В тот день Уна вернулась домой рано, потому что бойлер в школьной котельной сломался и в классах стало ужасно холодно. Она открыла дверь и обрадовалась – в доме, казалось, было чуть теплее обычного. Увернувшись от свисающих нитей люстры, она пересекла холл, ожидая почувствовать в воздухе запах имбирных коврижек, или тостов с корицей, или фруктового пирога. Но, как ни странно, ничего из этого не было.

Уна прошла с портфелем на кухню. Там было чисто прибрано, горел огонь, стояли чайные приборы, но Матери не было. Решив, что она наверху, в своём кабинете, Уна спустилась в погреб, чтобы поискать Отца, но и его там не было.

Её сердце забилось чаще. Она торопливо взбежала на второй этаж, бросила портфель в своей комнате и прошла к кабинету Матери. Её не было ни там, ни в спальне Смитов. Куда они делись?

Уна враз похолодела. Она чувствовала себя одинокой и брошенной, и это чувство мешало ей думать. Ей показалось, что сам дом немало позабавила её тревога.

Изо всех сил сдерживая нарастающую панику, Уна уже собиралась бежать обратно вниз, но тут услышала скрип половиц наверху, на третьем этаже. А потом визг несмазанных дверных петель.

Кр-р-х. Бум.

Она уставилась на потолок, притворяясь, что на самом деле только что не подскочила от неожиданности и вообще не нервничает. Родители, должно быть, наверху. Она должна была это понять.

По крайней мере, она надеялась, что это родители.

Уна вышла на лестницу, ведущую на третий этаж. Её ноги двигались медленно и неохотно, и она прислушивалась очень внимательно, подпрыгивая каждый раз, когда слышала хоть какой-то звук.

На площадке появилась тень. Уна застыла на месте.

А потом она увидела слегка испачкавшуюся в пыли Мать, державшую в руке что-то похожее на детали от кукол. Мать вздрогнула, заметив девочку на лестнице.

– Уна! Боже, что ты делаешь дома так рано?

Вздохнув с облегчением, Уна всё объяснила. Мать с улыбкой извинилась, отвела её на первый этаж и начала так быстро сновать по кухне, словно Уна умирала с голоду.

– Бедняжка, а у меня для тебя даже ничего не готово! Мы с Хью собирали старые вещи на третьем этаже. Пожалуйста, не ходи туда, хорошо? Там так грязно и пыльно, и мы даже не уверены, безопасно ли. Вот, милая, выпей какао и расскажи, как прошёл день.

Уна была рада поговорить о школе, хотя, конечно, о неловком разговоре с Мэри она предпочла умолчать. Теперь она была уверена, что Мэри или ошиблась, или ей приснился очень реалистичный кошмар. А пропавшее птичье гнездо, наверное, упало в вещи Мэри, когда она торопливо собиралась.

Тем не менее беспокойство тяжёлым камнем лежало в животе. Уна не могла не задуматься. Пожалуй, всё-таки стоит осмотреть дом тщательнее. И доказать себе, что в «Копперлинсе» нечего бояться.

* * *

Уне было очень неловко, когда она тайком пробралась в кабинет, хотя Мать и не запрещала ей туда заходить. Это была низость, вполне ожидаемая от сироты из приюта.

К счастью, в кабинете было тихо. Куклы сидели на своих местах, разглядывая её стеклянными глазами.

По шее Уны побежали мурашки. Глубоко вдохнув, она стала осматривать внушительные ряды пахнущих плесенью книг, картины маслом на оклеенных коричневыми обоями стенах, крепкий мраморный камин. И двери, и половицы скрипели, за плинтусами шуршали мыши.

Уна быстро ушла из кабинета. Она решила, что снова возвращаться в свою комнату, на кухню или в погреб не нужно. Ещё сильнее чувствуя себя шпионкой, она прошла в спальню Смитов, но и там не нашлось ничего страшного или пугающего. Портрет на стене изображал старомодную пару с серьёзными лицами; они были настолько молоды, что трудно было поверить, что сейчас они стали солидными, надёжными Матерью и Отцом. Ещё в спальне были одежда, книги, несколько украшений и полированное овальное зеркало, за которым ничего не пряталось. Уна даже заглянула под кровать, но нашла там только пару тапочек и пыль. Все остальные комнаты на этом этаже были аккуратно, чисто прибраны и выглядели совершенно нормально.

Так что оставался только третий этаж.

Даже воздух на лестнице казался холодным и меланхоличным. Уна бывала на третьем этаже лишь один раз, когда её туда ненадолго сводил отец.

«Чего боишься, каракатица? – сказала она себе. – Почему скулишь при виде пыльных комнат? Тебя что, паутина теперь до слёз доводит? Ты же Вексфорд! Поддерживай огонь, чтоб тьму прогнать. Искры яркие, ты раньше спокойно сидела даже при штормах с трёхметровыми волнами».

Итак, наверх. Гостевые комнаты, тихие, заставленные накрытой мебелью. Потолки высокие до высокомерности, окна узкие и продолговатые. Любой звук отдавался эхом. Лампочки светили настолько тускло, что Уне пришлось раздвинуть плотные шторы, и из-за поднявшегося облака пыли она начала чихать. Коридоры были такими длинными, что по ним можно было устраивать забеги. Но она не решалась нарушать тишину даже слишком громким дыханием.

Ещё раз вдохнув застоявшегося воздуха, она вошла в одну из спален. Судя по облупившимся обоям, это когда-то была детская: выцветшие изображения голубого неба и птиц, цветов и деревьев. «Незабудка синяя», – подумала Уна. Было легко представить здесь кресло-качалку, колыбельные, лампы, треск огня в камине. На полу валялись игрушки, которые наверняка очень любил когда-то живший здесь ребёнок: юла, мягкий вязаный кролик, оловянные солдатики, кубики, зелёный резиновый мячик. Сейчас, впрочем, всё это выглядело грустно; то была пустота давно заброшенного места.

Уна осторожно закрыла дверь.

Возле другой двери она остановилась, положив руку на ручку, но не решаясь открыть. Узкая комнатка между спальнями, возможно – кладовка для мётел. Или, может быть, комната для няни или кормилицы, которая должна жить рядом с детской.

Из кладовки послышался шорох.

Уна отдёрнула руку, словно обжегшись, сердце колотилось. «Мыши. Крысы. Ты просто услышала, как они копошатся. Вот и всё».

– Уна! – позвала снизу Мать. – Где ты? Пора ужинать.

Уна была готова расцеловать Мать за то, что та вмешалась именно сейчас. Она бросилась вниз по лестнице с такой скоростью, словно была на маяке и папа секундомером замерял, как быстро она бежит.

За ужином Уна постаралась успокоиться и продемонстрировать аппетит. Она старательно глотала большие куски еды и изо всех сил следила за разговором своих новых родителей, обсуждавших погоду и картину, которую начала писать Мать («Скрытые таланты!» – сказала она Уне, подмигнув). Это был тот самый портрет новой семьи. Она была хорошей художницей и очень ловко управлялась с мягкими карандашами, которыми нарисовала себя, мужа и Уну.

Уне понравился наполовину законченный портрет, стоявший в столовой, но ей казалось, что её саму нарисовали непохоже. Слишком красивое платье, слишком аккуратная причёска, слишком пустое выражение лица. Но она ни за что не станет критиковать работу Матери.

Когда Мать аккуратно накрыла картину тканью, в столовой внезапно погас свет.

– Ой-ой! – воскликнул Отец, отодвигая кресло. – Такое бывает в дождь.

– Утомительно, – согласилась Мать. – К счастью, я запаслась свечами.

Она на ощупь дошла до буфета, нашла спички и зажгла три свечи. По кухне тут же заплясали тени, и Уна невольно сглотнула.

Она терпела темноту, пока не услышала тихий, жутко знакомый шорох прямо за стеной комнаты.

– Мы можем поиграть в карты? – выпалила она.

– Конечно, – ответила Мать. – Ты довольно бледна, милая. С тобой всё хорошо?

– О, да, – соврала Уна.

– Наверное, тебе стоит пойти поспать, – предложила Мать. В свете свечи она выглядела странно, словно вместо щёк у неё осталось пустое место.

Мысль о том, что придётся идти по лестнице в темноте, пугала Уну, но она не хотела, чтобы родители считали её забитым, беспомощным ребёнком.

– Наверное, стоит, – ответила она и зевнула.

– Тогда спокойной ночи, – ласково ответила Мать. – Осторожнее на лестнице.

Она не поцеловала Уну, но тепло в её улыбке было таким искренним, что Уна просияла.

Покинув родителей, Уна поднялась по лестнице, держась для уверенности за стену, осторожно наступая на каждую скрипучую ступеньку. Лестница ещё никогда не казалась настолько невозможно высокой. Когда она добралась до второго этажа, её спина была мокрой от пота; она доковыляла до своей комнаты и стала искать фонарик на каминной полке.

После пугающей минуты, которая, как показалось, длилась намного дольше, он нашёлся на прикроватном столике. Уна подняла его и включила, убеждая себя, что Мать, должно быть, просто переложила его, когда вытирала пыль. На позолоченном ручном зеркальце на комоде виднелся отпечаток пальца, хотя утром оно было совершенно чистым. Уна пригляделась. Это, наверное, отпечаток Отца или Матери, сказала она себе, но зеркальце всё равно дрожало в её руке. Она нашла платок и оттёрла отпечаток.

– Вот, – громко сказала Уна в тишине. – Так лучше.

Привычку к опрятности ей привили и на маяке, и в Доме. Особенно в этом постарался папа, который настаивал, что любая неаккуратно лежащая вещь может помешать вовремя взбежать по лестнице наверх, чтобы поддержать огонь. Уна всё аккуратно разложила и разгладила, потом поставила свой чемоданчик обратно к кровати.

Она где-то с полчаса читала при свете кособокой свечи. Глаза болели от усталости, но она не могла закрыть книгу, понимая, что после этого останется один на один с темнотой. Лишь когда веки уже настолько отяжелели, что сосредоточиться не получалось, она с неохотой отложила книгу. Уна положила фонарик на прикроватный столик, дважды щёлкнула выключателем, чтобы удостовериться, что батарейки работают, и задула свечу.

Ночью она проснулась, услышав музыку карусели.