К диспансеру я ехал, как и всегда полностью доверяя навигатору, а за бортом моросил дождь, но печка Крузака грела мне ноги и не забывала обдувать лобовое стекло, чтобы то не потело.

— Тиммейт, — произнёс я. — Предупреди через аналитиков, чтобы связались с нашим человеком в этом чудесном месте, и скажи, что я приду, чтобы меня там за их клиента не приняли. Потому как я по их запросам к обществу подхожу.

— Сделано, — произнёс Тиммейт. — Тут наш контакт — главный врач, Сергей Владимирович Тихомиров. Заведующий отделением острых состояний. В системе ОЗЛ числится как внештатный консультант. Предупреждён и ждёт. Вот только с твоим тезисом про клиента не соглашусь, от психа тебя отличает наличие удостоверения.

Диспансер нашёлся быстро: это было желтоватое пятиэтажное здание из силикатного кирпича, с узкими окнами, забранными решётками. Табличка на здании подтверждала, что я на месте.

Я припарковал джип у входа, заглушил двигатель и направился внутрь.

А внутри, на проходной, меня уже ждали. За столом у турникета сидел секьюрити.

Охранником тут был пузатый дядька в чёрной форме, но без знаков различия, — посмотрел на моё удостоверение и почему-то молча махнул рукой в сторону коридора.

— Не могли бы вы точнее сформулировать направление, — попросил я.

— Вам туда, — сказал он. — Сергей Владимирович сейчас выйдет.

И действительно, только я ступил за турникет, как из стеклянной двери, которая была самой правой, вышел мужчина. Лет пятидесяти пяти, с густой шапкой седых волос, зачёсанных назад, и аккуратной бородкой, как у профессора дореволюционной гимназии. На нём был белый халат поверх тёмно-синего костюма, на носу — очки в тонкой металлической оправе, из-под которых смотрели бледно-голубые глаза с прищуром. Он был худощав и держал осанку, а в руках у мужчины был планшет с листами А4 и чёрная авторучка.

— Младший лейтенант Калинин? — спросил он, подходя ближе и протягивая мне руку. Голос у него оказался низким и дружелюбным.

— Сергей Владимирович? — ответил я, пожимая его ладонь. — Спасибо, что встретили.

— А как же вас не встретить! — усмехнулся он, продолжив. — Гости из вашего ведомства такое событие, которое лучше встречать лично, чтобы потом не гадать, откуда уведомления о проверках прилетели.

Он вёл меня внутрь, а я осознавал, что этот разговор всего лишь ширма для любопытных ушей, потому как Сергей Владимирович не может не знать о проекте «Вернувшиеся». Уверен даже, что за каждого найденного реального вернувшегося ему очень хорошо платят, платили по крайней мере раньше. И потому, как только кто-то попадает с потерей памяти, внештатные агенты ОЗЛ потирают руки: а не тот ли он самый, самородок, который принесёт ему много отечественных денег.

Коридоры диспансера пахли хлоркой, а стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет — физиологичный и успокаивающий. Полы же преимущественно были из серого кафеля.

Мы прошли мимо закрытых дверей с маленькими зарешеченными окошками. Потом мимо ординаторской, откуда слышались голоса работающих там медиков.

— Ваш объект поступил к нам три дня назад, — начал Сергей Владимирович. — Из военкомата. При осмотре выявлены явные признаки дезориентации: объект не ориентировался в текущей дате. При обследовании выявлены провалы в памяти, дезориентация во времени и пространстве, агрессия. Документы сотрудники военкомата передали нам судя по приписному: Попову Алексею Алексеевичу, восемнадцать лет. Место жительства: общежитие при ПТУ №34. Отчислен недавно, а учился на сварщика. Но сам Алексей требует, чтобы его называли «Прапорщиком Васильевым Дмитрием Николаевичем». Ещё утверждает, что никогда не жил в общежитии ПТУ и вообще не помнит, чтобы учился на сварщика. Зато подробно описывает Кандагар, позиции и окопы, «Чёрные тюльпаны» и детали, которых ни в одном учебнике нет. Соответственно, мы проверить его тоже не можем: никто из нас в Кандагаре не был. В афганский центр звонить не стали. Тут либо он ваш, либо наш.

— Для вас это типичная картина психического расстройств? — уточнил я.

— Для симулянта от военкомата не совсем, — ответил главврач, замедляя шаг и поворачиваясь ко мне. — Этот похоже не симулирует, и очень похоже на ПТСР. Как минимум, он действительно верит в то, что говорит. Думаю, он под вашу программу подходит.

— А есть те, кто не подходит? — спросил я.

Сергей Владимирович остановился у окна в конце коридора. За решёткой виднелся внутренний двор — пустой и с мокрым асфальтом, и одинокой скамейкой, на которой сейчас никто не сидел.

— Есть и такие, — ответил главврач. — Психи, которые считают, что они первобытные люди, космодесантники, боги. Этих адаптировать нельзя, к сожалению. К примеру, — продолжил он, понижая голос, — получил человек черепно-мозговую травму и считает, что он — кусочек древнего божества. Демиурга Хаоса, например. Вот что с таким делать? Это не лечится ни одной терапией. И если с ним поговорить, то можно самим поверить, что он — это он. Потому что больной человеческий разум выстраивает такие сложные и продуманные картины мира, что диву иногда даёшься.

— Почему так? — спросил я, потому что меня терзало искреннее любопытство.

— Ну, человек утрачивает социальные функции или бежит от общества, и его мозг компенсирует это, затрачивая освободившиеся ресурсы на построение своих миров. Не задумывались, почему у нас так ценятся картины душевнобольных, а в современной литературе так много суицидников, нарциссов и психопатов? Когда одна социальная роль утрачена, существует шанс продвинуться в другой. Творчество, религия, война — всё это способы заполнить пустоту. Вопрос только в цене, которую платишь в душе.

— Вы философ, Сергей Владимирович, — сказал я.

— Нет, — усмехнулся он. — Я психиатр. Просто наблюдаю за людьми почти сорок лет.

Мы прошли мимо поста санитара — здоровенного парня с бритой головой и татуировкой на шее, напоминавшей паутину. И он встал и пошёл за нами, взяв ключи.

— А вот и комната с нашим «афганцем», — произнёс Сергей Владимирович, останавливаясь у тяжёлой двери с номером «17» и маленьким зарешеченным глазком. — Открывайте, Михаил.

И санитар отворил дверь и коротко кивнул, отойдя в сторону, пропуская нас.

— Проходите, — сказал Сергей Владимирович, жестом приглашая меня внутрь. — Только не делайте резких движений. Он не агрессивен, но мало ли.

И мы вместе с главврачом зашли в комнату.

Палата оказалась вытянутой и узкой, сюда помещалась кушетка, которая была правее у стены, тумбочка и стул. Светлые стены и окно с решётками, выходящими во двор первого этажа.

А на тумбочке из ДСП располагался пластмассовый стакан с пластиковой бутылкой воды без пробки. А у стены ближе к окну — унитаз без бачка и раковина с краном.

Ох как мне это всё напомнило камеру ещё в Златоводске, ну хоть туалет есть и раковина, что само по себе говорит о том, что статус у больного достойный.

А на кушетке сидел парень. Ему нельзя было дать восемнадцать. Худой, с впалыми щеками. Русые волосы торчали ёршиком, как у Незнайки. На остром подбородке виднелась рыжеватая растительность. Взгляд у парня был дикий, нижнее веко чуть закрывало радужку серых глаз.

На нём была больничная пижама чуть больше его размера и висевшая мешком. А на ногах ютились шлёпанцы на босую ногу. Он сидел, поджав ноги под себя, и когда мы вошли, медленно приподнялся, словно у него каждое движение давалось через силу, присел, упираясь руками в кушетку по бокам от себя.

Нас он встретил молчанием. Глаза перебегали с меня на главврача, потом обратно.

— Здравствуйте, как вы сегодня себя чувствуете? — спросил Сергей Владимирович тем же радушным голосом, с каким говорил со мной.

— Лучше, чем вчера, — произнёс он. — Мне каждый день лучше и лучше.

— Доктор, оставите нас? — попросил я.

— Конечно, если что, позовите Мишу, любой выкрик, даже громкий шум, — произнёс он и удалился.

— Вы кто? — как только ушёл доктор, спросил у меня человек.

— А какой сейчас год? — вопросом на вопрос ответил я и, видя, что человек замялся, конкретизировал: — Какой год вы помните последним?

— 2003, — произнёс он.

— В 2003 сколько вам было? — спросил я.

— 39, — ответил он.

— А какого вы года рождения? — уточнил я.

— 1964-го, 6-го июля, — произнёс он. — Вы не врач, да?

— Почему вы так думаете? — спросил я.

— Я вижу ваш взгляд и шрамы. Я такой взгляд уже видел, в Афгане и в Чечне.

— Сколько стоило позвонить по таксофону в 1974-м году? — спросил я.

— 2 копейки, — произнёс он. — Вы не представились.

— Зовут меня Медоед, это радиопозывной. Работаю я на правительство, мы обрабатываем проект, который помогает таким, как вы, адаптироваться у нас.

— У вас — это где?

— В России 2025-го года, — произнёс я.

— Бред, с-сука, — выдохнул прапорщик.

— Смотри, — я достал телефон и включил камеру фронтального вида и показал ему, словно зеркало: — сколько этому пацану лет?

— Я не знаю, двадцать? — бросил он смотря на своё отражение.

— А тебе? — уточнил я.

— 39, я же сказал. Когда меня отсюда выпустят?

— Смотри, Дмитрий Николаевич, выбор тут такой. Если тебя выпустят, то ты один фиг попадёшь в дурку, потому как на дворе 25-й год, у тебя нет денег, нет документов, ты дезориентирован. И есть второй: я тебя забираю себе…

— Куда себе?

— В отдел. У меня условия чуть получше, чем тут, но мы поставим к тебе туда компьютер, будешь обучаться, как жить в этом мире.

— А дальше что?

— А дальше вернём тебя в общество. О том, что ты путешественник во времени, говорить никому нельзя, потому как документы ты у нас подпишешь, и всё — живи, привыкай к новому миру. У вас президент кто был?

— Путин. А сейчас кто? — спросил он.

— Ну, в этом у нас стабильно. Ты как умер, Дмитрий Николаевич? — уточнил я.

— Меня сожгли. Окружили и сожгли.

— Давай подробнее, — попросил я.

— Чё подробнее? Антенна БТРа активатор цели фугаса задела, всех, кто на броне был, убило, а машину духи с Мухами обступили, предлагали сдаться, а когда мы вместо ответа начали стрелять, нас сожгли.

— Понятно. Это где было? — спросил я.

— Аргун.

— Чечня? — спросил я.

— … — он кивнул.

— А ты кем был по ВУС?

— Механиком-водителем.

— А что в военкомате кричал, что не пойдёшь в Афган?

— А мне показалось, что я в военкомате снова, а именно с Афгана у меня всё наперекосяк, и понеслось. — ответил мне он.

— Смотри, занимаемся мы делом правым, но секретным. Времена изменились, бычить уже на людей нельзя, вокруг все в обтягивающем и за словами не следят, а тронешь кого-нибудь — снова окажешься тут. Наши спецы тебя проверят на профпригодность, и если пройдёшь — попадёшь в наше подразделение. ЗП хорошее, миллионов не обещаю, но пользу приносить будешь и новую свою жизнь проживёшь хорошо. Одно условие у меня к тебе будет.

— Какое? — спросил он, усмехнувшись.

— Надо легенду поддерживать, что ты — не ты, а тот парень, которого я тебе сейчас в отражении камеры фронтального вида показывал.

— Чего показывал?

— Камеры фронтальной на телефоне. Сейчас они такие, — ответил я.

— Медоед, а как твоя контора называется? — уточнил он.

— ОЗЛ, это отдел при ФСБ. И ещё: врагов Родины сможешь убивать, если что?

— А кто будет назначать врагов Родины?

— Родина и будет назначать, голосами ответственных лиц, — произнёс я.

— Надо будет — буду, — жёстко ответил он.

— Ну тогда погоди, — произнёс я и позвал ИИ: — Тиммейт, подтверди для аналитиков потенциального вернувшегося и уточни, возможен ли перевод в отель ОЗЛ?

— С кем ты говоришь? — спросил прапорщик.

— С искусственным интеллектом, — ответил я.

— Ответ положительный, сейчас они свяжутся с медиками, и можно будет вести человека, — произнёс в моём ухе Тиммейт.

— Хорошо, — кивнул я. — Кто пел песню «Пять минут, пять минут» в «Карнавальной ночи»?

— Гурченко, — выдохнул больной. — А если я попробую сбежать?

— То больше я к тебе в палату не приду. Будешь в шашки играть с Богом Хаоса и космодесантником каким-нибудь. Ещё раз, Дмитриевич Николаевич, помощь ОЗЛ — это не обязаловка, вы можете и без нас жить не тужить, вот только шаг влево, шаг вправо — и этот мир снова тебя вернёт сюда. Поэтому я тебя буду называть именем твоего тела, а именно Алексеем. Привыкай.

Он хотел что-то возразить, но в этот момент дверь отворилась, и в палату, слегка запыхавшись, вошёл Сергей Владимирович. На лице его играла дежурная врачебная улыбка, но глаза его бегали — то на меня, то на «афганца».

— Ну что ж, — произнёс он, потирая руки. — Я крайне рад, что ваш разговор прошёл конструктивно. Крайне рад. Мы уже получили уведомление от ваших. Всё будет подготовлено к выписке в ближайшее время. Оформление документов — вопрос получаса, не больше.

И тут его телефон, лежавший в кармане халата, издал короткий, но очень мелодичный писк — уведомление о поступлении средств, судя по звуку.

Сергей Владимирович достал аппарат, глянул на экран, и лицо его буквально засияло, как у ребёнка, которому только что купили самый большой леденец в мире.

— Всё в полном порядке! — сказал он тоном — бодрым и певучим. — Алексея сейчас проводят, передадут вещи. Вы, товарищ младший лейтенант, можете быть спокойны.

— Благодарю, Сергей Владимирович, — кивнул я.

Мы вышли из палаты. Санитар Михаил уже ждал в коридоре с пакетом в руках — джинсы, простая серая футболка, потёртые кроссовки и телефон с кошельком. Алексей — я заставил себя называть его так — переоделся прямо в коридоре, не стесняясь ни санитара, ни меня. Тело у него было худое и жилистое, предыдущее сознание человека было далеко от спорта.

Мы двинулись к выходу. Сергей Владимирович шагал рядом со мной, чуть впереди.

— Сергей Владимирович, — спросил я вполголоса, пока Алексей отстал на пару шагов. — А сколько платит моя контора за вернувшегося?

Главврач покосился на меня поверх очков, усмехнулся и ответил, не скрывая:

— Миллион, если он социально адаптирован. Три — если переходит в ваш штат.

— Ну, — я кивнул на Алексея, который как раз споткнулся о порожек, — скорее всего, ждите ещё трёшку.

Сергей Владимирович довольно хмыкнул, и мы вышли на крыльцо.

У выхода он протянул мне руку. Пожал крепко, с чувством, словно прощался с родственником, который оставляет ему наследство.

— Всегда рад сотрудничеству, товарищ младший лейтенант, — произнёс он и удалился вглубь здания, на ходу снова доставая телефон и с любовью глядя на экран, где, видимо, красовалась та самая сумма.

На улице моросил дождь. Такой же, как утром, только теперь казалось, что он стал чуть теплее, словно Питер тоже выдохнул после сделанного дела.

Алексей вышел следом за мной. Остановился и поднял голову к серому небу, подставил лицо каплям и вдохнул воздух полной грудью.

— Питер, — сказал он тихо, и в голосе прорезалось что-то ностальгическое.

И его взгляд упал на мой серебристый Land Cruiser, который стоял у ограды, блестя мокрыми боками. Глаза у Алексея загорелись.

— Красивая машина, — выдохнул он. — Дай-ка я поведу.

— Исключено, — сказал я.

— Почему? Права у меня были. Категория «В» и «С». Я тягачи водил, БТРы, «Уралы».

— Потому, — я открыл дверь и кивнул на пассажирское сиденье, — дороги в 2003-м и дороги в 2025-м — это две большие разницы. Тут теперь столько знаков, камер и идиотов за рулём, что ты до первого перекрёстка кого-нибудь поцарапаешь.

Он сел и хлопнул дверью чуть сильнее, чем надо, — видимо, привык к старой армейской технике, где без усилия не закрывалось. А я завёл двигатель, и мы поехали.

Отель ОЗЛ встретил нас своей обычной серостью. Тот же Калининский район, те же склады и заброшенные цеха по соседству. Ворота открылись бесшумно, стоило мне притормозить у камеры.

Мы вышли. Алексей присвистнул, разглядывая здание.

— Похоже на тюрьму, — заметил он.

— Это «отель», — поправил я. — У нас свой сервис. В отличие от Москвы, тут не отравят.

Из дверей навстречу вышел Ярополк. Бритый, в чёрной тактической форме, с мечом на поясе и пистолетом в кобуре. Увидел меня — и вдруг отвесил поясной поклон. Низкий, почти до земли.

Я аж опешил. Алексей замер рядом, уставившись на это зрелище.

— Ничего себе, — произнёс Лёха, поворачиваясь ко мне. — Это у вас такое прям в уставе прописано?

— Ага, — усмехнулся я. — У сержантского состава — меч, а у офицеров ещё и щит дают. Слышал же про самурайский кодекс? Наш, суровее будет.

Алексей покосился на меч у пояса Ярополка, потом снова на меня.

— А этот меч у него на поясе — он броню режет? Ну, в смысле, это же будущее? Как у Люка Скайуокера?

Я ничего не ответил, и мы подошли к Ярополку, который уже разогнулся после поклона.

— Ярополк, — произнёс я. — Объясни мне, что за поклон у тебя был?

И он ответил на древнерусском. Благо Тиммейт был в кармане и тут же перевёл через наушник, шепча мне прямо в ухо, чтобы я мог понять слово в слово, а вот Алексей открыл рот, потому как у него Тиммейта не было:

— Рекли мне гласы верховодные, что ты аки княже теперече, по Руси всей один такой, е.

— Ярополк, номер для гостя приготовили? — спросил я, а Тиммейт из моих карманов перевёл, чем ещё раз удивил Лёху.

— И волшебой снабдили, — произнёс в ответ Ярополк, кивая.

— Интернет это называется, — произнёс я.

— Прости меня, княже, запамятовал я, но весть у меня есть: витязь Фома тебя просит в опочевальню свою!

— Младший лейтенант Медоед, это отделение для буйных, что ли? Или я контуженный, без рук, без ног в госпитале лежу и мне под наркотой это всё снится?

— Что речёт сей отрок козлобородый? — спросил у меня Ярополк.

— Нет, Лёх, к сожалению, ты не в госпитале и не в аду. А Ярополк такой же, как ты, только в общество ему нельзя, иначе в дурку заберут снова. — А потом обратился к Ярополку через Тиммейта: — Сей муж есть витязь, конный всадник и ратному делу обучен. Те кони, что стальные, и стрелами громовыми разят.

И, слыша перевод, уже к Тиммейту: — Ни хрена себе, как ты «механика-водителя БТРа» перевёл?

— Не благодари, княже, — ответил Тиммейт.

И все пошли по своим постам и маршрутам: Ярополк — провожать Лёху в комнату с «волшебой», которая позволяет через VPN-магию запускать сервисы бусурманские. Лёха попал в комнату с интернетом, душем и холодильником и регулярными связями с Вайнштейном и нашими психологами и кадровиками. А я потопал в опочивальню к витязю Фоме, что деньги казённые на скоморохов тратил и девок юродивых. У меня к этому витязю тоже вопросики были, конечно. К примеру: почему он хотел свою пятиэтажку землянкой сделать, судя по количеству тротила в сейфе…