Я проснулся от того, что в дверь постучали. Три раза коротко и вежливо.

— Служба питания, — произнёс голос за дверью.

Я сел на кровати, потёр лицо. Голова гудела, во рту пересохло. В комнате было серо, за окном только начинало темнеть.

— Да, — сказал я и, встав, подошёл к двери и открыл её, щёлкнув серебристым барашком.

Дверь открылась. Вошёл молодой парень в белом халате, с нашивкой щита и меча на груди. Он был русый, с короткой стрижкой и с обычным молодым лицом. Такое могло бы быть у меня, если бы не все мои похождения. Работа состарила мою кожу лет на 10, а с этой нелепой бородой так и приблизило к сорока. В руках он нёс поднос, накрытый салфеткой, который поставил на стол.

— Завтрак по заказу, — сказал он. — Яйца-пашот, тосты, сливочное масло, джем. Кофе чёрный, без сахара. И сок апельсиновый.

Далее он достал из кармана мой сотовый, но уже не треснутый, а словно новый, в таком же, как у меня был, силиконовом чехле, только тоже новом, и положил рядом с подносом.

— Вам передали. Экран и корпус были заменены. Хорошего дня, — произнёс он и вышел.

Я закрыл за ним снова на барашек и подождал, пока шаги в коридоре стихнут. А потом сел за стол.

Еда пахла вкусно. Я взял вилку, подцепил яйцо. И в стекле телевизора, которое висело на стене напротив, я увидел своё отражение. Просто очень усталое и небритое лицо, со шрамами и краской на бороде и волосах, которая уже начала выцветать.

Первая моя нормальная еда за долгое время. Отпив сока, я принялся выковыривать яйцо, думая о том, что сейчас поем и повторю эту порцию раза два. Но в какой-то момент в горле подступила тошнота, я взглянул в отражение и увидел, что зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. А глаза начали наливаться кровью, словно кто-то наливал красное вино в прозрачный сосуд.

Я попытался отодвинуться от стола, сознание дрогнуло, тело качнуло, и оно не слушалось. Мои пальцы разжались, и вилка упала на пол. Меня выгнуло дугой, спину свело судорогой, я падал со стула на пол, но это было меньшее из зол, потому как я услышал, как хрустят мои кости — под силой мышц они покидали свои суставы. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. И уже со стороны я видел, как моё лицо бледнеет, как губы синеют, как из носа течёт тонкая струйка крови.

Я умирал.

Вспышка света ударила по глазам, и я снова оказался в кровати. Живой и целый.

Стук в дверь повторился.

— Служба питания, — произнёс тот же голос.

«Вот сучки», — подумал я и подошёл к двери, чтобы открыть приятному на вид парню.

Парень в белой куртке зашёл, поставил поднос на стол. Достал телефон. Я смотрел на него, на его руки, на его глаза.

— Давай, — сказал я. — Сначала ты попробуешь. И не говори, что я могу не волноваться.

Он замер. Улыбка сползла с его лица.

— Простите?..

— Прощаю, — перебил я. — С сока начни, а потом яйцо.

— Я вас уверяю, это ведомственное учреждение, еда безопасна.

— Добро. Сначала сок, потом яйцо. И сотовый отдай. — С этими словами я вытащил у него из кармана мой сотовый.

— Это не положено, но ради вашего спокойствия, — произнёс он и, присев, потянулся к соку и уже хотел его пригубить, как я остановил его.

— Дурак, что ли⁈ — произнёс я, дополнив: — Не трогай с подноса ничего!

Парень опешил, он так и сидел, смотря на меня, а я уже открывал приложение ОЗЛ-спецсвязи, набирая Енота.

— Аркаш, — сказал я, когда в трубке ответили. — Меня в номере отравить хотят. Надо что-то решать.

— Уверен? — уточнил Енот.

— Нужно отправить сок и яйцо на экспертизу и всех, у кого был доступ к еде, взять под стражу. — я посмотрел на поднос. — Всех, кроме официанта.

— Понял, это же Московский офис ОЗЛ. Сейчас свяжусь с Дядей Мишей. Береги себя.

Я присел на кровать, смотря на официанта. Тот сидел у стола, бледный, с вилкой в руке, и не знал, куда девать глаза.

— Простите… — начал он. — Но это исключено. У нас строгий контроль качества еды…

— Ничего не исключено, — перебил я.

Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Дядя Миша». И я принял вызов.

— Слушаю.

— Слава, что случилось? — голос генерал-полковника был спокойным, но я чувствовал — у него куча его проблем связаны со мной. — Енот сказал, у тебя что-то с едой.

— Боюсь, у нас у всех что-то с едой. — Я посмотрел на поднос. — В еде пищевой яд. Мгновенного действия. Я бы не понял, пока не стало поздно.

На том конце повисла тишина. Потом Дядя Миша выдохнул.

— Я надеюсь, это одна из тех галлюцинаций, которая правдива, — произнёс он. — Хотя это означает, что наши друзья совсем берега попутали.

— Разрешите выход в город поесть? — спросил я.

— Сейчас организую сопровождение, — сказал Дядя Миша. — Жди. И… Слава?

— Да?

— Будь осторожен. Даже в Москве.

Связь прервалась. Я убрал телефон, посмотрел на официанта.

— Сиди пока, — сказал я. — Сейчас наши отреагируют.

Он кивнул. Глаза у него были как у зайца, который первый раз увидел фары, перебегая ночную дорогу.

Я же вышел в коридор. Охрана уже шла ко мне, снова двое в чёрном, с наушниками, с кобурами и пистолетами поверх белых рубашек.

— Медоед? — спросил один, коренастый, с бычьей шеей.

— Он самый, — ответил я. — Мне нужно побриться и привести себя в порядок. И поесть. В городе.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов. А потом подошёл человек в белом костюме химзащиты и унёс поднос с собой. Один из сотрудников охраны кивнул официанту, коротко сказав: «Пойдём».

Меня снова оставили одного — голодного и небритого. И я заперся в санузле, подозрительно смотря на тример, и, вздохнув, смирившись, что и он может взорваться, сбрил им свою польскую бороду имени Каспера Ковальски. Без этих насаждений лицо казалось лучше, правда, оно не перестало быть усталым, а шрамы на обеих щеках так и не рассосались, оставаясь очень отчётливыми на фоне бледной кожи, оставшейся от бороды. Сразу вспомнилась песня:

В людском потоке улицы мелькнет лицо знакомое —

Обветренные губы, коричневый загар.

Быть может, был в Кабуле он, в Шинданде иль Баграме,

А может, сердце вздрогнет при слове Кандагар.

В моём случае пол-лица было бледным — то, что снизу у тех самых обветренных губ, другая часть, включая нос, — очень загорелая, а виски и лоб были белые тоже, привет от шляпы, которую я не снимал всё своё путешествие по США. И я поднял трубку телефона, услышав там короткое:

— Дежурный по отелю ОЗЛ, капитан Тополь, слушаю вас.

— Тополь, это Медоед. Мне согласован выход в город, прошу гримёра, — произнёс я.

— Принято. Ожидайте.

Я умылся, почистил зубы щёткой, которую мне дали, причесался. В зеркале отражался уже не басмач с автоматом, а нормальный мужик. Усталый и потому ещё живой. А через минут десять в дверь снова постучались, и я снова открыл, подумывая вообще оставить её открытой, потому как эти приседания и вставания нездраво напоминали день ног в фитнес-зале. За дверью был тот же коренастый охранник и ещё один товарищ — худощавый на вид, черноволосый и невысокий. В руках у незнакомца был чёрный кейс, какие возят с собой визажисты на съёмки или патологоанатомы в морг.

— Здравствуйте, — произнёс он мягким и вкрадчивым голосом. — Я гримёр.

— Отлично, — кивнул я, впуская человека.

Войдя, он попросил меня присесть и положил на стол, где только что была отравленная еда, кейс, открыв его. Внутри были тюбики, баночки, кисточки, спонжи и какая-то электрическая штуковина, похожая на маленький пистолет с баллончиком.

— Садитесь, процесс займёт время, — произнёс он, осматривая фронт работ.

От него воняло формалином и хлоркой. Кого он гримировал этими кистями до меня, я знать не хотел.

Он указал на стул, и я сел. Человек склонился надо мной, осмотрел моё лицо со всех сторон, повернул к свету.

— Загар неровный, — сказал он, проводя кистью по границе между загорелой и бледной кожей. — Что делаем: градиент или в тон загару, или бледным делаем часть, где загар, наоборот?

— Убираем шрамы, лицо делаем равномерным и незапоминающимся, — произнёс я.

Он кивнул.

— Волосы в тёмный или светлый?

— Мне бы как быстрее, — произнёс я.

— Тогда в тёмный, — резюмировал он. — Закройте глаза.

И я закрыл, ощущая, словно холодный туман оседает на кожу. Запахло какими-то химическими подсластителями. Кисть работал быстро, и не одна — на мне применяли сразу несколько насадок, и такое ощущение, что нанося несколько слоёв.

— Это база, — пояснил он. — Выравнивает тон. Следующий наш этап — фиксация цвета.

Он прикоснулся к моему лицу чем-то мягким — губчатым — и нанёс на кожу что-то более плотное, растушевал по границам загара. Потом снова работал кисточкой, тонкой, почти как игла, — прошёлся по краям шрамов, словно подкрашивая их.

— Теперь пудра, — произнёс он.

Я сидел не двигаясь. Пока мастер не отстранился и не посмотрел на меня.

— Откройте глаза.

Я открыл. Он указал мне на зеркало.

— Ну как?

В зеркале отражался нормальный человек. Лицо было ровного, спокойного и загарелого оттенка, без резких границ загара и бледных пятен. Шрамы исчезли и теперь они не бросались в глаза. Усталость из глаз ушла, морщинки он закрасил тоже.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

— Не за что, — ответил мастер, закрывая кейс. — Держится двенадцать часов. Не трите лицо, не мочите. К вечеру смоется сам.

— Но помни, Золушка! — произнёс я вдохновенно. — Ровно в двенадцать «Тампакс» превратится в тыкву!

— Ха, — безэмоционально отреагировал он на мою шутку, кивнул и вышел.

— Товарищ Медоед? — спросил коренастый боец, заглядывая в мою дверь. — Выходим?

— Выходим, — произнёс я, одеваясь в то, что выдали мне ранее.

— По протоколу мы всегда будем рядом, чтобы не привлекать к вам внимание и не мешать. Старайтесь не контактировать с людьми без надобности. Вам согласован ресторан и прогулка по Москве.

Ну и отлично! Вечер пятницы — получится ли найти столик?

И я с ещё тремя ребятами вышел на улицу. А она встретила меня ветром и запахом выхлопных газов. Серое небо, редкие прохожие, бесконечные вереницы машин. Чёрный Mercedes V-class вёз нас куда-то, куда я не знал — я тут не ориентировался.

А ресторан оказался в центре. Не пафосный внутри, но дорогой, как и всё тут, — с белыми скатертями, хрустальными вазами и официантами в костюмах и бабочках. Охрана села за соседний столик. Я же расположился у окна, смотря на текущие за окном потоки людей и машин.

Тут я заказал борщ, пельмени и компот. Всё простое и русское. То, по чему я так скучал. И немного подумав, взял три стопки водки. Их принесли в железной тарелке, засыпанной льдом, от чего хрусталь внутри стопок выглядел запотевшим до самой грани этилового «яда». Я знаю, что вредно, я знаю, что хуже алкашки только пуля, но глицин при всём уважении к нему такого эффекта не даёт.

Еда была вкусной и настоящей. Я ел медленно, смакуя каждый кусок, и думал о том, когда я в последний раз нормально обедал. Возможно, в США, у Эмили, на её ферме. Первая стопка пошла почти сразу. Водка обожгла моё горло и горячей волной растеклась по моему внутреннему миру.

— Хорошо, — сказал я сам себе, отодвигая тарелку из-под борща.

Потом пошли пельмени — их подали в горшочке, в таком, в каком лепреконы хранят своё закопанное золото. И я доставал их вилкой и ел. А когда они закончились, нарушая все грани приличия, взял горшочек словно чашку и выпил бульон. И сразу после бахнул вторую рюмку, запив компотом из брусники с ягодами.

И, посмотрев на стол, я встал и молча опрокинул третью — за тех, кого уже нет, а лишь иногда являются мне во снах.

Охрана за соседним столиком тоже встала. А поспешивший ко мне официант справился, всё ли мне понравилось, на что я кивнул и попросил счёт.

Коренастый кивнул, что можно идти, а один из бойцов остался и оплатил картой.

— Куда теперь? — спросил меня водитель.

— Погуляю, — произнёс я, вспоминая слова Дяди Миши про Иешуа. — Патриаршие пруды открыты для моего маршрута?

— Для человека, пешком прошедшего Американский материк, все пути открыты, — произнёс водитель, и мы поехали.

Патриаршие пруды встретили меня серой водой и многолюдностью. Листья с деревьев ещё не облетели, я ожидал, что скамейки будут пустовать — те самые, где случился разговор Воланда и Берлиоза, — но тут было людно. Я шёл не спеша, а охрана была в десяти метрах сзади. Не приставала и не мешала. А тут была в основном молодёжь — яркая, красивая и разная. Это мне всегда нравилось в Москве: пока вся Сибирь в 90-тых ходила в двух тонах — сером и чёрном, тут люди уже давно позволяли себе цветную одежду и эксперименты со стрижками. Правда, меня бесили татуировки на лице и изобилие пирсинга, но это профдеформация — я, как бывший мент, в татухах различал именно криминальный опыт и поймал себя на мысли, что подсознательно пытаюсь прочитать по ним, за что сидел «носитель» оных. Однако они теперь ничего не значили, как и слова. Ушёл коллективный гопник, канул в Лету, и повылазили не только яркие, но и архистранные. Например, мимо меня прошёл парень с закрашенными чёрным белками глаз, весь истатуированный, а в лоб ввинчены серебристые рога.

Гоголь охерел бы, если бы в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» именно такой персонаж воровал бы месяц и звёзды. А миллированного Вия не пережил бы вовсе. «Поднимите мне веки — и лавандовый раф на кокосовом молоке принесите, пожалуйста!»

«Братух, — обратился я мысленно к парню в пирсинге. — Тебя бомжи на металлолом унесут — столько на тебе железа!»

Возможно, у него и крылья есть и язык раздвоен — это не просто чёрт из подземелья, а целый босс, за него много экспы дадут. Лицо Тима мелькнуло перед моим взглядом, войдя в мой разум вместе со словом «экспа» — экспириенс, игровой опыт.

Но я прогнал это от себя, наслаждаясь девочками в обтягивающем, думая, конечно же, о своей — той, которую я эвакуировал в Камбоджу.

Но кое-что заставило меня задержаться. У пруда стояла девушка — молодая, в облегающем платье, с идеальной укладкой и макияжем, который стоил дороже, чем вся моя экипировка. А напротив неё — два парня: один с петличкой от микрофона, а другой снимал это на сотовый.

«Не иначе интервью?» — подумал я.

Я не хотел слушать, но ветер дул в мою сторону.

— По моему мнению, мужчина должен зарабатывать от миллиона в месяц, чтобы содержать меня — это базовый минимум! — говорила девушка. Голос у неё был капризный, с ноткой уверенности, которая появляется у людей, которые никогда не работали.

И я не выдержал — засмеялся.

Не громко, но со стороны это, наверное, выглядело странно — мужик в чёрной куртке, с усталым лицом, смеётся над красивой девушкой у пруда.

Интервьюер обернулся. Увидел меня. И, видимо, решил, что это отличный контент, отжестикулировал второму, чтобы тот тут же перевёл камеру мобильника на меня.

— Мужчина! — крикнул он. — Мужчина! Вот вы смеётесь — подойдите, пожалуйста!

Я и не думал уходить, особенно после трёх рюмок — очень тянуло на общение.

— Конкретно вы — сколько зарабатываете? — спросил интервьюер, подходя ближе.

Я посмотрел на девушку, которая уже мерила меня презрительным взглядом.

— Ну примерно так, как говорит эта краля, — сказал я. — Вот только у меня дома девочка в разы лучше. И такие требования она мне не выкатывает.

— А чем вы занимаетесь? — спросил интервьюер, загораясь.

— Зарабатываю в области туризма и в клининге, — ответил я. — Помогаю одному крупному отелю находить клиентов. На самом высоком межрегиональном уровне.

Девушка округлила глаза. Интервьюер открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но не успел.

— Бля, — выдохнул один из моей охраны, подоспевая ко мне.

Коренастый подошёл к парню с сотовым, вежливо, но твёрдо забрал у него мобильник. Ещё двое подошли к интервьюеру и девушке.

— Простите, — сказал коренастый. — Ваши телефоны мы вернём после проверки. Пройдёмте с нами.

Они не сопротивлялись. Слишком быстро всё случилось. Только девушка пискнула что-то про права, но её уже уводили.

Ко мне подошёл мужчина уже другой — в штатском, но я сразу понял, что он старший, его я ранее не видел. Лет сорока пяти, с начинающейся сединой на висках и тяжёлым взглядом отца, смотрящего на нашкодившего сына.

— Медоед, — сказал он негромко. — Ты правда хочешь, чтобы вся Россия узнала, где можно так зарабатывать?

— Да я же замаскировался, — произнёс я, пожав плечами.

Он покачал головой.

— Ты в розыске у Интерпола. Тебя увидят в Москве — и завтра придёт запрос об экстрадиции в США. Зачем нам этот головняк? Будьте аккуратнее в ваших высказываниях. Особенно на камеру.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул и отошёл.

Я же продолжил стоять у пруда, смотря на серую воду, и думал о том, что даже в Москве, даже под охраной, даже с новым телефоном и чистой одеждой, я всё ещё тот, кого ищут. Тот, кому нельзя говорить даже иносказательно.

Ну что ж, раз пошла такая «пьянка», то я уже погулял. Я развернулся и пошёл к машине.

Впереди был вечер. И завтрашняя рыбалка. И разговор, который мог всё изменить. Или ничего не изменить.

Но сначала — вернуться в отель и узнать, что там с тем ядом…