На следующий день Мэри пошла домой вместе с Уной, захватив с собой пижаму смелого, современного фасона и туалетные принадлежности. Через порог она переступила довольно неуверенным шагом. Блестящая люстра свисала с потолка, почти доставая хрустальными нитями до волос Мэри.

Мэри вздрогнула.

– Да, тут всё выглядит очень старым, – попыталась приободрить её Уна. – Как будто тут гобелены должны на стенах висеть и прочие штуки из музеев. Но тут просторно. А ещё тут антикварные куклы.

– О да, – сглотнув, ответила Мэри. – Их тут правда много.

Она не объяснила, откуда узнала про них, и Уна предположила, что слухи об эксцентричных Смитах уже разнеслись по Найфли-Стайфлингу.

Она обрадовалась, когда Смиты поприветствовали Мэри словно давным-давно потерявшуюся племянницу, и Мать приготовила ей ужин из трёх блюд. Мэри, которая не стеснялась дерзить учителям, с Матерью и Отцом вела себя крайне вежливо и уважительно.

– Как вкусно, – словно автомат, повторяла она после каждого блюда, протирая рот салфеткой. Доев, она прокашлялась. – Уна говорит, что вы только недавно сюда переехали, миссис Смит. Вы знаете что-нибудь об истории этого дома?

– О, раньше тут до самой своей смерти жила кукольница, – ответила Мать, умело нарезая ростбиф. – И меня очень интересуют изобретения, которые она оставила. Но важнее всего нам сделать этот дом гостеприимным для Уны.

Она положила Уне большую порцию картофельного пюре.

– А как дела у твоей семьи, Мэри? Пять братьев и сестёр, боже мой!

После ужина Уна показала Мэри карусель и даже запустила её. Заиграла звонкая музыка. Мэри, как ни странно, не сразу согласилась, но всё-таки медленно обошла старинный механизм кругом и провела рукой по облупившейся краске и резным гривам.

– Волшебно, – выдохнула она. – И мистер Смит разрешает тебе помогать ему в работе? Красить её и прочее?

– Он разрешает мне что угодно с ней делать, если осторожно.

Уна обрадовалась, что Мэри не стала смеяться над каруселью; она любила её больше всего в «Копперлинсе». Отец попросил Уну помочь ему с починкой механизмов, и Уна с гордостью ловко чистила и полировала колёсики и шестерёнки, чтобы они работали более гладко. Некоторые пружины доставили ей немало головной боли, но она справилась.

– У тебя очень ловкие пальцы, – хвалил её Отец. – И острые глаза. Какое же ты чудо, юная Уна.

– Тебе просто невероятно повезло, – сказала Мэри. – Моих братьев и сестёр от этого было бы не оттащить. Тебе надо попросить у родителей пони, готова поспорить, они тебе его купят.

Мысль о пони, продирающемся через заросший сад, вызвала у Уны смех.

– Нам придётся держать его на третьем этаже.

– А что там вообще на третьем этаже? Туда, наверное, целая ярмарка с аттракционами влезет.

Потолок над ними заскрипел.

Девочки замолчали и переглянулись. Уна нарушила тишину нервным смешком.

– Наверное, это Мать, готовит для тебя спальню.

– Точно, – кивнула Мэри, и её напряжённые плечи немного расслабились. – Э-э… Может, на улицу выйдем? Хочу посмотреть на сад.

На улице Мэри явно развеселилась.

– Это же Арденский лес! – воскликнула она, раздвигая руками папоротники.

Уна даже забыла, что новую одежду надо беречь, и забралась на дерево, царапая ладони о кору и ветки. Она нашла брошенное птичье гнездо и аккуратно убрала его в карман пальто. Коллекция перьев и ракушек, к сожалению, сильно истощилась с тех пор, как она покинула маяк.

Вернувшись в дом, они обнаружили, что Мать положила на пол в комнате Уны запасной матрас и тёплое одеяло. Там они и устроились – ели сладости, играли в лудо[5], читали журналы, хихикали над фотографиями кинозвёзд.

Мэри взяла с собой любимую парадную одежду: платье с бахромой и скрученную повязку на голову, украшенную бисером и перьями. Она научила Уну танцевать, скрестив руки над коленями, и пела джазовые песни. Уне понравился джаз; то была волнующая, неистовая музыка. Музыка, лучившаяся жизнью.

Уна, в свою очередь, научила Мэри показывать своё имя семафорными сигналами. U – обе руки в стороны и вверх, N – наоборот, обе руки в стороны и вниз, A – как стрелки на часах, показывающие без двадцати семь. Мэри тут же превратила все эти сигналы в танцевальные движения.

– Представь, каково сейчас в Нью-Йорке и Голливуде! – нараспев проговорила Мэри. – Свет, камера, мотор! Когда я стану кинозвездой, я буду таинственной красоткой, в моём взгляде спрячутся тайны. Или, может быть, я буду играть в пьесах Шекспира, скажем, в «Буре». Там есть сцена с бурей, ты наверняка о них много знаешь. У вашего маяка случались жуткие кораблекрушения?

– Когда мы поддерживали огонь – нет, – с гордостью ответила Уна. – В основном надо было всё полировать и чистить, вовремя пополнять запасы масла и посменно дежурить. Папа никогда особенно не нуждался в сне.

– А гости у вас бывали?

– Каждые несколько месяцев приезжал начальник Морской комиссии. Всегда командовал, требовал строго соблюдать правила. Ещё однажды приехал стоматолог.

То было настоящее событие – стоматолог долго тыкал в зубы и дёсны Уны острыми инструментами. Она плакала горючими слезами, но в конце концов стоматолог объявил, что зубы у неё здоровые. После этого она всегда ужасно сочувствовала рыбам, попадающимся на крючок.

Но Мэри и слушать не желала о стоматологах.

Вместо этого Уна рассказала ей о Чудесном Хрустальном Сердце, как говорят – самом ярком маячном прожекторе из всех, что когда-либо сделали. По рассказам, передающимся в семьях смотрителей маяков Англси из поколения в поколение, это была специально изготовленная линза Френеля[6], маленькая, но достаточно мощная, чтобы поток света от неё уходил в океан на несколько миль. Кто-то говорил, что её создали знаменитые стеклодувы братья Чанс, люди, «спасшие миллионы судов», и Хрустальным Сердцем хотел владеть каждый смотритель маяка. Но, по иронии судьбы, оно погибло в кораблекрушении. По крайней мере, так говорят.

Девочки болтали и шептались, пока не уснули, слушая шум прибоя и ожидая дождя. На окнах появлялись солёные разводы, ветер бился в стёкла, а затем всё-таки полил дождь.

Ночью Уну кто-то растолкал.

– Хм-м? – промычала она.

– Я хочу домой, – шепнула Мэри.

Уна включила прикроватную лампу.

– Сейчас? Почему? – всё ещё не до конца придя в себя, спросила она.

Мэри уже натягивала пальто прямо на пижаму, дрожа всем телом, её лицо было бледным и напряжённым.

– Тут было… я услышала музыку. И что-то здесь увидела.

– Что увидела?

Когда глаза Уны привыкли к полумраку, она оглядела спальню, ожидая увидеть паука или мотылька. На улице шёл дождь, так что никаких теней в лунном свете быть не могло.

– Это было… – Мэри сглотнула. – Прости, Уна.

Она надела ботинки и сложила своё красивое платье.

– Я просто… не могу остаться.

– Но сейчас же ночь на дворе, – проговорила Уна срывающимся голосом. – И дождь идёт. Ты вся промокнешь, если пойдёшь домой.

– Возьму у вас зонтик или плащ. Мы не запираем входную дверь. Скажи родителям, что мне очень жаль, но просто сильно захотелось домой.

И Мэри поспешно спустилась на первый этаж. Поражённая Уна шла за ней по пятам.

– Я разбужу Мать и Отца. Приготовлю тебе горячего молока, или какао, или ещё что-нибудь.

– Нет. Нет, спасибо.

На глаза Уны навернулись слёзы. Новая подруга не выдержала даже одной ночи у неё дома.

Она открыла Мэри дверь, холодный дождь тут же хлестнул в лицо. Мэри, похоже, ничего не заметила; Уна была уверена, что та выбежала бы на улицу, даже если бы там свирепствовал буран или циклон.

Уна отчаянно взмолилась:

– Я останусь с тобой. Мы поспим на кухне или в гостиной. До рассвета всего несколько часов.

– Будь здесь осторожнее, Уна, – шепнула Мэри. А потом убежала в темноту, расплёскивая лужи.

Когда уставшая, расстроенная Уна вернулась в спальню, она не заметила ничего необычного – пока не посмотрела на прикроватный столик. Птичье гнездо, которое она аккуратно туда положила, исчезло.

* * *

Уна упрямо дожидалась Мэри у ворот школы. Ей ужасно хотелось с ней поговорить. Объяснять внезапное бегство подруги родителям было крайне неприятно. Особенно разочарована была Мать, хотя, конечно, она всячески постаралась это скрыть.

– Надеюсь, дело не в моей готовке, – пошутила она. – Бедная девочка, так затосковала по дому, когда в первый раз пошла в гости. Не нужно было вот так убегать в дождь; она могла погибнуть по дороге. Что теперь её родители о нас подумают?

Отец ничего не сказал, но сочувственно потрепал Уну по руке и протянул ей ещё один кусок тоста. Он, наверное, думал, что девочки на самом деле поссорились, и ей самой, пожалуй, хотелось, чтобы это действительно было так. Помириться с подругой после ссоры можно, но что делать, если она не может вынести даже одной ночи у тебя в гостях?

Перед школой Уна поискала пропавшее гнездо, предположив, что Мэри случайно смахнула его на пол, когда уходила. Но его нигде не было. Она перерыла весь гардероб, раскидав по полу постельное бельё и бормоча, что нельзя быть такой беспечной. В конце концов она свирепо сказала себе, что это просто гнездо, и попыталась прибраться в комнате до того, как Мать увидит весь этот беспорядок.

Мэри вбежала в ворота школы почти перед самым звонком.

– Мэри! Тебе лучше? – Уна тут же подошла к ней. – Твои родители не ругались, что ты так поздно пришла?

– Нет, они и не заметили ничего, – нервно засмеялась Мэри. – А зачем им ругаться? У меня дома полный тарарам, я же говорила. Но, надеюсь, твои родители ничего тебе не сказали. Ты ни в чём не виновата.

– Они… всё было нормально, – сказала Уна, борясь со смятением. – Я сказала, что тебе очень захотелось домой.

– А. Хорошо. Ну, значит, разобрались, да? – Мэри закинула портфель на плечо. – Ты математику сделала? Миссис Коуви очень строго проверяет уроки, она однажды заставила меня сто раз писать предложения, просто потому…

– Но, Мэри, что ты увидела?

– Ничего, – ответила Мэри, отводя глаза. – Пойдём, мы опоздаем.

На какое-то жуткое мгновение Уне показалось, что поведение Мэри – просто притворство, хитрый розыгрыш. В животе похолодело. Но нет, Мэри бы так не поступила. Уна вспомнила её широко раскрытые глаза, перепуганное лицо, пальто, которое она сначала надела наизнанку. Как она шептала о том, что увидела. О музыке.

Мэри коснулась руки Уны, и та подпрыгнула.

– Ты не виновата. Мне просто сейчас не очень хорошо, понимаешь?

Она выдавила улыбку.

Страхи Уны тут же развязались, как морские узлы. Она была готова развесить плакаты с благодарностью по всему Найфли-Стайфлингу. Мэри по-прежнему её подруга. Случилось некоторое недопонимание, но о нём можно забыть.