный камин с полкой почти в мой рост увешан серебристыми рамками с фотографиями.

Я вглядываюсь, там есть и старые, слегка размытые снимки, и новые: маленькая Элла в костюме тыквы, под новогодней ёлкой...

Сойер явно очень дорожит своими близкими и воспоминаниями о них.

Он семьянин до мозга костей. Да, он невероятный любовник, ковбой и самый горячий папаша на планете. Но в самой глубине он — человек, который любит своих людей страстно и преданно.

И от этого у меня перехватывает дыхание.

На полке много фотографий Сойера с братьями — ещё детьми. Голубые глаза, одинаковые улыбки. Я замечаю фото женщины с такими же глазами, как у Сойера, и мужчины с густыми тёмными волосами. Беру его в руки, чтобы рассмотреть поближе.

— Мои мама и папа, — слышу его голос за спиной.

Я оборачиваюсь. Сойер стоит с двумя чашками кофе в руках. На одной написано «Лучший папа на свете», на другой изображён флаг Техаса.

— Похоже. Ты унаследовал черты обоих, — я ставлю фото обратно на полку и принимаю от него чашку с флагом. — Они были красивой парой.

— Были, да, — он подносит свою чашку к губам. Мы стоим достаточно близко, чтобы я могла разглядеть веснушки на его шее и щеках. — Не хочу углубляться в тяжёлые темы. Но в последнее время я часто о них думаю. О том, как бы хотелось, чтобы они были рядом и чтобы я мог задавать им миллион вопросов про родительство.

У меня снова сжимается сердце, глаза наполняются слезами.

— Быть родителем самому себе, пока воспитываешь ребёнка... это реально тяжело. Мне повезло — мои родители живы, я могу на них опереться. Но теперь, когда мы живём далеко, я хоть немного понимаю, о чём ты. Хотя, конечно, мне не довелось пройти через то, через что прошёл ты. Мне очень жаль.

— Это отстой, — Сойер тяжело выдыхает, встречая мой взгляд. — Но мы с Эллой как-то справляемся.

— Мне показалось, твои братья помогают тебе? — спрашиваю я, обхватив ладонями горячую чашку кофе.

— Помогают, да. Когда я им позволяю.

Я делаю глоток кофе — он идеальный: горячий, бархатистый, с лёгкой горчинкой.

— Ты им не доверяешь?

Сойер опускает глаза на свою чашку.

— Дело не в доверии. Просто не хочется их напрягать. Они и так задницу себе рвут каждый день — работа у нас тяжёлая, изматывающая. Нехорошо как-то просить их нянчиться с Эллой после двенадцати часов в седле или по колено в навозе. К тому же, Элла — не из простых детей.

— Я тебя понимаю, — киваю я. — Очень трудно не чувствовать себя обузой, когда ты один воспитываешь ребёнка. Последнее, чего хочется — чтобы кто-то ещё расплачивался за твои решения. За ошибки, которые ты совершила в отношениях.

— Вот именно, — его глаза быстро поднимаются, встречая мой взгляд. — Я хочу, чтобы мои братья радовались Элле, а не воспринимали её как обязанность.

— До развода я иногда думала, что в одиночку воспитывать ребёнка проще, — признаюсь я. — Нет никого, кто бы тебя разочаровывал. Но да, кое-что действительно стало легче, когда я осталась одна... — я вздыхаю, — а вот многое другое — совсем нет. Чтобы вырастить ребёнка, правда, нужна целая деревня. И мне часто приходится полагаться на свою.

Он нахмуривается.

— Кто входит в твою деревню?

— Мои родители. Мои сёстры — детей у них пока нет, поэтому Джуни для них просто свет в окошке. Бывший муж помогает... ну, так себе, к тому же он живёт в часе езды отсюда. Ещё у нас есть мисс Ли, няня — она просто чудо. Ах да, и миссис Уоллес с мистером Уоллесом тоже помогают. Она учит Джуни печь, а он рассказывает про «лошадиных докторов», как Джуни их называет.

Сойер тихо свистит.

— Ничего себе, девочка. А живёшь ты здесь сколько, пару месяцев?

Я смеюсь.

— Вы с Эллой тоже можете стать частью нашей деревни, если захотите. Судя по тому, как отлично наши девчонки ладят, можно сказать, что вы уже стали. Вот ты, например, уже заботишься обо мне, — я поднимаю кружку. — Теперь моя очередь отплатить тебе тем же.

На лице Сойера промелькивает эмоция.

— Ты ничего мне не должна.

Я поняла одну вещь: бедняга до сих пор думает, что обязан справляться со всем сам. Что должен спасать всех вокруг, компенсируя вину за то, что не смог спасти родителей. И при этом он чувствует себя обузой из-за того, что у него есть ребёнок, и он якобы не может быть для своих братьев таким опорным плечом, каким, как ему кажется, должен быть.

Я медленно протягиваю руку и кладу её ему на предплечье. Ткань рубашки мягкая, потертая временем, и я ощущаю под пальцами рельеф его мускулов.

— Но я хочу это сделать. Позволь мне, — шепчу я.

И тут я понимаю, что совершила ошибку. Перешла какую-то границу. Сойер замолкает на целую вечность — по крайней мере, так кажется. В груди у меня стучит пульс, щеки горят.

— Ну, в общем, — я отдёргиваю руку, — неважно.

Но тут он хватает меня за запястье, его пальцы крепко обхватывают мою руку.

Я встречаю его взгляд — и дыхание застревает в горле. Его глаза полыхают...

Желанием.

Настоящим, яростным желанием.

Господи. Нет. Нет, нет, нет. Мы не можем. Мы не должны.

Но я хочу. Безумно хочу.

— Такая красивая, — хрипло произносит он, опуская взгляд на мои губы. — И внутри... и снаружи. Хочешь помочь мне, красавица?

От этого прозвища я чуть не падаю в обморок. Оно звучит из его уст так же жарко, как и тогда, в Остине.

Я глотаю воздух и киваю.

— Очень хочу.

— Дай мне тебя поцеловать.

— Да, — я киваю, наверное, слишком энергично, едва не задыхаясь. — Очень хочу.

Он усмехается.

— А я-то думал, что один тут страдаю.

— Я умерла ещё в тот момент, когда ты мне на стоянке помахал, — шепчу я.

— А я сдох, когда ты облила меня пивом, — он улыбается уголком губ.

Я не выдерживаю и смеюсь.

— Эй, это была случайность!

Он смотрит мне в глаза так серьёзно, что у меня дрожат колени.

— А вот это — нет.

И он тянется ко мне, его сильная шея наклоняется ко мне самым сексуальным образом на свете... и его губы накрывают мои.