Сойер

ПОСЕРЕДИНЕ

Парк.

Элле он нравится. Мне... не очень.

Если бы ты спросил меня в лицо, как мне нравится недавно обновлённая игровая площадка Хартсвилла с бесконечным количеством качелей, слегка пугающими горками (они реально высокие) и милыми качалками в виде стрекоз, я бы сказал, что да, конечно, мне всё это очень даже по душе. Элле нравится — значит, и мне тоже.

Но когда ты проводишь в парке столько времени, сколько провожу я, начинаешь немного нервничать. По крайней мере, я начинаю. Не пойми неправильно — иногда мне действительно нравится играть здесь с Эллой. Мы копаемся в песочнице, лепим русалок из песка. Она просит меня сесть на качели рядом, чтобы я научил её раскачиваться самостоятельно. Она почти научилась.

Но в другие дни, как сегодня, я чертовски рад, что мы встречаемся здесь с друзьями. Надеюсь, Джуни займёт Эллу, а я наконец смогу немного передохнуть. Перспектива просто посидеть, особенно после того утра, что у нас было, звучит как мечта.

Подхватив под мышку розово-фиолетовый мячик, я натягиваю солнцезащитные очки и думаю, кого я вообще обманываю. Дело ведь не в отдыхе.

Я просто рад увидеть Аву.

— Папа, — тянет меня за руку Элла. — Джуни всё ещё нет. А как она будет играть со мной в мячик, если её здесь нет?

— Она придёт. Нужно немножко подождать.

Элла надувает губы.

— Ждать тяжело.

— Знаю. Но мы умеем справляться с трудностями, правда?

Элла тяжело вздыхает.

— Наверное. — И убегает к маленькой стенке со скалодромом, что ведёт к одной из горок поменьше.

Я улыбаюсь, но где-то в глубине живота эта улыбка превращается в тихую гордость. Я чертовски горжусь своей малышкой. Горжусь нами. Потому что оказывается, учить ребёнка говорить о своих чувствах — это отличный способ самому научиться говорить о своих.

Я много думал о своих чувствах к Аве.

Из всех людей, кого я ожидал увидеть на восстановлении амбара, её точно не было в этом списке. Это было неожиданно.

И чертовски возбуждающе.

И сейчас всё ещё возбуждающе, стоит только образ её всплыть в голове. А всплывает он часто. Постоянно. Я думаю об этой женщине всё время. И это пугает. И чертовски радует.

Я не знаю, какой шаг сделать дальше. Чего я на самом деле хочу от Авы. Секс? Это само собой. Но, может, я хочу чего-то большего?

Одна мысль о том, чтобы серьёзно за ней ухаживать, заставляет мою кровь стынуть. Я уже пытался встречаться, и всё это всегда заканчивалось плохо. Может, проблема была не в женщинах, а во мне? А что если я опять влюблюсь, а Ава — нет? Что если в это втянется Элла, а потом всё закончится ужасно?

Я уже слишком многое пережил. Потерял родителей. Потерял отношения с Лиззи. Эта боль едва не раздавила меня. Я боюсь, что если снова ошибусь, Элле тоже достанется.

Мы так долго строили нашу маленькую счастливую жизнь. Стоит ли рисковать ради какого-то «а вдруг»? Я не знаю.

— Мистер Сойер!

Я оборачиваюсь и снова улыбаюсь при виде маленькой девчонки в косичках и ковбойских сапожках, мчащейся ко мне. Она поднимает руку, всю облепленную пластырями.

— Смотрите! — кричит Джуни. — У меня новые! С Блуи! Я их обожаю!

— Ну привет, Джуни! Дай посмотреть, что у тебя там, — протягиваю руку ладонью вверх. Она вкладывает свою маленькую ладошку в мою. Я присвистываю. — Ух ты! Вот это да!

— Спасибо! Мама сказала, что можно взять только один, но я взяла больше.

— Целую коробку стащила, хитрюга! — раздаётся знакомый голос.

И у меня в груди всё сжимается так, что я еле дышу.

Ава идёт ко мне. Её волосы разлетаются на ветру, на носу очки-авиаторы, на лице — улыбка, а розовая куртка делает её ещё чертовски красивее.

Она просто чертовски красивая.

— Привет! — Она кивает на мяч под моей рукой. — Как хорошо, что вы его принесли. Джуни всё лето занималась в детской футбольной секции...

— «Футбольный старт», — ловлю себя на том, что чуть не запнулся. — Элла занималась осенью.

Ава понижает голос.

— Это было такое шоу, да? Как они интересовались одуванчиками больше, чем мячом? Джуни вообще сидела в траве, собирала цветочки и была счастлива.

— Я тащил Эллу на тренировки силой. Никому от этого легче не было.

— Ну, будем честны, футбол и правда скучный.

— Правда? — Мне бы перестать пялиться. Не могу. Грудь будто горит изнутри. Где-то на фоне я слышу, как наши девчонки визжат от счастья. — Вот почему я взял с собой мяч. Хотел вас слегка утомить. Чтоб ожидания от Хартсвилла не были слишком высокими. Всё-таки не каждый день у нас тут строят амбар с живой музыкой и холодным пивом.

Ава улыбается, белые зубы мелькают в солнечном свете. Она роется в своей сумке и достает пластиковую коробку.

— Хорошо, что я прихватила мелки для рисования.

— Скажи, что в сумке ещё есть холодное пиво.

Она смеется.

— Увы, нет. Я не уверена, какие тут законы по поводу алкоголя в общественных местах.

— В следующий раз, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю задуматься. Смелый ход предполагать, что будет «следующий раз».

Я только что показал ей свои карты. Ладно, одну карту. Карту, которая орет: с тобой я забываю обо всём.

Ава отворачивается, чтобы посмотреть на девочек. Что-то сжимается у меня внутри. Чёрт, двадцать секунд разговора и я уже зашёл слишком далеко. Надо срочно отступить.

Но она опережает меня. Глядя на Джуни и Эллу, которые носятся по площадке, она спрашивает:

— У вас утро прошло хорошо?

Легкий ответ готов сорваться с языка. Всё было нормально. Мы справились. Вышли из дома вовремя, по крайней мере.

— На самом деле всё было сущим кошмаром.

Вот это я выдал.

Горло горит от жара. Я провожу рукой по лицу, гадая, не случился ли у меня какой-то катастрофический нервный срыв. Ава явно хотела, чтобы разговор был лёгким и непринужденным. А я ввалился с правдой как катком.

Но Ава только смеётся, ставя коробку с мелками на металлическую скамейку рядом с нами.

— У нас тоже. Почему, черт возьми, им так сложно одеться и почистить зубы? Даже не говорю уже про обувь.

— Обувь, — стону я. — Столько слёз. И Эллы, и моих.

Ава снова смотрит на меня.

— Если честно, по утрам мне самой часто хочется плакать. Мама клянётся, что вытащить меня из кровати в детстве было невозможно, но я, честно, не помню, чтобы я так себя вела. Хотя я средний ребёнок, так что, может, мама меня просто путает с сёстрами.

— Классика. Средние дети вечно уверены, что про них всё забывают.

Её губы дрожат в улыбке. И я вспоминаю, какие они на вкус — горячие и мягкие.

— Звучишь так, будто знаешь, о чём говоришь.

— Третий из пяти, — отвечаю я, поглядывая на площадку, где Джуни и Элла хохочут на качелях. Замечаю, как какой-то мужик без стыда разглядывает Аву, пока качает своего ребёнка.

Я нахмурился. Тот отвёл глаза.

У меня сердце ухнуло вниз. Это уже не первый раз: ещё вчера на восстановлении амбара я ловил на себе это чувство, когда кто-то глазел на Аву. И меня это бесит.

Я никогда не был собственником. Это Кэш у нас может врезать кулаком за обиду любимой. Я же раньше вообще не испытывал подобных ощущений. А теперь...

Теперь мне до смерти хочется, чтобы этот козёл держался от Авы подальше.

Да что там, чтобы все держались.

И это меня пугает.

Надо сбавить обороты. Это же просто встреча для детей. Просто поиграть.

Легко сказать, трудно сделать, когда при Аве я снова чувствую ту свободу, что испытал в Остине. Мне не нужно притворяться. Я просто сам собой.

— Я вторая из трёх, — говорит Ава. — Но у вас пятеро? Спорим, без локтей там не обошлось?

Я пожимаю плечами и киваю в сторону скамейки.

— Сядем?

Я сам себя убеждаю, что предлагаю это исключительно из заботы о комфорте. И точно не потому, что с этой позиции задницу Авы в обтягивающих джинсах не будет видно всем подряд.

А она... чертовски прекрасна в этих джинсах.

— С радостью, — выдыхает она и садится.

Сердце у меня сжалось. Как же она устала?

— Вот почему я люблю такие встречи, — продолжает Ава, вытягивая ноги. — Знаю, звучит ужасно...

— Ничего ужасного, — я улыбаюсь. — Игровая встреча означает минимум участия родителей, а значит...

— Рай, — вздыхает она. — Ну и дети при этом и общаются, и энергию тратят. Так что мы не совсем уж бездельничаем.

Я стараюсь не пялиться — я ведь не фанат ног, но, может, всё-таки фанат? — и сажусь рядом с ней, стараясь держать приличную дистанцию.

Что, откровенно говоря, тяжело. С Авой легко. Она не осуждает. Её честность о том, насколько тяжёлая эта родительская жизнь — глоток свежего воздуха. Мне хочется наклониться ближе. Узнать её больше.

Стать ближе, потому что это — наше притяжение — ощущается естественным. Безопасным.

Она в солнечных очках, и я не вижу её глаз, но замечаю, как под линзами дрожат ресницы — будто она медленно, внимательно скользит по мне взглядом.

Может, поэтому воздух между нами заряжен электричеством.

Игнорируя это, я закидываю ногу на колено и зажимаю ладонь на джинсах. Меньше шансов, что я вдруг потянусь к ней. Потому что сидеть рядом с Авой — это сразу вспоминать, как она сидела на мне. Как медленно, сдерживая дыхание, опускалась на мой член, пока я сжимал её груди и отчаянно старался не кончить слишком быстро.

Это реально было? Потому что перейти от того к этому — тот ещё удар по мозгам.

— Значит, третий из пятерых, — говорит Ава, скрестив ноги в лодыжках. — У нас трое детей было, и я чувствовала себя потерянной. Боюсь представить, каково это. Ты был миротворцем? Или, наоборот, зачинщиком всего?

Я смотрю, как Элла катится вниз с одной из больших горок, и молча выдыхаю, когда она благополучно приземляется.

И да, чувствую облегчение не только за неё. Меня радует, что Ава хочет узнать больше обо мне. Что это значит? Мне стоит быть осторожным?

С другой стороны, я рассказываю про своих братьев направо и налево. Как не рассказывать, если семья — это моя жизнь?

— Уайатт был и есть зачинщиком.

Ава кивает.

— Верю. Он и Салли — полные противоположности, но вместе идеальны.

— Никогда не видел его таким счастливым. Кэш, наверное, больше всех был миротворцем, он всегда должен был контролировать всё. А я... я был тем, кто всегда появлялся рядом, когда был нужен.

Ава цокает языком.

— Мило.

— И да, и нет. — Я качаю головой. — У меня всегда было это... желание, фантазия, наверное: спасти всех. Уберечь.

— От чего?

Я усмехаюсь.

— Да от самих себя. Или друг от друга.

— Пример можно?

Конечно, она не остановится на поверхности. Она не давит, нет. Просто хочет узнать меня лучше. И это одновременно пугает и волнует.

Просто чертовски приятно сидеть с красивой девушкой на скамейке под солнцем. Я расслаблен, но внутри всё живое, острое. Я ощущаю ветер на коже и биение сердца так, как давно уже не ощущал.

Может, это знак, что надо встать. Прервать разговор, пока не зашло слишком далеко. Потому что чем больше я узнаю Аву, тем больше она мне нравится.

А если я не нужен ей? Я не Уайатт. Я не умею страдать в тишине. У меня нет на это ни времени, ни сил.

Но, видимо, мазохизм у нас в крови, потому что я вдруг говорю:

— Раньше я не был таким. Когда мне было шестнадцать, мои родители погибли в аварии. И я постоянно думал: если бы я был рядом, если бы успел прикрыть их, предупредить... Может, всего этого не случилось бы. Детская магия в голове, конечно. Но так было легче справляться.

Ава стягивает очки на голову и смотрит на меня.

— Прости, — я нервно усмехаюсь. Мне хочется провалиться сквозь землю. — Если вдруг тебе срочно надо уйти, я пойму. Словесная диарея бывает хуже обычной.

— Только если не с рвотой, — ухмыляется она.

Она смеётся, глаза мягкие, а локоть кладёт на спинку скамейки, разворачиваясь ко мне.

В груди у меня что-то размягчается. Тепло. Облегчение.

Она не пугается легко. Мне это нравится.

— Справедливое замечание, — выдыхаю я, с трудом сдерживая эмоции в горле.

— Очень жаль, что так получилось с твоими родителями, — мягко говорит она.

— Да. Очень.

Ава прищуривается, задумчивая.

— И как ты вообще справляешься без них? Один, с ребёнком?

Я смеюсь, искренне.

— Как я уже сказал, полный кошмар.

— Но у тебя это получается.

— Да?

— Да, — с полной уверенностью отвечает она. В её глазах столько искренности, что я чувствую, как что-то тёплое сжимает сердце. — Я знаю тебя как папу всего пару дней, но могу с уверенностью сказать: ты справляешься. И, честно, мне хочется тебя обнять. Можно?

Эмоции снова подступают к горлу. Объятия ничего не значат, правда? Я обнимаю людей всё время — платонически.

Это всего лишь чёртово объятие.

— Я бы не отказался от объятий.

— Слава Богу, — говорит она, наклоняясь и обнимая меня за шею. — Если бы ты отказался, мне бы срочно пришлось куда-то убежать.

Прижаться к ней — так же естественно, как дышать. Она тёплая. Пахнет цветами.

Она обнимает меня крепко, и я тоже обвиваю руками её талию. Внутри меня всё вспыхивает, словно ночное небо, озарённое зарницами. И одновременно где-то глубоко в животе поселяется странное, но не неприятное чувство.

Что я такого сделал, чтобы случайно столкнуться с такой прекрасной девушкой?

— Похоже, мне тоже был нужны эти обнимашки, — шепчет она, и мне приходится сдерживать очень сильное желание уткнуться лицом в её шею.

— Мамочка?

Я тут же отпускаю Аву, услышав тонкий голос.

— Да, зайка? — откликается Ава.

— Почему ты обнимаешь мистера Сойера? У тебя большие чувства?

Глаза Авы встречаются с моими — один короткий, обжигающий взгляд — и она снова опускает солнечные очки на лицо.

— Мы с Джуни всегда обнимаемся, когда у нас появляются большие чувства, — объясняет она.

— Объятия — это лучшее, правда, Джун? — спрашиваю я, отмечая про себя, как ловко Ава увернулась от прямого ответа своей дочери.

Джуни улыбается и так сильно напоминает свою маму, что я не могу не улыбнуться в ответ.

— Лучше всего! — говорит она.

Я чувствую, как кто-то тянет меня за рукав.

— Папа, посмотри, как я буду катиться с большой горки! Пожалуйста!

Я театрально вздыхаю, как будто не видел, как она скатывалась уже раз двенадцать.

— Ты собираешься скатиться с этой огромной горки? С той самой, самой-самой высокой?

Она хихикает.

— Да!

— Подожди-ка. А ты уверена, что достаточно большая? — складываю руки на груди, отмечая про себя, насколько легче стало на душе после тех тяжёлых тем, которые мы обсуждали с Авой.

— Папа, мне три с половиной года!

Я шлёпаю её по носу. Глупый жест, но я не могу иначе. Иногда моя дочь бывает такой чертовски милой, что сердце не выдерживает.

— Тогда давай, покажи мне, на что способна.

Джуни и Элла бегут к горке, хохоча как сумасшедшие. Мы с Авой свистим и кричим им вслед, подбадривая. Минутой позже девочки забывают о нас и начинают собирать палочки за синим пластиковым «и́глу».

— Рад, что Элла так подружилась с Джуни, — говорю я, устраиваясь поудобнее и закидывая руку на спинку скамейки. — Она у меня обычно стесняется.

Ава расслабляется, её плечо почти касается моих пальцев.

— Джуни обожает, когда есть кого построить, — улыбается она.

— Мне нравятся девушки с миссией.

Ава поворачивает голову и смотрит на меня.

— Ну конечно.

— Это наезд? — спрашиваю, ухмыляясь.

Она вздыхает.

— Просто наблюдение. И вообще, ты мне ещё должен пример. Как ты спасал своих братьев.

— Ты любишь говорить о семье, — отмечаю я.

— Это наезд?

На самом деле я нахожу это ужасно привлекательным.

— Просто наблюдение, — мягко отвечаю.

— Семья — это всё, — говорит Ава, глядя на площадку. — Эй, Джуни, давай не будем засовывать палочки в нос, ладно? Это больно.

— Хорошо, мамочка, — отвечает Джуни.

— Вот, — продолжает Ава, — семья — это всё. Родная, найденная или созданная. Поэтому мне так интересно узнать о твоей.

Господи, да она будто читала какую-то инструкцию «Как мгновенно свести Сойера Риверса с ума».

Она верит в семью. Это значит, что ей нужно то же, что и мне? Брак. Дети. Собаки, может, куры. Целая жизнь вместе.

— Мой младший брат Дюк в старших классах решил пойти в футбольную команду. У него были все шансы попасть хотя бы в юниорский состав, может, даже в основной. Я переживал — вдруг он получит серьёзную травму, паралич или что-то ещё. Страшилок насмотрелся...

— Сколько фильмов вроде «Вне игры» ты тогда посмотрел? — спрашивает Ава, прищурившись.

— Слишком много, — признаюсь я. — Так что я ушёл из футбольной команды, чтобы освободить для него место.

Ава смотрит на меня. Смотрит долго.

Я прочищаю горло:

— Ну, потому что, понимаешь, футбол куда безопаснее...

— Конечно, безопаснее, — кивает она.

Её пристальный взгляд сбивает меня с толку. Я не могу понять, о чём она думает.

— Ты любил футбол, — вдруг говорит она. Уверенно, как будто это факт.

Откуда она знает?

Почему ей это важно?

Может, сейчас самое время пригласить её на свидание?

Я выгоняю эту мысль из головы. Слишком рано. Слишком серьёзно. Мы просто, черт возьми, друзья.

— Я действительно любил футбол, — говорю я. О чём умалчиваю? О том, что тренер Дженкинс однажды заикнулся о возможности для меня играть на университетском уровне. Может, даже получить спортивную стипендию.

Не то чтобы у меня были хорошие оценки или сильное желание идти в колледж. Но отказываться от мечты всё равно было больно.

И всё же я ни о чём не жалею. Дюк попал в команду и играл все школьные годы. А я мог спать спокойно, зная, что он в безопасности. Зная, что я подставил плечо в тот момент, когда не смог спасти своих родителей.

Со временем это чувство ответственности превратилось в болезненную потребность никогда не быть тем, кому нужна помощь. Мои братья и так были раздавлены горем. Я не хотел становиться для них ещё одной ношей. Поэтому я сделал всё, чтобы никогда не добавлять им боли.

И всё для того, чтобы хоть как-то облегчить их собственную.

Ава снова смотрит на меня. Долго. Так, что мне становится не по себе. Как будто она не знает, что обо мне думать.

— Это невероятно для школьника, — тихо говорит она.

Я пожимаю плечами.

— Семья — это всё.

Джуни и Элла возвращаются, умоляя нас помочь им рисовать единорогов мелками. Мы с Авой вскакиваем на ноги. И, конечно, этот козёл с блуждающим взглядом снова всё замечает.

Я слишком легко поддаюсь фантазии — будто Ава моя, а мы с ней и девочками одна семья.

Бред? Да. Чудовищно приятно? Тоже да.

Я опускаюсь на тротуар рядом с девочками так, чтобы прикрыть их от посторонних глаз. И это ощущение… оно чертовски правильное.

А ещё приятнее смеяться вместе с ними, сидя под солнцем и рисуя таких уродливых единорогов, что они больше напоминают коров.

Я напоминаю себе: это всего лишь фантазия. Ава — не моя. Элла и Джуни — просто подружки.

А мы с Авой — просто друзья.

Но странно — чтобы принять эту истину, мне приходится всё время притворяться. Притворяться, что я не хочу её.

А врать себе — это целая работа. К счастью, я трудяга. Я справлюсь.

Я справлюсь. Только бы защитить ту единственную девочку, которая действительно моя.

Пару часов спустя Элла отключается в машине по дороге домой. Я твержу себе, что должен гордиться тем, что не попросил у Авы номер телефона. Мы ещё встретимся, верно?

Но именно сожаление не даёт мне уснуть той ночью.